Николай Цыгикало
Внутри квадрата падения
 
Рассказы о камчатском полигоне
 
 Часть 8. Работа по свечению.
 
В небе полночном,
В небе весеннем
Падали две звезды.
Падали звезды
С ярким свеченьем
В утренние сады.
 
И. Николаев.
 
 «Работаем по свечению!» - голос старшего лейтенанта Жиленко был спокойным, но немного громче и отчетливее, чем в обычном разговоре. Чувствовалось в его тембре затаённое внутреннее натяжение нервов, непроизвольно передававшееся мышцам гортани. Было два варианта: работать по времени и работать по свечению. Сегодня работаем по свечению.
 
 Мы стояли в ночном полумраке на плоской крыше двухэтажного технического здания. Настолько плоской, что по ней легко можно ходить и прогуливаться. Более того, она даже предназначена для этого. Вдоль крыши, на её покрытой рубероидом поверхности, был проложен широкий тротуар из струганных деревянных досок, сейчас чуть припорошенный снегом. Тротуар доходил до середины крыши и там заканчивался. За тротуаром продолжалось пространство крыши, не расчищенное от снега. Из смутно светлеющего там большого ровного сугроба поднималась в ночь пара небольших антенных мачт. Они похожи на стоящие вертикально нетолстые водопроводные трубы, укреплённые на тросах-растяжках. На дальнем конце крыши пряталась в черноте ещё одна небольшая антенна, высотой по плечо человеку, в виде двух перпендикулярных друг другу эллипсов. Это была антенна станции ПП СЕВ, приемного пункта системы единого времени. За краем крыши силуэтами угадывались последовательно: верхняя часть стоящей рядом со зданием ромашки антенного устройства «Жемчуг», за ней растворяющееся в дальнейшей ночи черное пятно березового леса с растущими там теми самыми несколькими экземплярами особо вкусной «кизиловой» рябины, уже знакомой нам с тобой, любезный читатель; и поверх черной полосы ночного леса прорисовывались очертания Шивелуча, вздымавшего свои снежные громады бледным далеким пятном.
 
 Прекрасен зимний ночной воздух. Самый лёгкий морозец царил в приземной атмосфере, и такой же лёгкий ветерок временами лениво протягивал по крыше, иногда задумываясь над чем-то встретившимся ему на пути, и тогда замиравший на несколько минут. Время шло к полуночи. Небо было чистым и прозрачным, и с него явственно светили, подмигивая, целые россыпи звёзд. Крупные звёзды горели яркими, переливающимися в морозной рефракции огоньками. Оранжевым помигиванием светился и поблёскивал в плече Ориона красный гигант Бетельгейзе. Сириус горел ниже, ближе к горизонту, своим красивым бело-голубым огнём. Звёзды поменьше рассыпались одиночно и группками по всему небосводу. Млечный путь тянулся через небо широкой взрыхлённой, как бы взлохмаченной светящейся полосой, и был хорошо видимым. Картина Вселенной завораживала, как огромная бездонная пропасть, раскинувшаяся над головами в бесконечности.
 
 Никакие огни на земле не мешали нам смотреть на звезды. Освещение крыши было выключено. Освещение территории вокруг здания тоже было отключено. Только местами по темноте пробивались слабые желтоватые пятна всяких второстепенных источников света. Но этой темноты вокруг не чувствовалось - свет звёзд падал на окружающие пространства и выявлял темнеющие предметы на фоне светлого снега, а изломанный массив Шивелуча отчётливо проступал в тёмном небе.
 
 Но старший лейтенант смотрел не на Шивелуч, а в противоположную сторону. Рядом с ним стоял боец в наушниках на голове и смотрел в том же направлении, что и старлей. При словах старшего лейтенанта боец кивнул, не меняя направления своего взгляда. Вплотную к бойцу возвышалась большая, выше человеческого роста, толстая вертикальная штуковина причудливой формы, расширяющаяся кверху и напоминавшая силуэтом то ли узкий гриб с вытянутой шляпкой, то ли толстую квадратную рогатку серо-голубого цвета. В верхней части рогатки наклонно торчало вперёд большое восьмигранное металлическое полено, заканчивающееся тёмной дырой и смахивающее на аппаратуру телевизионщиков, только побольше. Вся эта установка была плотно опутана множеством толстых, оплетённых металлической экранировкой кабелей и проводов, кое-где свисающих большими серебристыми эполетами, а на теле штуковины, разбросанные по нему, светились маленькие разноцветные огоньки. Провод от наушников бойца провисал вниз до колена и где-то там соединялся со штуковиной. Облик этого странного творения резко контрастировал с окружающими природными коллажами, спокойными и простыми, диссонируя с ними своей непонятной гипертехнической сложностью.
 
 Рядом, вдоль дощатого тротуара крыши, возвышался второй такой же объект, в точности повторяющий первый. Возле него в роли простого наблюдателя стоял я. Левее, ближе к краю крыши вдоль деревянной дорожки, совсем рядом с нами вздымались еще пара таких же агрегатов, и вплотную к одному из них стоял другой боец с наушниками на голове. Четыре установки, как четыре застывших обелиска, выстроились в ряд и помигивали своими крошечными огоньками на наружных панелях. Никто не разговаривал. Наши лица были развёрнуты влево, в сторону ближайшего торца крыши, поверх вереницы четырёх обелисков. Немного подняв головы, мы сосредоточенно осматривали россыпи звёздного мира, раскинувшегося над нами на сотни парсеков, словно сканируя взглядами эту часть небосвода, мерцающего далекими светилами.
 
 Взгляд переходил с одной звёздочки на другую, на третью, словно пытаясь что-то найти, задерживаясь на мгновение на видимых поярче искрах Вселенной. Одна из звёздочек привлекла взгляд. Кажется, или нет? Медленное, еле уловимое движение, медленнее летящего спутника на ночном небе, выделило эту звёздочку из окружающих мерцающих точек. Тусклого бело-голубого цвета, неяркая, она начала еле заметно смещаться относительно своих соседей. И одновременно с этим плавно стала расти её яркость. Спустя несколько секунд она уже сравнялась с самыми яркими звёздами неба. Движение её незаметно ускорилось, оставаясь таким же плавным. Она текла всё быстрее в океане звёзд. И продолжала разгораться - уже совсем ярко.
 
 «Начинаем! Каждый работает по появлению свечения!» - старший лейтенант последний раз отдаёт своё напоминание. И неспроста. Внутреннее эмоциональное напряжение достигает максимума. Началось. Бойцы в это время уже приникли к каким-то окулярам сбоку аппаратов и замерли неподвижно в застывших позах, не отрываясь от установок. Замечая это боковым зрением, мы со старшим лейтенантом продолжаем пристально осматривать зону неба, рождающую звёзды.
 
 Примерно там, где возникла первая звёздочка, взгляд уловил ещё одну начинающую ползти голубую точку. И ещё одну за ней следом. Эта пара ползущих в небе, разгорающихся звёзд значительно отстаёт от первой. А за ними появилась и словно повисла в небе ещё одна звёздочка. И ещё одна. И ещё! А вот сразу две новых звёздочки плавно проступили в небесной черноте, засветились и тихонько потянулись вслед за всеми.
 
 Первая звезда разгорелась до невообразимой яркости и быстро поплыла по небу, наклонно вниз, постепенно снижаясь. Цвет её стал ярко-жёлтым, ослепительным, словно это горит жёлтая сигнальная ракета. Несколько неярких искорок отстают от неё и сразу гаснут позади. Плавно сменив цвет на ярко-зеленый оттенок и тут же снова вернувшись в ослепительно жёлтый, она движется стремительно по прямой нисходящей линии прямо перед нами. Позади неё, чуть дальше в небе, так же наклонно летит отставшая пара, уже в виде ярко разгоревшихся маленьких сверкающих огней, похожих на огни салюта. За ними в черноте неба видна немного неравномерная линия огоньков, висящих, разгорающихся и убыстряющих свое движение. Их много. А подлетевшая пара огней сейчас проходит прямо перед нами, ярко освещая окрестности. Она похожа на два крошечных ослепительных клубка сияния. По снегу ползут множественные плотные тени от деревьев, быстро поворачиваясь и меняясь за несколько секунд. Каждое дерево, каждый фонарный столб внизу, каждая штанга мачты отбрасывают на снег одновременно несколько таких быстро ползущих теней. В это время первый летящий огонь давно потускнел и замедлился, превратившись в тусклую красноватую точку, медленно погасшую где-то неподалёку от горизонта. Вот и вторая, и третья огненные звёзды уже сильно убавили своё сияние, потускнели, замедлили свой бег и гаснут на горизонте. Но на их место приближаются всё новые и новые. Иногда по одной, иногда сразу по три, пролетая перед нами в ярком ослепительном свечении, одинаково окрашиваясь на мгновение в сочный зеленый цвет, и тут же меняя его обратно на жёлтый. Иногда отделяя на мгновение позади себя тусклые искры.
 
 Эта совершенно фантастическая, феерическая картина, протянувшаяся наискось через всё небо и непрерывно меняющаяся, всё длящаяся и длящаяся, разворачивается абсолютно беззвучно. Но тишины нет - её нарушают громкие, короткие завывающие звуки. Вжжик! Вжжик! Вжжик! Эти механические взвизгивания похожи на резко заводимую детскую юлу, на громкое жужжание игрушечного гоночного автомобиля. Вразнобой, но часто, сливаясь в нестройную, постоянно звучащую ленту звуков, они исходят от всех четырёх установок. Начались они в разное время, после того как первая огненная звезда разгорелась и стремительно поплыла через небо. Не смолкая и не останавливаясь, эти звуки сопровождают картину происходящего.
 
 Но вот последняя огненная точка замедлилась и потускнела, подошла к горизонту простой искрой, и погасла. Чуть раньше этого прекратилось резкое отрывистое жужжание. Наступила тишина. Больше в небе ничего нет. Секунды тянутся за секундами, проходит полминуты. Внезапно в черноте небосвода загорается крупная желтая звезда. Она возникает как-то быстро, почти сразу, не из тусклой голубой звездочки, а сама по себе. «Не снимаем!» - громко говорит старший лейтенант. Она другая - это видно сразу. Нету сверкающего сияния, но светится она здорово, каким-то большим красноватым огнём. Словно по небу летит смоляной факел. Быстро приближаясь, она удлиняется и напоминает комету с хвостом. В пространстве вокруг горящей жёлто-оранжевой головы кометы, высверкивают в ближнем окружении несколько крошечных мгновенных вспышек ослепительно белого цвета, словно засверкала сварка. Комета замедляется и вытягивается в абсолютно ровную линию оранжевых углей, вытянутых, как по нитке, и выстроенных по ранжиру: впереди самые крупные, в хвосте самые маленькие, просто искорки. Эта линия углей тоже замедляется, движется ещё пару-тройку секунд и, останавливаясь, плавно угасает высоко в небе. В черноте остался висеть недлинный зеленоватый след, отчётливо выделяющийся тусклым фосфоресцирующим свечением. Спустя десяток секунд он бледнеет, становится размытым, и перестаёт различаться.
 
 Присутствующие на крыше начинают глубоко дышать, периодически непроизвольно вздыхая с шумными долгими выдохами. Бойцы, снявши шапки, вытирают выступивший на лбу бисер пота. Лёгкий морозец завивает туманные локоны испарений над их головами. Зажигается освещение крыши, заливающее все жёлтым светом ламп. Тьма, непроницаемо чёрная, отбрасывается за ярко освещённые пределы и закрывает собой горизонт, небо и всё остальное.
 
 Вдруг тяжёлый, плотный и множественный громовой удар накатывает откуда-то издали. Этот грохот пришёл оттуда, где летели огни. Мощно и с надрывом ударил он по местности, и пошёл раскатами дальше по земле, тяжко ложась на всё, попадающееся на его пути. Отзвуки эха отозвались с разных сторон, отражаясь от складок рельефа. И, мгновенно затихая, исчезли в том направлении, куда ушёл гром.
 
 Это финальный аккорд. Всё. Мы покидаем освещённую площадку крыши и спускаемся вниз по прочной сварной лестнице с железными ступенями. Спектакль окончен. Finita la comedia.
 
 Фотокружок.
 
 Четыре больших штуковины, рядом с которыми мы стояли во время открывшегося нам зрелища, в обычное время закрыты плотными зелёными клеёнчатыми чехлами и охвачены стягивающими ремнями. Но сейчас штуковины участвовали в работе и были открыты взгляду во всей сложности своей технологической красоты. Словно плодовое тело гриба, поднимающегося над скрытой внизу грибницей, они выросли из сложных царств, на стыке оптики, электроники и точной механики. И, кстати, у них и в самом деле есть нижняя часть, расположенная под крышей, на втором этаже.
 
 Эти установки называются фототеодолиты. Толстая квадратная U-образная рогатка-опора высотой в рост человека, вверху которой между рожками сидит большое наклонное полено - это азимутальная монтировка, а само восьмигранное полено является оптической частью установки. Это по своей сути большой фотоаппарат. В самом деле большой - вся штуковина весит шесть центнеров. Как она работает, зачем она? Ответы несложны, и без лишних колебаний давайте коротко взглянём, что же это такое.
 
 Фотоаппарат как фотоаппарат. Пленка, правда, непривычно широка - двадцать четыре сантиметра шириной. Зато дырочки по краям пленки самые обычные, и если от края этой пленки отрезать полосу шириной под обычную кассету простого фотоаппарата, то обычный фотоаппарат отщёлкает её, не заметив разницы.
 
 Однако снимки, которые делает наш фотоаппарат, не совсем обычные. Стоит только внимательно посмотреть на кадр, и становятся видны его особенности. В центре кадра, занимая главную часть снимка, лежит квадрат размером восемнадцать на восемнадцать сантиметров, на котором и изображено то, что видит полено в свой большой глаз - в основном это небо, снизу видно линию горизонта. Приличное поле снимка!
 
 По всему снимку ровными рядами расположены тонкие, как волоски, крестики из коротких пересекающихся чёрточек. Такие ряды тонких крестиков мы всегда увидим на специальных фотоснимках. И на фотографиях в космосе, например, на снимках американцев на Луне, стоит только всмотреться. Такие же крестики покрывают и другие подобные снимки - разведснимки аэрофотосъемки, космические снимки территорий, технические снимки ядерных взрывов, и другие специальные снимки. Это так называемая сетка Готье, и служит она для определения угловых размеров объекта на снимке. Крестики называются реперами. Углы между центрами всех крестиков точно известны, и по тому, как помещается между ними объект, или насколько вылезает за тот или другой крестик-репер, всегда можно отсчитать его угловой размер на этом снимке.
 
 Парадоксально, однако, что угловой размер объектов в нашем случае совершенно никого не интересует и никому не нужен.
 
 Самые крайние крестики этой сетки Готье по углам снимка выделены особо, в кружочек; даже сами углы снимка здесь наискось обрезаны. Эти угловые крестики называются опорными реперами. Опорные они потому, что их положение точно отсчитано и измерено этим самым фототеодолитом - сколько градусов от направления на север ( это называется азимут ), и на сколько градусов они задраны вверх от горизонта ( высота над горизонтом называется «угол места» ). Потому монтировка штуковины и называется азимутальной: крутишь её вправо-влево по горизонту - она высчитывает угол азимута, на который аппарат повёрнут относительно направления на север. Задрал штуковину вверх - монтировка тут же измерит угол возвышения над горизонтом, или угол места. Потому это не просто фотоаппарат, а фототеодолит - раз отсчитывает углы, на которые повёрнута труба фотоаппарата по горизонту и вверх. Значения этих углов впечатываются в кадр сбоку от снимка, в виде кода. Если в поле снимка есть точка - например, звезда, или любая звёздочка какой другой природы, то на таком снимке можно легко определить её угловое положение: значения углов опорных концевых реперов сетки Готье вбиты тут же сбоку кадра в виде кода, и с помощью ближайших к звёздочке крестиков-реперов на снимке мы легко отсчитаем точный угол до неё - по вертикали и по горизонтали.
 
 Вот в чем собака зарыта! Эти снимки нужны не для определения угловых размеров объекта в кадре, а для точного отсчета углового положения звёздочки, снятой в кадре. Положения относительно севера и горизонта. Её азимута и её угла места - возвышения над горизонтом. Зачем же это? А если так сфотографировать звёздочку с трех разных площадок, разнесённых на камчатском просторе километров эдак на пятьдесят между собой, по углам большого треугольника, и знать точные расстояния между этими площадками - то по хитрой теореме синусов, которую знает каждый десятиклассник, вмиг определятся расстояния до звёздочки и её положение в пространстве: на какой высоте ( в километрах и метрах ) и над какой точкой земной поверхности она находилась в момент запечатления на этом снимке.
 
 Это здорово; но вдруг звёздочка не будет неподвижно позировать, а пролетит, стремительно прочертив пространство? Тогда и на снимке она прочертит линию своего движения. А какую точку этой линии брать? - ведь соседние точки сольются; линия сплошь состоит из слившихся точек. Делать нечего, линию надо разорвать. В объективе фотоаппарата непрерывно крутятся навстречу друг другу обтюраторы - два диска с большими окнами-прорезями. Окна-прорези то совмещаются и совпадают, и тогда прибор видит сквозь открывшуюся дыру; то снова расходятся, и тогда зрение прибора закрыто дисками. То видно в открывшееся поле зрения звёздочку, то не видно вообще ничего. Вместо сплошной линии движения звёздочки на снимке получается пунктир. Каждый край штриха пунктира есть точка - теперь их много, выбирай любую.
 
 Однако выбрать надо на разных снимках с трёх площадок одну и ту же точку, изображающую звёздочку в одно и то же мгновение. Остается узнать это мгновение. Для этого фототеодолит и запитывается временем, мировой шкалой, единой для всего мира. Станция ПП СЕВ заливает точное миллисекундное мировое время в фототеодолит по кабелю в виде электрических сигналов. И на поле снимка, сбоку от основного кадра, есть изображение текущего мирового времени с указанием десятых, сотых и тысячных долей секунды - миллисекунд. Мгновение времени, запечатлённое сбоку кадра, привязано к определённой точке пунктирного следа звёздочки на поле снимка.
 
 Теперь всё стало понятно. Выбрав одну и ту же мировую миллисекунду, одновременную для всех площадок с фототеодолитами, можно на трёх разных снимках определить точку-звёздочку для этого мгновения, и отсчитать азимуты и углы места, под которыми звёздочка была видна в снимках с каждой площадки в этот момент.
 
 Раз в секунду, или два раза в секунду, или четыре, смотря какой выбрана скорость перемотки, плёнка перематывается для нового кадра. Звук перемотки похож на резко заводимую детскую юлу, на громкое жужжание игрушечного гоночного автомобиля - «Вжжик!» Но что, если как раз во время перемотки со звёздочкой что-то произойдет? А плёнка в это время как раз перематывалась - как запечатлеть событие? Для этого работает пара фототеодолитов, а не один. Съёмка одним фототеодолитом точно совмещается с перемоткой пленки в другом. И наоборот. Для этого два фототеодолита объединяются в одну станцию, с большим центральным блоком этой станции, размером со стол, насыщенный всякими тумблерами, разъёмами, огоньками лампочек. Центральный блок станции размещён в аппаратной на втором этаже - это нижняя часть станции. А наверх, на крышу, станция, словно грибница, прорастает многочисленными кабелями в два своих плодовых тела, два гриба - фототеодолиты.
 
 Называется всё это фоторегистрирующая станция, или, сокращенно, ФРС. То, во что мы с вами только что заглянули, гордо именуется ФРС-2 с чисто лесным, камчатским названием «Дятел».
 
 Остаётся добавить недостающие детали. Плёнка обладает огромной чувствительностью, тысячу пятьсот - тысячу семьсот единиц. Это значит, что если в чёрной-чёрной комнате… чёрной-чёрной ночью… на мгновение показать этой плёнке циферблат наручных часов с фосфоресцирующими стрелками из самого дальнего угла комнаты, просто приподняв рукав над часами и сразу опустив его обратно, плёнка будет безнадёжно засвечена. Снимки Шивелуча в самую тёмную ночь с крыши здания выглядят как совершенно дневные фотографии - яркий белый снег, чётко прочерченные ветки леса, белая громада Шивелуча, слоистые облака на небосклоне. Поэтому при съёмке в более светлое время применяют мощные затемняющие светофильтры. Такая чувствительность нужна, конечно, для возможности запечатлеть даже очень слабые звёздочки.
 
 Точный угол установки фототеодолита легче и обеспечить, и измерить в определённых, жестко фиксированных положениях: десять градусов, двадцать градусов, шестьдесят градусов... Поэтому заранее, еще до звёздочки, фототеодолиты выставляются на определённый фиксированный угол, с полем зрения в желаемом направлении. Одна станция может смотреть обоими глазами фототеодолитов в одну часть неба, другая - в соседнюю. В итоге две станции могут охватывать широкую часть панорамы обзора. Те, кто руководят звёздочками, заранее долго и тщательно, с использованием большого количества молотого кофе и многих кофейных чашек, гадают на кофейной гуще - какими и как увидятся звёздочки для площадки в болотах, а какими - для площадки на горных отрогах. Шучу! - это вычисляется на компьютерах баллистического обеспечения. Они заранее подсказывают, в каком направлении выставить там и там приборы, чтобы увидеть более важные, интересные, или необходимые моменты в звёздочковых бегах.
 
 После финального аккорда и занавеса большая кассета с фотоплёнкой отстыковывается от фототеодолита и спускается на первый этаж в фотолабораторию, на обработку плёнки: извлечение, проявление, соответствующий учёт (вся отснятая плёнка совершенно секретная ), подготовку к отправке на «двадцатку». В конце концов, тщательно изучают и измеряют снимки и устанавливают точные координаты положений звёздочки в пространстве в многочисленные моменты времени. С высокой точностью - ошибка всего шесть метров на удалении звёздочки в пятьдесят километров. Зная длину пути между двумя положениями в пространстве и время на этот путь, можно определить скорость звездочки. А зная разницу скорости на двух соседних отрезках пути, можно определить и ускорение звёздочки - при торможении или разгоне. Таким образом, фоторегистрация позволяет делать две основных вещи: первая - определять издалека параметры движения звёздочки, то есть координаты в пространстве, скорость и ускорение в любой момент движения. И вторая - регистрировать события, если со звёздочкой что-то происходит. Например, отделилась искорка: сразу ясно, в какой точке пространства это было, на какой высоте, при какой скорости и перегрузке, то есть с наступлением каких условий. Или звёздочка вдруг ярчайше сверкнула на всё небо и перестала существовать. Мало ли, что бывает со звёздочками. Это загадочный, разнообразный и чудной народец.
 
 Квадрат не Малевича.
 
 Итак, любезный мой читатель,
 Сколь ни городишь огород -
 Озвучить внятно суть занятий
 Приходит в повести черед.
 Так ступим же без колебаний
 В страну ракетных испытаний.
 
 Совсем рядом с нами, на расстоянии двух десятков километров к северо-востоку, посреди той протяжённой низменности, дальше выходящей к океану, о которой мы уже не раз упоминали, лежит особая область суши - район падения боеголовок межконтинентальных баллистических ракет.
 
 Он представляет собой ничем не отличающуюся от остального ландшафта местность - болотистые понижения, обычные, без топей и трясин; местами тундра, лужайки, поросшие высокою в июле травой; кое-где небольшие повышения с кустарничками, местами лесок из того же самого березняка, рябин, ольхи. Зимой всё это покрыто двухметровым (к концу весны четырёхметровым) слоем снегов и бесчисленными заячьими тропками, а летом звенят комары и бесшумно налипает мошка, зреет сизыми полянами голубика. Район имеет вид квадрата со сторонами сорок километров каждая. Так что когда пишут в сообщениях - «головная часть ракеты достигла заданного квадрата» - то про головную часть это, конечно, ерунда, как мы уже знаем, ибо она давно разделилась на много частей ещё там, сразу после разгона; а вот про квадрат не журналистская изжёванная метафора, а буквально.
 
 Снаружи этого квадрата большим треугольником расположены измерительные пункты. Почему треугольником? Это мы уже знаем - чтобы можно было по съёмке процесса падения с разных, далеко разнесённых точек, измерить параметры полёта боеголовок: точка в пространстве однозначно определяется тремя координатами, потому что такую размерность - три измерения - имеет само наше пространство. Длина, ширина, высота. Или азимут, угол места, и удаление - расстояние по прямой до объекта. Или широта, долгота, и высота. Все эти, и многие другие наборы из трёх значений есть три пространственных координаты. Численные значения этих координат - два, восемь, сто четырнадцать или триста восемьдесят три - вычисляются по результатам измерений. Измерений чего? - а что доступно для измерений данным методом. Чтобы по результатам этих измерений можно было вычислить координаты точки, то есть её положение в пространстве. Для определения трёх координат надо иметь не менее трёх разных наборов измерений, с трёх разных наблюдательных площадок, разнесённых на плоскости земной поверхности. Можно построить площадок и больше - вдруг данные с одной площадки наблюдений по разным причинам окажутся непригодными? Или их не будет вовсе - плохие метеоусловия, отказ аппаратуры, или энергоснабжения, или пожар, не приведи бог; или измеренные данные по пути будут утеряны для обработки. Утеряны тысячей способов, от катастрофы вертолёта и диверсии врага до ошибки обработки в центре; да мало ли что может произойти в нашем богатом на события и происшествия мире.
 
 Поэтому вокруг квадрата падения со сторонами сорок километров были расположены три наблюдательных площадки поближе, образуя внутренний треугольник, охватывающий квадрат падения, и три площадки наблюдений подальше, образуя внешний треугольник. В дальнейшем одни площадки закрывались, другие строились и открывались, по мере улучшения мест расположения и возникновения всяких задач. Поскольку эти площадки предназначаются для проведения наблюдений, измерений и фиксирования того, что они могут измерять и фиксировать, эти площадки так и называются - измерительные пункты, или сокращенно ИП. Если подробнее, то их несколько видов - просто ИП, измерительный пункт, или ОИП - отдельный измерительный пункт, или ДИП - дополнительный измерительный пункт; но в эти подробности мы не будем вдаваться в силу их несущественности для нас. Чтобы все измерительные пункты как-то отличать, у каждого есть свой номер. Все измерительные пункты без исключения - это военные объекты, небольшие городки или посёлочки, имеющие, как каждый отдельный живой организм, полный набор жизненно необходимых систем и элементов: жилые здания, казарму для солдат, водопровод и электроснабжение, столовую с пекарней и складом продовольствия, медпункт, автомашины. И технические объекты, проводящие те самые измерения, ради которых и существует пункт. Ах да, ну и плац, конечно, для маршировки солдат - без него никак.
 
 Затронув тему названий, самое время перейти на принятый у испытателей язык. Этот метаязык своеобразен и порождается от слияния двух больших течений - технологии и секретности. Ни в разговорах, ни в документах вы никогда не встретите слов «межконтинентальная баллистическая ракета», или даже просто «ракета». А что? Ну, нечто, сделанное человеком. От самых ранних каменных орудий, плоских галек из Олдувайского ущелья, с одним лишь острым сколом, изготовлявшихся полтора миллиона лет назад, до Большого адронного коллайдера под Женевой - всё это сделано человеком. Посему - изделие. Только «изделие», и никак иначе, называется ракета во всей ракетной области. Боеголовки баллистической ракеты пишутся и озвучиваются не иначе как «боевые блоки». Сам квадрат падения именуется «боевое поле». А наблюдения и измерения процессов полёта, в которых принимает участие измерительный пункт, называются боевой работой. Достижение любыми частями ракеты района падения называется приходом в район падения. Различные непонятные устройства широчайшего разнообразия называются спецтехникой, спецгрузами, и т.п. Углубляться в метаязык мы не будем, ибо далее начинается насыщающий его разнообразный местный сленг, разделяющийся на элементы чисто испытательные, вроде «голова» вместо головной части, «промыслы» вместо представителей промышленности, и общеармейские, вроде «борт» вместо самолёта или вертолёта, «на гусянках» вместо «на гусеничном транспорте», и так далее. Так или иначе, этот метаязык несложен, понятен, и говорящие и пишущие на его вариациях обычно просто не замечают этого, бойко и машинально используя его для простоты, удобства и скорости.
 
 Все измерительные пункты подчиняются и управляются из командного центра полигона в Ключах. Он взаимодействует с людьми и организациями, планирующими очередной пуск, производящими его, и им отправляет результаты нашей с ними общей работы. Не все измерительные пункты непременно участвуют в каждой боевой работе. Бывает, что одни пункты работают по данному пуску, а другие в этом пуске не задействованы. А бывает и промежуточное состояние, когда часть измерительных станций пункта работает, а другая нет. Например, в случае внезапно опустившегося плотного тумана или сильного снежного заряда оптические средства, знакомые нам фоторегистрирующие станции ФРС-2, могут получить команду «отбой», в то время как боеголовки широким размашистым жестом ракеты уже разбросаны по своим тропинкам и весело стремятся к нам.
 
 Вернёмся вместе с ними к квадрату падения. Сторона квадрата в сорок километров - это много или мало? Первоначально, когда создавалась первая в мире межконтинентальная ракета Р-7, её головная часть была моноблочной - не разделялась ни на какие составляющие и элементы. Не было ступени разведения, не было разнообразных средств преодоления противоракетной обороны противника, потому что и самой этой противоракетной обороны не было, в свою очередь из-за отсутствия того, против чего следовало обороняться. Не было ещё ничего. В головной части первой межконтинентальной ракеты размещался термоядерный заряд, тоже самый первый. За четыре года, прошедших со взрыва первого водородного устройства (не оружия пока, а большой экспериментальной взрывной установки) до первого пуска ракеты, это взрывное устройство существенно доработали, до возможности впихнуть его в головную часть, сделав таким образом оружием. В те времена именно головная часть, сокращенно ГЧ, прибывала в район падения, и это было верно буквально; потом на долгие годы сохранилось с этой ракетно-первобытной эпохи выражение «прибытие ГЧ на полигон», «работали по ГЧ», хотя то, что прилетало и с чем работали, уже давно не являлось головной частью как таковой. Но - «Привычка свыше нам дана, замена счастию она», как писал Александр Сергеевич.
 
 Отклонение тогдашних точек падения от назначенной точки цели измерялось километрами; даже при больших, в несколько километров, неточностях первых на Земле испытательных наведений головной части всё это вполне умещалось в такой большой, сорокакилометровый квадрат. Наведением называется совмещение линии движения с точкой цели. С развитием ракет точность наведения потихоньку росла, и территория квадрата оставалась тем более достаточной. Но вот появились первые разделяющиеся головные части. Первоначально их боеголовки не наводились индивидуально, были немногочисленны, обычно штуки три, и хаотично падали просто по квадрату. Это была эра прицеливания по большим городам - главным целям тогдашнего времени, наследующая массированные бомбардировки Дрездена и Токио, в каждой из которых погибало больше людей, чем в атомных ударах по Японии. Размеры таких больших городов, по крайней мере их населённой зоны с целевой плотностью жильцов и объектов для разрушения, по которым имело смысл бросать боеголовки, составляли с десяток километров в поперечнике. По такому пятну размером в десяток километров и запускались три отделяющихся боеголовки, более-менее равномерно распределявшиеся по этой площади. Пятно удара размером в десяток - полтора десятка километров вполне помещалось в наш сорокакилометровый квадрат, который, возможно, и чертился с запасом, с дальновидным предвидением появления новых методов нанесения удара.
 
 Но никто из чертивших наш квадрат на проекте не мог предсказать тогда, каковы будут возможности и характеристики новых поколений ракет с другими принципами наведения. Можно ли ударить одной ракетой по разным городам? Не по Токио и Иокогаме, давно слившихся краями и имеющих общую сетку метро, а по городам на расстоянии двадцать, тридцать, сорок километров друг от друга?
 
 А сто километров между целями - ? Насколько протяжённую площадь можно охватить ударом одной ракеты? Насколько широка пятерня, наносящая удар? Сколь далеко можно развести боеголовки друг от друга? Можно ли одной ракетой охватить сразу север, юг, запад и восток одного штата? Штаты, конечно, разные по размеру - есть и крошечные. В принципе, просто раскидать боеголовки можно очень широко. Но нужно выполнять при этом условие прицельности каждой боеголовки. Именно в этом заключается эффективность оружия, как целенаправленного средства поражения. Меч, которым нельзя нанести удар в нужное место, неуправляемый меч - это уже не оружие.
 
 Дальность и параметры максимального разведения боеголовок при сохранении, или приемлемом, допустимом снижении точности (с точки зрения выполнения и в этом случае боевой задачи) - секретная тайна. Это, помимо собственно ядерной части, второй пик секретов ракетного оружия. А с точки зрения последовательности событий - первый, ибо происходит раньше подрыва. Это важнейшая составляющая боевых возможностей ракеты, её эффективности и весомости как средства поражения, как оружия. Вот почему обычный гражданин никогда не увидит той картины летящих звёздочек, с которой началась эта часть нашего рассказа. В самом деле, все мы видели тысячи фотографий самых разных пусков разных баллистических ракет, в журналах и газетах; кто читает иностранную прессу или литературу - там этих картин тоже полно. По телевидению в новостях на любых каналах и в передачах нам время от времени демонстрируют красивый, со столбами огня и дыма, запуск баллистических ракет, и наших, и не наших - из шахт, с мобильных колесных машин, с подлодок.
 
 Однако ни в телепередаче, ни в фильме, не покажут вам картину входа боеголовок в атмосферу. Ни наших, ни не наших. Не замечали? Почти никогда. За очень редкими исключениями. Разве что сейчас, при всех возможностях нашей эпохи, можно отыскать в сети пару коротких несанкционированных роликов. Тайна!
 
 И всё же можно верно предположить, что разведение с индивидуальным прицеливанием баллистических боеголовок современных ракет лежит в пределах от пятидесяти до ста километров, в отдельных случаях чуть больше, до ста двадцати-ста пятидесяти. Для таких больших расстояний между точками целей наш сорокакилометровый квадрат явно маловат. Но это не страшно и не критично. Современные методы испытаний позволяют многое. Ядерные взрывы, к примеру, ни наша страна, ни Америка не производят - но это не значит, что не производятся испытания зарядов. Проводятся докритические взрывы, когда испытывается весь начальный комплекс процессов и явлений взрыва, но без выхода на полноценное выделение энергии, написанное на этикетке атомного заряда. Если начало, сложное, насыщенное начало, прошло как надо - то и остальное гарантированное пройдёт по такому-то пути. Так и с ракетами - можно развести боеголовки на треть, просто сократив элементы процесса разведения, всё измерив и вычислив прогноз полного разведения. И это, в общем, решает задачу.
 
 Тем более что остается ещё один важный момент - максимальная дальность.
 
 Как мы помним, максимальные дальности межконтинентальных ракет лежат обычно за пределами десяти тысяч километров. Исключения составляют либо случаи очень большого нагружения головной части тяжёлыми боеголовками, сокращающими дальность полета, либо некоторые (но не все) ракеты подводных лодок, габариты которых ограничены размерами самих лодок и не позволяют вместить достаточно топлива для полета за десяток тысяч километров. Между тем расстояние до нашего квадрата от основных стартовых полигонов - космодромов Байконур, Плесецк и Капустин Яр, стартовых районов в Баренцевом и Белом морях, позиционных районах под Татищево и Домбаровкой - составляет пять-шесть тысяч километров с небольшим. Не более семи тысяч.
 
 Крошечная оговорка про расстояние. Мы живем на покатой, выпуклой поверхности Земли. Помните классическое у Маяковского? -
 
 Можно
 убедиться,
 что земля поката -
 Сядь
 на собственные ягодицы
 и катись!
 
 Когда мы говорим о расстоянии между точкой пуска и точкой падения - что мы имеем виду? Самое короткое расстояние между двумя точками поверхности Земли? Это будет оно, если проколоть напрямую по этим точкам Земной шар, как глобус спицей. Но ведь боеголовка проходит между этими точками другим путём, над ними. Длину траектории в пространстве, которую методично, секунда за секундой, прочерчивает боеголовка в ходе полёта? Но она уходит далеко в космос по высоченному эллипсу, который тоже может быть разным, может пролегать и выше, и ниже в космической безбрежности. Это длина полётной траектории, но никак не расстояние между точками пуска и падения. Тогда третий вариант: кратчайшее расстояние между точками Земли, проведенное по этой самой поверхности Земли. Прочерченное на глобусе.
 
 Позвольте один раз в этом вольном изложении привести точное понятие - ведь мы говорим о точности ракет. Непроизвольно хочется и точно понимать то, что мы произносим или имеем в виду. Для любого тела, будь то земной шар или яблоко, арбуз или вытянутая туркменская дыня, сложной формы ваза для цветов или большой спиральный бур для сверления водонапорной скважины на дачном участке - можно провести на поверхности этого тела линию наименьшей длины между двумя точками. Кратчайшую. Какая бы она ни оказалась, она нарисована на поверхности и имеет минимальную длину. Называется она ор-то-дро-ми-я. Ортодромия. Звучит раскатисто, как ракетный старт, но ничего, можно привыкнуть. От греческого «дромос» - «коридор», «проход». Отсюда же и аэродром, и ипподром, и космодром с танкодромом. У археологов дромос - это входной коридор в погребальную камеру. Ортодромия. Для Земли эта линия проводится по мысленно очищенной от выступов рельефа поверхности - по океанам как есть, а вот Гималаи своими реальными подъемами и спусками дальность не увеличивают. Их, чуть изогнуто, протыкаем насквозь вдоль основания - все же маленький элемент от первого способа ( проколоть земной шар ) тут ужился в укромном горном уголке. Между точками экватора ортодромия будет куском самого экватора. Между полюсами - половиной меридиана, хоть той, хоть этой, любой на выбор. Между точками на одном меридиане, одна южнее другой - куском меридиана между ними. Дальность вдоль этой ортодромии, или по этой ортодромии, называется ортодромная дальность. Именно она и является той дальностью, которая подразумевается и исчисляется для баллистической ракеты, используется в международных договорах, и указывается в оперативной информации при пуске хоть баллистической, хоть космической ракеты: секунда шестьдесят вторая, высота такая-то, удаление ( до ракеты через пространство по прямой, какою пробегает к ней луч радара ) столько-то километров, ортодромная дальность такая-то.
 
 Так вот оставшийся момент - максимальная дальность ракеты. Для неё наш квадрат явно слишком близок к районам пусков. Зачем, собственно, так далеко запускать, на эту максимальную дальность? Тут два важных момента. Во-первых, это работа всей ракеты до полного опустошения топлива, самая долгая - хватит ли стойкости всех агрегатов ракеты всё это выдержать до конца? Не прогорит ли двигатель в последние секунды наибольшей длительности своей работы? Во-вторых, чем дальше бросаем, тем дольше полет, дольше дрейф боеголовок в стороны от целевой тропинки, больше накапливается смещений за полет, отсюда меньше точность попадания. Поэтому точность наведения боеголовок ракеты всегда указывается для максимальной дальности - если, конечно, это не лукавая подача надёрганных из разных мест цифирей для несведущих журналистов.
 
 И поэтому испытания межконтинентальных ракет на максимальную дальность всё же изредка проводятся. Для Байконура или Плесецка это немного больший квадрат, лежащий далеко в Тихом океане, к северо-западу от Гавайских островов. И при таких пусках нашу Камчатку с сорокакилометровым квадратом боеголовки проходят далеко в космосе, уходя в океанические дали. Там они падают в сочную лазурь тёплых субэкваториальных вод, в окружении наших измерительных кораблей. И на радость другим интересующимся, чьи корабли и самолёты со спецтехникой так же тщательно, в тесном соседстве с нашими кораблями, проводят измерения нашей боевой работы.
 
 Наш же квадрат напичкан всякими устройствами, вроде звуковых и сейсмических датчиков, радиопередатчиков, ядерных источников питания к ним, похожих на ребристые алюминиевые чемоданы, и многими всякими другими устройствами. Он засыпан бесчисленными, но в основном невидимыми уже фрагментами боеголовок и ступеней разведения, большинство из которых давно затянуто грунтом, травой и листвой. Поверхность его облагорожена тысячами больших многометровых воронок от падения и взрыва боеголовок, большинство из которых тоже уже затянулись и малозаметны, некоторые залиты водой и похожи на маленькие озерца, но есть и устойчивые долгоживущие ямы. Общее число упавших в квадрат боеголовок движется к шести тысячам. В нем всё так же расположены сотни разных точек прицеливания, точно привязанных топографически, и их координаты вводятся в полётные задания запускаемых сюда ракет. И все так же удивлённо жужжат над равниной комары, когда их вдруг сдувает не привычным ветерком, а мощной баллистической волной, ложащейся на местность позади боеголовки.
 
 Небесные танцы.
 
 Нет на Земле более величественного полотна, чем небо. Нет на Земле по-настоящему бездонного, безбрежного и бесконечного океана. Лишь небо, лежащее над земными пределами, превосходит всё, что есть на Земле. Там, в волшебном верхнем мире, чудеса следуют за чудесами, и легко понять монголов, поклонявшихся великому Тэнгри. Там огромные огнедышащие драконы с ужасающим рёвом, сотрясая окрестности, вздымаются в вечную черноту. Там юркие коньки-горбунки о четырёх ногах с копытами сопел мчатся рядом со звёздами со сказочной быстротой, ничем не сдерживаемые, словно мысль, и несут своих седоков. Оттуда, из просторов небесной бездны, врываются в земной мир маленькие карлики в длинных острых колпаках, обладающие невиданной, невообразимой мощью, описать которую не в силах ни один сказочник. И исчезают в мгновение ока целые царства по их мановению. Удивительный бег этих карликов через небо всегда необычен, он притягивает взгляд, завораживает, и каждый раз рисует всё новые картины красочных зрелищ, разворачивающихся в небесных ландшафтах, иногда в бездонной прозрачности, иногда в тонких полях бледных облачных слоёв.
 
 Первый раз это случилось увидеть летним днём, при солнечном свете и безоблачном голубом небе. Как новичку, небо не показало сразу всей обычной полноты феерии, а лишь дало познакомиться и потренировать глаз. Была вторая половина дня. Мы стояли на крыше и смотрели в голубой купол небосвода. Никаких предварительных явлений и возникновений не было. Внезапно в воздухе плавно показалась, словно на глазах сгустилась из него, яркая точка. Она тут же засветилась сверкающим огнем желто-белого цвета и быстро наклонно покатилась по небу, точь-в-точь словно катящаяся вниз включённая электрическая лампочка. Больше ни с чем сравнить это было нельзя - зато быстро покатившаяся электрическая лампочка представилась так явственно, словно это она и была. Сильнее всего поражала какая-то неестественная быстрота этого качения - будто и впрямь горящая лампочка сравнительно недалеко скатилась по невидимой наклонной доске. Потому что в небе так не летают. В нём плывут, ползут, проносятся, но не скатываются столь легко. Прокатившись за пять-шесть секунд в нижнюю часть горизонта, лампочка плавно погасла. За лампочкой остался тонкий нитеобразный белый след, не похожий на раздувающийся плотными барашками инверсионный след самолёта. Этот нитевидный след искривился в нескольких местах и вскоре исчез, размытый воздухом. Прокатилась лампочка - и всё. Не было тусклых звёздочек, медленных движений, постепенных разгораний - всё это осталось скрытым за занавесом дневной атмосферы и солнечного освещения.
 
 Но и это оказалось не самым минимальным зрелищем. В такой же солнечный день с синевой чистого неба проводилась работа с патриархом - древним, еще королёвским изделием, с моноблочной головной частью, то есть головная часть и была одной боеголовкой. Необычность полёта патриарха сопровождалась и необычным антуражем. Единственный раз за все работы было дано предупреждение о возможном падении этой головной части непосредственно по нам, в район нашего измерительного пункта. Видно, опасались уже немощи патриарха и его дряхлых органов, побаивались, что от старости шаги его могут быть нетвёрдыми и не верными. Поэтому операторов фоторегистрирующих станций, тех самых бойцов на крыше, что стояли у фототеодолитов, проинструктировали о возможности подачи команды «Ложись!». По команде «Ложись» оператор должен был немедленно бросить всякую работу и скорчиться за корпусом фототеодолита, прикрывшись им и закрыв голову двумя руками. Вставать из этого положения бойцы могли только после команды «Отбой!». В назначенное время мы всматривались в небо. Телеметрия с этой моноблочной части не поступала - видно, незачем уже было ставить туда аппаратуру. Ожидание, как всегда, было напряжённым. Тем более что внутренне все готовились к возможным ужасам вроде дождя несущихся небесных обломков, обдающих нас с ног до головы, и от которого мы должны были прикрывать голову руками. Такой романтики нам испытывать ещё не приходилось.
 
 Однако в действительности все вышло в полном минимализме. Глубоко в небе, совсем не там где обычно, слева с северо-запада, а дальше к Шивелучу, в непривычно далекой высоте прочертился маленький белый штришок. Он был почти вертикальным, очень далеким и прорисовался всего за пару-тройку секунд - штрих и есть штрих. Середина его была еле заметно толще нитевидных концов. Повисев в небе, он постепенно и довольно быстро растворился в синеве.
 
 Зато днём было отлично видны толстые белые следы от входа в атмосферу сгорающих и разрушающихся ступеней разведения.
 
 Иногда дневные работы бывали достаточно своеобразны. Интересно выглядели они в условиях плотных слоистых облаков, лежавших в среднем ярусе с нижней кромкой на высоте тысяч трёх метров, плотной и ровной. Снизу она представлялась совершенно ровной поверхностью серой ваты или густого крахмального клейстера. Было пасмурно, тихо и серо, солнце сквозь эти облака не пробивалось, видимо, закрываемое мощными верхними эшелонами облаков. Поскольку нижний ярус, первые пару километров высоты, был чист и прозрачен, фоторегистрирующие станции работали. Картина выглядела интересной. В полной тишине, как и всегда, из серой пелены нижней кромки внезапно и мгновенно выпадали в разных местах панорамы маленькие, ярко сверкающие жёлтые огни, по совершенно прямым коротким отрезкам одинакового наклона. Быстро пробегая к земле оставшийся отрезок, эти огненные цыплята тормозились и почти гасли у горизонта. Стремительность и внезапность, с которой они выпадали из облаков и появлялись над серой, пасмурной местностью, делала их похожими на внезапно выдвигавшиеся оттуда солнечные лучи. Это была картина наиболее быстрого возникновения свечения - мгновенного при выпадении из плотного облачного слоя.
 
 Ещё красивее случаются вечерние или ночные танцы с тонкими полупрозрачными покрывалами. Для этого нужна спокойная атмосфера и тонкая высокослоистая облачность, по латыни называющаяся «альтостратус». Вы много раз видели эти облака. Высоко в небе висят белые полупрозрачные пелены, сквозь которые видно солнце, но слегка размыто, или с радужными явлениями вокруг светила. Небо от этого становится белёсым, подёрнутым или слегка затянутым тонкими слоями мельчайших ледяных кристалликов, неподвижно висящими на своих больших высотах верхнего яруса, на семи-восьми километрах над землёй. Отсутствие ветров и течений не нарушает эти слои, не перемешивает их, и они словно оседают на этой высоте и висят там, недвижимые и не тревожимые. Иногда так конденсируются несколько слоёв - одни под другими.
 
 За счет вечерней и ночной темноты сияние боеголовки видно лучше, как и сцены освещения ею этих тонких облачных пелерин. За счет малой толщины слоя он просвечивается боеголовкой заранее, ещё на приближении. Тусклая за облаками, боеголовка всё же видна маленькой точкой, но безо всякого сверкания. Подлетая к облачному слою, она заливает место своего приближения светом. На облачной пелене становится видно с земли большое светлое пятно, которое затем стремительно сжимается с возрастанием яркости в точку, словно весь свет стремительно стягивается в центр. В следующее мгновение из этого центра вылетает боеголовка - уже сверкающая. Смотришь - в другом месте облаков уже снова стягивается светлое пятно, и там, и вон там. За секунду стягиваются пятна в центры света, выбрасывающие из себя вниз яркие огни боеголовок. Отлетая, боеголовка освещает облачный слой в обратном порядке - световое пятно быстро расширяется, бледнеет и пропадает.
 
 Прохождение слоя облаков боеголовками обычно несинхронно, потому что идут они каждая своим путём, растянувшись караваном, и на облаках бывает видно несколько пятен в разных стадиях. Одно только светлеет, другое стремительно стянулось и вот-вот разродится огоньком, а там из облака уже проваливается вниз стремительная ярчайшая искра, подсвечивая слой снизу.
 
 Но бывает, что боеголовки входят группами, как бы пачками, по нескольку штук сразу, этакими двумя пятизвездьями. Но не тесными, а довольно широко разведёнными в пространстве. Тогда облачный слой становится в какое-то мгновение громадной небесной люстрой с пятью плафонами. А если в небе висят два очень тонких слоя, то всё грандиозное великолепие усложняется повторным зрелищем с наложением одних картин на другие.
 
 Днём белые ниточки-следы за падающими огнями возникают не всегда - часто небо остается совершенно чистым, и маленькие сияния совершают свой бег по нему абсолютно бесследно. Но иногда следы оставались - на тех высотах и в тех слоях, которые были насыщенны влагой и находились в состоянии неравновесности, термодинамической неустойчивости. Прошуршав по ним, головка вызывала разрядку этой неравновесности. Конденсацию частиц тумана вдоль своего следа, словно протон или нейтрон в гигантской небесной камере Вильсона. След искривлялся и рассеивался, являя собой наглядное пособие понятия баллистического ветра.
 
Баллистический ветер
 
 Ветры на Земле живут где хотят, сколько хотят, и какие хотят. Знойные сирокко, хамсины и фены, неистовые раскалённые самумы, ледяные бора, сиверко и баргузины, ласкающие бризы, нагоняющие воду моряны, долгие стабильные пассаты и муссоны, и несть им числа в разных странах, краях и пределах. В баллистике, как ни странно, тоже есть свой ветер, который так и называется - баллистическим ветер. Это необычный ветер. Он дует сразу в нескольких направлениях, иногда противоположных. Вот так диво! Впрочем, в баллистических делах много необычного. Проходя последовательно слои воздуха на разных высотах, боеголовка испытывает обдув горизонтальными течениями в этих слоях - недолго, но и испытывает. Это влечение ветром сдвигает боеголовку по ветру.
 
 Намного ли? Зависит от трёх главных китов: долго ли, сильно ли дует ветер, и насколько ему поддается боеголовка. Из направления прохождения слоя ветра, поперёк ли по кратчайшему пути, или вдоль слоя наискось, из толщины ветрового слоя и скорости полёта боеголовки образуется время, которое она пребывает в этом ветре; а от интенсивности ветра (сплава плотности и скорости этого воздушного слоя) возникает сила его надавливания на боеголовку. Поддаётся же боеголовка этому давлению ветра больше или меньше - определяется размерами боеголовки, её «раздутостью», «парусностью» или компактностью: насколько она ловит ветер своим корпусом.
 
 В своём снижении боеголовка последовательно станцует ветровой вальс с каждым слоем, через который проходит. Верхние стратосферные течения медленны, ленивы и разрежены; они лишь мягко, слегка повлекут боеголовку чуть в сторону. Но на нижней границе стратосферного царства ненарушенных слоев ситуация изменяется. Снизу на неё напирает буйная, нагретая Землёй, турбулентная, вся в разнообразной погоде, меняющаяся и неистовая тропосфера. На стыке этих столь разных царств возникают сильные, мощные и быстрые струйные течения, в которые выливается выдавливаемая наверх энергия тропосферы. Это жестокие, злые и неистовые ураганные ветры огромной силы. Их скорость начинается со ста километров в час, или тридцати метров в секунду. Это скорость ветра, на которой заканчивается работоспособность антенных ромашек «Жемчуга» во время ветрового ада на Лызыке; нормальная же скорость этих потоков более чем вдвое больше, двести пятьдесят километров в час, а порой и более трёхсот-четырёхсот в субтропических зонах. Только тот, кто прыгал из Ил-76 с парашютом, и после короткой пробежки по хвостовой рампе выходил из зоны хвостового аэродинамического затенения в открытый поток, сможет рассказать вам, каков удар этого потока, срывающий сапоги, часы, оглушающий и ошеломляющий.
 
 Этот поток набрасывается на боеголовку с огромной силой и неистово толкает её вбок все время, пока она в нем находится. Отброшенная далеко в сторону, отнесённая от своего первоначального пути, боеголовка вырывается из лап этого струйного течения только для того, чтобы в неё вцепился ветер верхней тропосферы, поджидающий её снизу. Бедняжка попадает в царство тропосферных ветров, словно в обширную котловину, наполненную стаями рыщущих волков. Ветра верхней тропосферы дуют под совершенно другими углами, независимо от струйных течений, о которых и не подозревают. Но тоже с большой силой, сдувая боеголовку уже в другом направлении. На средних высотах на неё устремляются другие ветры, затягивающие боеголовку к иным сторонам горизонта. А чем ниже, тем медленнее скорость боеголовки, дольше времени она проводит в этих ветрах, да и ветры становятся всё плотнее, не умаляя своей силы надавливания. Небо властно охотится на боеголовку всеми тиграми своих просторов. Потоки футболят её корпус, словно футболист мяч, играют с ней, как кошка с мышью, мотая из стороны в сторону. Небо всегда забавляется с теми, кто решился без спросу пройти его тропами.
 
 После всех этих толканий, унесённая ветром, запутанная, сбитая с пути боеголовка падает совсем не туда, куда она упала бы сквозь неподвижный на всех высотах воздух. Лёжа на земле в стороне от точки падения сквозь неподвижную атмосферу, боеголовка показывает тем самым общий итог нападений всех ветров во всем небе, через которое она прошла. Этот итоговый ветровой снос точки падения называется сносом баллистического ветра - накопившегося ветрового воздействия на баллистический объект при полном прохождении атмосферы.
 
 Ветры в небе переменны, и общая картина их возлежания на разных высотах меняется в зависимости от времени суток и времени года, географического района, и других факторов.
Поэтому баллистический ветер для каждой точки Земли и времени свой, с такой-то вероятностью. При прицеливании ракеты в заданную точку Земли, введении компонентов полетного задания в её систему управления, поправка баллистического ветра также может вводиться в составе этого полётного задания - для повышения точности попадания. Поэтому раньше, до появления мощных метеоспутников со специальными радарами, пронизывающими сразу всю толщу воздуха и измеряющими ветра на всех высотах, знания баллистического ветра в точках наиболее вероятных целей были секретными и являлись объектом специальной охоты. И лишь написанный далеко в небе изогнутый иероглиф следа напоминает об этих знаниях.
 
Художники
 
 Картины, рисуемые в небе огненными кистями, всегда несли в себе отпечаток личности художника. У каждого художника был свой стиль и свои особенности изображения, особенности подачи материала. Поэтому, заранее зная имя того, кто сегодня будет работать красками в небе, можно было уверенно предполагать увидеть определенную технику исполнения. Правда, имена художников были такими же странными, как и многое здесь. Но мы с вами упоминали уже про свой особенный метаязык, на котором эти имена звучали естественно и привычно, более того - были единственными, без перевода. Пожалуй, пора чуть плотнее познакомиться с самими художниками и их манерами исполнения, ведь до этого мы всего касались обезличенно, вообще; конкретика же личности исполнителя всегда оставляет на произведении свой отпечаток и след. В том числе в небе.
 
 Та картина в начале этой главы, где мы стояли ночью рядом с фототеодолитами, была присуща кисти художника с красивым именем 15А18М. Сейчас уже можно перевести его имя и на русский, и на английский язык. Это знаменитая «Сатана» в западном обозначении, SS-18 «Satan», она же РС-20В, она же ракетный комплекс Р-36М «Воевода». Самая большая в мире за всю историю человечества баллистическая ракета, вес несколько больше двухсот тонн. При испытаниях она несла всегда четырнадцать боевых блоков, из которых часть была настоящими, а часть - ложными, то есть макетами. Обычно у этой ракеты, привычной нам по имени 15А18М, боеголовки входили в атмосферу вытянутым караваном, одна за другой примерно последовательно, как и являлись из ночного неба вереницей последовательно загорающихся звёздочек. Хотя иногда могли быть более тесные пары боеголовок, с меньшим интервалом между ними. Этакие локальные сгустки боеголовок. Запускали её с Байконура, и за двадцать одну с небольшим - двадцать две минуты она добиралась до нас. Её боеголовки входили по визуально наиболее пологой траектории, с северо-западного направления. Через тридцать-сорок секунд после прохождения последней боеголовки подходила и начинала гореть ступень разведения, иногда достаточно низко над горизонтом. Эту ступень разведения в какой-то момент окружало на пару секунд облачко крошечных ослепительных белых вспышек от разрушающихся частей из магниевых сплавов. Свечение боеголовок на секунду становилось отчётливого зеленоватого цвета, видимо, из-за сгорания в тот момент какого-то поверхностного слоя, содержащего медь. Ионы меди подкрашивали сверкающую плазму в свой обычный зелёный оттенок. Покрытие мгновенно обгорало, и цвет огня снова становился бело-жёлтым.
 
 Похоже, но немного по-другому входила в атмосферу своими боевыми блоками другая ракета - не менее знаменитый персонаж. Звали его 15Ж60, а иногда 15Ж61, ракета была одна и та же, только базирование в первом случае было стационарным шахтным, а во втором - мобильным железнодорожным. Это тот самый железнодорожный комплекс, так же единственный в мире - Р-23 УТТХ «Молодец», называвшийся за рубежом SS-24 «Scalpel», она же для более позднего широкого употребления РС-22В. Три обычных морозильных вагона-рефрижератора вдруг останавливались на железнодорожном пути. Дальше начиналась фантасмагория в стиле трансформеров. Из вагонов выдвигались опоры и упирались в грунт. Специальная механическая рука, поднявшись из вагона, отводила электровозный контактный провод в сторону. Крыша среднего вагона раскрывалась на две половинки, словно створки «Шаттла», и в небо поднималась, поворачиваясь, огромная зеленая труба пускового контейнера, готового изрыгнуть из себя ракету. Стотонная махина уходила в небо прямо из раскрывшегося вагона. По полигону её запускали из Плесецка, который люди сведущие, конечно же, называли «Мирный».
 
 Эта ракета летела почти столько же, сколько и первая, на минуту меньше, и несла всегда ровно десять боеголовок. Вот они чаще входили двумя примерно одновременными группами по пять боеголовок, хотя и не строго синхронными, конечно. Сначала проходила первая пятёрка, чуть вразнобой, и это понятно - цели-то разные, лежат в разных местах; за ней остальные пять, хотя один-два боевых блока могли и отставать, подлетать гуськом в конце - видно, несколько по-разному реализовывались процессы разведения боевыми ступенями этих ракет. И групповая пятёрка боеголовок была бы сложнее для перехвата противоракетами врага, чем спокойный поочерёдный караван «Сатаны», из-за проблемы выбора противоракетой целевой боеголовки из пяти сразу. Ступень разведения входила примерно так же, как и предыдущая, только сверкающих магниевых искр при её разрушении не наблюдалось - просто вытягивалась в ровную длинную нить красно-оранжевых точек-фрагментов, ползла по небу, да так и повисала, остывая и теряясь из виду.
 
 Была и третья категория - морские баллистические ракеты, которые тоже регулярно залетали в район падения. Если первые две ракеты были похожи в полете, то морских птиц по полету спутать ни с чем было невозможно. Обычно эти ракеты несли четыре боеголовки. Стартовав с борта подлодки из Белого или Баренцева морей, двух излюбленных акваторий для пуска на Камчатку, морские изделия шли к нам дольше всех - сорок с лишним, иногда и за пятьдесят минут. Заходили почти точно со стороны полюса. Северного, разумеется. И оттуда, с полярной траектории, уже снижались к нам. В зрительном ощущении морские боеголовки падали просто вертикально - в плоскости, проходящей через нас, мы не могли увидеть угла наклона траектории. Но скорее всего они действительно входили почти вертикально из-за большой дальности. Падая почти из зенита, но всё же из северной части небосвода, их жёлто-белые огни не отличались от других боеголовок. Зато отличалась ступень разведения. Во-первых, она подходила всегда гораздо позже, через минуту - полторы, что наводит на мысль о старых толкателях на ступени разведения, после которых за долгое полётное время боеголовки уплывают от толчка далеко вперёд от ступени. Во-вторых, входя в атмосферу так же вертикально, как и боеголовки, морская ступень горела ярче других ступеней и давала длинный факел огня. Она больше всего напоминала реальный факел, летящий по небу, и её полет сопровождался длинным огненным шлейфом или хвостом.
 
 Много разных ракет направлялось в районы падения. 8К98П, например, которая запускалась тоже с Плесецка, и была советским подобием американского твердотопливного трехступенчатого «Минитмэна». Это её моноблочную часть случилось увидеть первый раз во время боевой работы, запомнившуюся как электрическую лампочку. Запускали её и потом - шли какие-то исследовательские программы министерства обороны, в ходе которых этой ракетой доставалось по полигону. Также сюда запускали разные ракеты из Капустина Яра, который на метаязыке сокращенно назывался КапъЯр. Из КапъЯра стреляли войска, выезжая туда со своей ракетой на боевые пуски потренироваться. То одни с одной ракетой, то другие с другой, стоявшей на вооружении в их ракетной дивизии.
 
 Всего в квадрат падения летало больше двух десятков разных типов изделий. Со всякими модификациями под три десятка разновидностей. Так что разнообразие художников в нашей художественной мастерской было достаточное, как и порождаемое ими многообразие картин. Красивые и красочные, иногда скромные и короткие, но все равно выразительные, порою они бывали и вообще невидимыми. Только баллистическая звуковая волна дойдёт до нас громовыми раскатами из плотной пасмурной мути. Тут уж как придётся. Самый безграничный океан имел право на любые свои причуды.
 
 Холст.
 
 Да, надо вспомнить же и про холст, на котором рисовались картины. Оставим большие высоты и пройдем прогуляться по нашей тихой, ровной и привычной местности, просто побродим, подышим воздухом, привычно взглянем на Шивелуч - не рванул ли? Словом, отдохнем немного.
 
 Тот, кто смотрел фильм «Укрощение огня» про Сергея Павловича Королёва и становление ракетной техники, наверное, не обращал внимания на фразу в одной короткой сценке, во время подготовки к пуску первой в мире межконтинентальной ракеты. «Ну что там с пуском?» - спрашивает Королёв. «Камчатка не принимает!» - отвечают ему. Что значит «не принимает»? Как это?
 
 Погода дело философское. «Ждать у моря погоды» вошло в поговорку, отмечая заодно неустойчивость морской зоны. Мы находились в полной власти океанической погоды, в её безраздельной зоне царствования. Хотя воздух у нас, на наших равнинах и предгорьях, океаном не пах совершенно, и морским не был. Пахло у нас лесом, грибами, на возвышениях - распаренной в солнечных лучах хвоей кедрового стланика; в болотах и на серьёзных уже возвышениях отрогов, поросших горными тундрами - пахло влагой болот, мхом, маревом лениво ползущих воздушных веяний. Медведи, а особенно лисицы, пахли резким животным запахом; свежевытащенный из воды кижуч благоухал явственным и сильным запахом свежего огурца, как и все представители семейства лососевых. Но морской йодистой нотки в воздухе не было - всё же десятки километров до океанского побережья, тем более через Шивелуч, успевали отформатировать матрицу запахов воздуха в совершенно земной набор. Да и воздух мог поступать не только напрямую с океана, а и с других направлений, где он проходил уже сотни километров над сушей.
 
 Для погодных явлений, однако, эти десятки километров до океана не существовали. Циклоны, шторма, антициклоны занимают гораздо больше поверхности Земли, размеры их тел намного шире этой полосы суши, которую они пролетали, не заметив и не ощутив. Поэтому наш пункт, как и весь район полигона, всегда был во власти океанической стихии и складывающихся отношений между Эолом и Посейдоном.
 
 На этот основной масштаб накладывались локальные, местные погодные явления, формировавшиеся над нашим местным ландшафтом. Например, туман над соседним с нами предгорным болотистым понижением, уже знакомым нам, и по которому мы не раз прогуляемся позже. Он возникал утром или вечером из здешней воды, собираемой низменностью. И если с низменности тянул ветерок, он вполне мог натащить на нас оттуда одеяло этого тумана - лес пропитывался сумраками и тенями, дальние берёзы расплывались в нечёткости, горизонт и удалённые объекты растворялись в серой мгле.
 
 А порою туманы просто сгущались на местности, независимо от её понижения. Это случалось чаще осенью - когда после первых морозцев, не маломощных низовых заморозков, а морозцев по три-четыре дня, уже существенно охлаждавших местность, вдруг приползала откуда-нибудь волею судьбы тёплая воздушная масса. Осенью она не может быть сухой - и эта влажная масса попадала на холодильник нашего ландшафта. Данное классическое явление называется у метеорологов «наползание тёплой воздушной массы на более холодную подстилающую поверхность». Как из открытой морозилки холодильника в летний день, начинал сгущаться туман.
 
 Туманы, как и облака, имеют много своих названий - этот туман назывался, пардон, адвективным туманом. Такой туман шёл высокой стеной до неба, гораздо выше деревьев, на большую высоту приползшей воздушной массы, помутневшей капельками влаги от обширного, глобально охлаждённого ложа рельефа. Он полностью затягивал собою пространства, и в нём тонуло всё, включая любые элементы окрестностей.
 
 В противоположность ему иногда возникал другой туман, слоистый и приземистый, в рост человека или даже по пояс. Это случалось ясными летними ночами, когда земля беспрепятственно остывала всю ночь, отдавая тепло прямо в открытое звёздное небо. Безветрие не перемешивало воздух, и он отстаивался разделяющимися слоями, с разной насыщенностью влагой и своей температурой. Тогда под утро охладившаяся почвенная поверхность порождала на себе тонкий слой тумана, прямо тут же, на месте, без всяких пришлых воздушных масс - из того, что есть, всё со своего огорода. А иногда картина возникала и сразу пополуночи, из-за вечерней близости точки росы и быстроты перепадов температур.
 
 Такой туман именуется радиационным - да-да, и вы, вероятно, не раз ходили по пояс в радиационных туманах. Жутковатое название «радиационный» связано лишь с обычным излучением грунтом своего тепла к звёздам в течение ночи, как печка излучает тепло на ноги, и с радиоактивностью никак не связано. Но зато как звучит! - «Мы шли в радиационном тумане…». Ох, и плотные они бывают, эти радиационные туманы. Плотные и компактные - это в них, бывало, идёшь словно по пояс в молоке. Из таких туманов торчат поверху предметы в чистом воздухе. Помню, как-то рано утром перед прыжками на спортивных парашютных сборах мы вышли на лётное поле - ба! ни травы, ничего понизу не видать, всё залито плотнейшим белым слоем. Из его белой поверхности высунулись задранные кверху кабины стоящих в ряд Ан-2, верхние плоскости крыльев и кили. А фюзеляжи наискось отрезаны снизу белым молоком. Радиационные туманы иногда ложатся несколькими раздельными слоями, текут приземными лентами и струями, перетекают через дороги и насыпи, поднимаясь и снова опускаясь в низины, управляемые гравитацией через притяжение их плотного холодного тела.
 
 Но оставим туманы, и посмотрим прямо на Шивелуч - что-то он сегодня не резок, висит в лёгкой размытости, как в пелене: контур виден, а деталей отрогов и изломов ледниковых вершин не разобрать. Муть какая-то в воздухе - то ли летняя мгла, то ли зимняя морозная дымка в тихую погоду с бледным красноватым солнцем. Или, может, от пожаров откуда-то натянуло дыма, да развеяло вот так в пространстве? Туман? Нет, сеньоры, это не туман, раз видать Шивелуч. Туман имеет свои границы. Оказывается, туман до тех пор туман, пока последние различаемые в нем предметы находятся не далее тысячи метров. А тут - Шивелуч видно! А до его главного кратера восемь километров, как-никак. Значит, не туман это. Значит - дымка.
 
 Атмосферная дымка. Она позволяет видеть предметы дальше километра и не имеет дальнего предела видимости: даже в ясную погоду она всегда присутствует, правда, невыраженно. Например, при разведывательной аэрофотосъемке с больших высот, из стратосферы, саму Землю видно очень далеко, до горизонта. Но детали поверхности и объекты на ней отчетливо видны только в большом пятне под собой, примерно до угла в сорок-пятьдесят градусов от вертикали; дальше к горизонту всё становится неразборчивым и тонет в атмосферной дымке, какая бы ясная погода ни была внизу. Это вам не Луну снимать с низкой окололунной орбиты камерами бокового обзора, сеньоры. И не Марс с его разрежённой в сто раз атмосферой - впрочем, уже на нём периодически случаются дымки. Что уж говорить о нашей мощной, родной, земной атмосфере, которой так хорошо дышится полной грудью!
 
 Дымка образуется в основном из висящих в воздухе капелек воды или льда в морозных дымках (хотя морозная дымка тоже может быть из капелек переохлаждённой воды), и может занимать приземные слои тропосферы и в полкилометра высотой, и километр, и два - смотря какова её природа. Да и на больших высотах могут лежать самые разные дымки. Иногда, бывало, осматриваешься на двенадцати тысячах метров, погода внизу и по сторонам абсолютно безоблачная, насколько хватает глаз, вокруг ни барашка, ни слоя - а линии горизонта не видно: невозможно сказать точно, где она проходит. Синий океан внизу плавно переходит выше в голубую дымку, дальше плавно переходящую в темнеющий кверху чистый купол неба. Вот вам высотная дымка.
 
 У дымки, кстати, есть родная сестра по имени мгла. Она подобна дымке, и живёт в пределах расстояний от километра до десяти. Что образует мглу? Да что угодно, но в основном сухие взвеси любых частиц. Взвеси важно именуются атмосферными аэрозолями. Это пылевые частицы, или песок пустынных самумов, что в нашем варианте являлось в виде тончайшего вулканического пепла; это дымы любых происхождений, только обязательно широко рассеявшиеся по атмосфере, чтобы создать мглу на местности. Подозреваю, что и обилие мошки и мокреца входит в состав мглы как компонента. Как и дымка, мгла бывает слабой, умеренной, сильной и очень сильной, называясь в последнем случае сухим туманом.
 
 За техническим зданием метров на двести в сторону панорамы падения тянется широкая вырубка, специально сделанная для очистки горизонта и определения по снимку точки падения и возможных приземных явлений с боеголовкой. В самом деле, боеголовка, уходящая в месиво березовых веток, была бы чересчур пикантна в боевой работе. От этого горизонт очищала вырубка - с многочисленными пнями и поваленными стволами, грудами спиленных веток, она выглядела полосой препятствий, а не прогулочным местом. Но некоторые совершали туда прогулки время от времени, на всю длину. Они несли с собой электрические лампочки и баночки с краской. Там, в дали вырубки, на строго отмеренном расстоянии в двести метров, стояла пара маленьких квадратных щитов, укреплённых на опорах на высоте человеческого роста. Щиты сильно смахивали на рыцарские и по размеру, и по цвету - они были раскрашены черной и белой краской, как у крестоносцев. В центре щита горела маленькая электрическая лампочка. Не всё время, конечно, а когда была включена для освещения щита. Точнее, освещения его чёрно-белой раскраски.
 
 В начале боевой работы, перед установкой фототеодолитов в заданном направлении для съёмки летящих огненных точек, их наводили сначала на эту вырубку и квадраты на ней с зажжёнными лампочками в центре. Выполнялась контрольная съёмка, которая фиксировала прозрачность воздуха в приземном слое непосредственно перед прохождением боеголовок. По тому, как видны на снимке углы контрастной чёрно-белой раскраски квадратов, можно было судить об условиях в этот час визуального, то бишь оптического, наблюдения пролёта наших сверкающих морковок. Снимки являлись официальным документом, как и все остальные фотографии этой работы, и неотъемлемой частью фотоматериалов по данному испытанию.
 
 Разумеется, мог пойти и банальный снег, или бесшумно опускаться тончайшее морозное осаждение, которое снегом назвать невозможно - неслышно оседало оно из воздуха, словно тонкая снежная пыль или мука. В тёплое время года это могли быть дожди любой интенсивности, плавно переходящие в морось ( если размер капелек становился меньше половины миллиметра ), неслышно плавающую и незаметно сеявшуюся из воздуха. Могло запуржить, завьюжить, заметелить. В таких условиях работа оптических измерительных средств была невозможна, и, разумеется, это было серьезным минусом в плане результативности пуска. Особенно если стрелялась не старая ракета для тренировки запускающих её воинов, а испытывалось новое изделие, или новое боевое оснащение его, иногда экспериментальное, с которым что-либо должно было происходить в полёте, и что непременно нужно было пронаблюдать. В такой ситуации боевая работа могла быть отбита напрочь - отменена.
 
 Отбой боевой работы мог происходить на любом этапе, даже на послестартовом, если после прохождения и выполнения команды «старт» ракета заваливалась обратно в шахту и взрывалась, разнося вдребезги весь шахтный комплекс - как раз так было, например, в самый первый пуск «Сатаны» 21 марта 1986 года. Это был первый летный экземпляр ракеты, который так и назывался 1Л - первый летный. Ровно через пять месяцев, 21 августа, второй пуск второго летного экземпляра с индексом, как вы уже догадались, 2Л, тоже стал аварийным: после выброса ракеты из шахты не запустилась маршевая двигательная установка, и можно представить, что там творилось. Тем более что компоненты топлива в баках этой двухсоттонной ракеты очень надёжно самовоспламеняются: их не нужно ничем поджигать, надо только дать им соприкоснуться. Настолько надёжно вспыхивают, что в космосе для двигателей спутников только эти компоненты топлива и применяют, и больше никакие - они надёжно зажгутся даже через двадцать лет полёта в пустоте. Ещё спустя три месяца и неделю экземпляр 3Л всё же успешно ушёл в небо - но увы, двигатель ступени разведения не запустился, и боеголовки не развелись. Что делать - испытания новой техники. По-моему, головная часть даже не дотянула до нашего района падения, не хватило прироста скорости, сообщаемой ступенью разведения.
 
 Но чаще происходил не отбой, а перенос боевой работы - на час, сразу на три часа, а раз и на пять часов; часовой перенос мог повторяться два-три раза, пока не становилось ясно, что пора давать отбой. Переносы тоже происходили по разным причинам, обычная из которых была погодная. Если на всех пунктах было ясно, и только на одном ползли облачка, это было не страшно - ведь измерительных пунктов больше трёх, всегда есть «запасные», для необходимой тройки площадок. Но ценность съёмки с пяти пунктов выше, чем с трёх, точнее удается восстановить весь полет. Поэтому иногда стоит просто подождать пару часов, пока пронесёт это чёртово облако, сеющее снежком прямо в объективы фототеодолитов. Или пока внезапно легший туман рассеется, если это радиационный туман или натянуло ветерком с понижения - как натянуло, так и протянет до исчезновения. Адвективный туман же обычно ложился надолго, мог висеть сутками. А компактные локальные метельки обычно пережидались, в надежде на скорое прояснение. Вот что значит «Камчатка не принимает». Иногда в этом мелком событийном материале разыгрывались сцены, достойные пера великого Николая Васильевича. Впрочем, многое вообще в армии просилось бы в его гениальную канву.
 
Вечер на хуторе близ Диканьки
 
 «Последний день перед рождеством прошёл. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты…»
 
 В тот раз на одном из измерительных пунктов все начиналось именно так, будто это и была «Ночь перед Рождеством», разве что зимняя дата была немного другой. Первая четырёхчасовая готовность к пуску прошла при ясной погоде. Горизонты были чистыми. Трёхчасовая готовность только прошла, как вдруг из-за Шивелуча потянуло и легло размытием его снежных линий. Чёрт! К двухчасовой готовности над измерительным пунктом развернулась чисто Гоголевская чертовщина.
 
 «Хитрый чорт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.»
 
 Пошёл снег. Доложили в центр. Центр передал в главный центр. На оставшихся пунктах вызвездило ясное небо с луной в четверти, решили подождать прохода снежного заряда - пришла команда переноса старта на час. Командир боевой работы нервно курит в своей центральной аппаратной, в недрах похожего на бункер технического объекта. Все ждут. На далёком Байконуре стоит заправленная, готовая к пуску экспериментальная межконтинентальная ракета, стартовый расчёт человек в сто пятьдесят не покидает своих мест ( штатный стартовый расчёт того же космического «Протона» - двести шестьдесят человек ). Как-то она ещё улетит? По всей трассе полёта также на час переносятся готовности - на всех таких же ИПах вокруг стартовой площадки в Казахстане. В большом центре слежения за полётом в Енисейске. Не спят Ключи. Все ждут. За полчаса до окончания часовой готовности на ИП приходит телеграмма запроса: «Доложите метеоусловия». Командир боевой работы по громкоговорящей связи тут же переадресует запрос штатному метеонаблюдателю пункта - «Петров, доложи, какая метеообстановка на улице?» Через полминуты Петров, оценив обстановку, докладывает: «Ветер юго-восточный, шесть метров в секунду, видимость сорок метров, облачность десять баллов, нижняя кромка сто восемьдесят метров, идёт крупный снег». Всё понятно. Метеообстановку докладывают по телеграфу в центр. Центр переправляет в главный центр. Оттуда следует перенос старта ещё на час. Что ж, час так час.
 
 Через полчаса очередной запрос: «Доложите ваши метеоусловия».
 
 «Петров, что там с погодой?» «Минутку, товарищ подполковник!... …Ветер юго-восточный, без усилений, видимость понизилась до двадцати метров, нижняя кромка опустилась до восьмидесяти метров, снегопад усилился.» Черт бы тебя подери, ну что ты будешь делать! С другой стороны, раз так усилилось - глядишь, скоро и закончится; протащит, авось… Телеграмма пошла в центр - усиление снегопада, понижение нижней кромки, ветер без усилений, возможно скорое прохождение с завершением снегопада и улучшением оптической обстановки. Возможно так возможно - действительно, похоже, что может и закончиться. Центр переносит работу еще на час, с началом новой часовой готовности.
 
 И в это время командир выходит из своей аппаратной-бункера по скопившейся от всего этого напряжения естественной потребности. Привычно поднимает меховой воротник, чтобы не засыпало туда снега, не замело метелью; толкает дверь тамбура, шагает на улицу - и замирает.
 
 Посреди чистого, ясного неба висит яркий месяц. Снега далеко искрятся в лунном свете и прозрачном воздухе. Тишина. Белое безмолвие. Снег, который начинал падать три часа назад, тогда же через пять минут и исчез, так же стремительно, как появился - на Камчатке погода изменяется за несколько минут, как мы с тобой видели это уже не раз, любезный читатель. Лицо командира, сначала ошеломлённое, медленно окаменело. Забыв, зачем он вышел, и даже не подойдя к сугробу, командир тяжёлыми шагами вернулся в аппаратную центрального поста. «А ну-ка, Васильич, запроси метеоусловия…». Громкоговорящая связь как будто стала чётче, передавая вызов метеонаблюдателю. «Петров, доложи метеоусловия!» «Есть, товарищ майор, минуту…»
 
 Командир молча срывается с места и с трудом сдерживаемым шагом чеканит в будку метеонаблюдателя неподалёку - стандартный армейский зеленый кунг. То есть кузов унифицированный нормальных габаритов, снятый с автомашины и стационарно расположенный на подставках, со ступеньками, с коробкой допплеровской станции измерения высоты нижней кромки облаков. Здесь размещён пост метеонаблюдения, рядом торчат всегда динамичные вертушки анемометров, стоят решётчатые метеобудки с термометрами и гигрометрами. Освещённый чётким светом лунной четверти, командир подходит к двери и рывком открывает её на себя. В накуренном кунге на кушетке валяется сонный, разомлевший дембель Петров. В самодельной банке-пепельнице на столе дымится сигарета. Рядом стоит кружка с чаем, из неё тянутся проводки к клеммам электропитания. Лениво держа возле головы тангенту громкоговорящей связи, Петров привычно уверенным голосом докладывает. « … Ветер юго-восточный, с порывами, усилился до восьми метров в секунду; нижняя кромка облачности шестьдесят метров, видимость ухудшилась до пятнадцати метров, идёт сильный снег».
 
 «Петров!!! Ах ты ж, мать твою! Мать! Мать!! Мать!!! Какой снег?! Да ты что, сукин сын?!!! Да я тебя!! Да ты у меня теперь!!!… Чтоб тебя, мать твою! Мать! Мать!! Мать!!!!»
 
 Матери Петрова остается только искренне пожелать глубокого, крепкого здоровья.
 
 Занавес.
 
 На некоторых ИПах всё было попроще. Там не было метеостанции, и не имелось штатного метеонаблюдателя. Внештатным метеонаблюдателем был совершенно ненаблюдательный автор. Не потому, что знал основные типы облаков, включая их название на латыни (у метеорологов, как и у медиков, международная латынь; впрочем, совершенно несложная для понимания); просто запросы на метеоусловия, как и весь обмен, который таким образом документировался, происходил по моему спецканалу связи. И для простоты и ускорения обмена я сходу самостоятельно отправлял ответы насчёт «метео» сразу после получения запроса. К этой ответственной задаче меня, конечно, подготовили. Стажировка была довольно длительной, не менее шестидесяти-семидесяти секунд, и представляла собой примерно такой диалог:
 
 - Так что им отвечать на запрос? Ведь ведь у нас нет метеостанции, а они просят доложить численные значения…
 - А давай прикинем: вот сам ты вспотел слегка? Жарковато?
 - Ну… Да…
 - Ну так и пишем им: температура плюс двадцать четыре градуса, влажность семьдесят три процента. А кот Васька спит под лавкой? Спит. Значит, давление семьсот шестьдесят один миллиметр.
 
 Кота Васьки у нас не было, но алгоритм составления метеодонесений стал предельно понятен.
 
 Правда, был и реальный компонент оценки, и это была облачность.
 
 Хочу открыть небольшую тайну. А именно, что такое облачность. Просто маленькие игры семантики, то бишь смыслового значения слов. Облачность - это не сами облака. А что это? Вот вам три выражения: низкая облачность, плотная облачность и нижняя кромка облачности на высоте тысячу метров. Вроде все звучит солидно, как бы профессионально. Но на самом деле два из трёх этих выражений - неправильные. Угадаете какие? Надо просто точно знать, что мы произносим - как и точность в ракетной технике, точность понимания смысла произносимого всегда характеризует уровень беседы.
 
 Как много, и сколь сплошь, народ оперирует неверными стереотипными фразами, не понимая их значения! «Вернуться в родные пенаты» невозможно, ибо пенаты - это отнюдь не чертоги, не комнаты и не жилплощадь вообще. Это глиняные фигурки божков домашнего очага, статуэтки сантиметров двадцать высотою, имеющие большую родословную и традиции, но вошедшие в данное выражение от римлян. Вернуться можно никак не в них, а только к ним - к родным пенатам. Точно так же отделить зёрна от плевел невозможно - ибо плевелы вовсе не покровы, плёнки, шелуха, или иное противопоставление зерну. Плевел опьяняющий, или Lolium temulentum - сорняк, растущий среди возделываемых злаковых, потому что и сам он тоже злак. От него можно было отделить полезную, возделываемую пшеницу. Отделить пшеницу от сорняков, а не зерно от шелухи - вот правильный расклад ситуации, поэтому отделять от плевел надо пшеницу, а не зерно.
 
 Третий классический пример - эпицентр. «В эпицентре взрыва температура достигала…» или «Всё, что находилось в эпицентре взрыва, было полностью…». А что, собственно, такое - эпицентр? Почему не сказать - центр? Всё на самом деле элементарно просто. Центр явления - это точка, где оно происходило. А эпицентр - это точка на поверхности земли, являющаяся проекцией центра. То есть лежащая точно над или под центром, смотря по тому, где центр - под землёй или сверху неё. Например, для землетрясений центр ( он ещё называется у этих занудных сейсмологов гипоцентр ) лежит на глубине двадцать километров. А эпицентр уже на земле, возле сел Налбандт и Ширакамут, как в Армении в декабре 1988 года - доводилось тогда вытаскивать в этих деревнях, при вылазке из основного Спитакского базирования, из жижи неделю не чищенного стойла коров со сломанным хребтом из разрушенных напрочь коровников. Коровы были не жильцы, шли под нож. Но зона эпицентра наблюдалась непосредственно. Или высотный ядерный взрыв. Или, проще, космический. Кроме электромагнитного импульса и крайне интенсивного и убийственного мягкого рентгена (мягкий - лишь характеристика длины волны, снова семантика; не попадитесь на её удочку - воздействие мягкого рентгена в этой плотности энергии катастрофическое), ядерный взрыв ничего не выдаёт и не распространяет там, на огромной высоте. А эпицентр этого взрыва - земляничная поляна, залитая лучами солнца и запахом спелых ягод да тонкой хоровой песней комаров. Сидит на ней заяц, и не подозревает о том, что разворачивается точно над ним на высоте шестисот километров. Хоть и сидит заяц строго в эпицентре этого ядерного взрыва. В настоящем эпицентре, согласно определению понятий.
 
 Сюда же запишем и классику неправильности про землетрясения, магнитудой столько-то баллов. Магнитуды не могут в принципе измеряться баллами, джентльмены. Магнитуды - это уровни выделившейся энергии, а баллы - это величина геометрических смещений при колебаниях грунта; это совсем не одно и то же, и как секунды не могут иметь размерность литров или килограммов, так магнитуды не могут описываться баллами. Столь же неверно широко встречаемое «он ушел вниз в глубоком вираже»: уйти вниз в глубоком вираже принципиально невозможно, поскольку виражом называется горизонтальный полет по кругу с креном. Это фигура простого пилотажа. Если крен более сорока пяти градусов, вираж называется глубоким, и относится уже к сложному пилотажу; выполняемые группой, эти фигуры поднимаются на ступень сложности и относятся соответственно уже к сложному и высшему пилотажу. При выполнении любого типа виража высота никак не изменяется - это чисто горизонтальная фигура; и если высотомер при вираже меняет своё показание, то это неправильно, ошибка выполнения, и инструктор обязательно укажет на это курсанту. Под конец упомянем отполированное бронзовое, отлитое в поколениях «нажал на курок». Вместо того, чтобы нажимать на спусковой крючок, как это и есть в действительности. В бескурковых ружьях эта идиома становится ещё более разительной - как знаменитый буддийский коан ( логическая загадка ) про звук хлопка одной ладонью: как можно нажать на то, чего нет?
 
 Облачность - это не сами облака, это соотношение, выражаемое числом. Полнота закрытия небосвода облаками. Если закрыто десять процентов неба - облачность, то есть степень закрытости неба облаками, один балл. Если закрыто двадцать процентов неба - то облачность два балла. Половина неба закрыта - облачность пять баллов. И так до облачности десятибалльной, что означает полное, беспросветное в буквальном смысле покрытие небосвода облаками. Нет просветов чистого неба. Однако все сплошь, и пилоты в авиации, и многие другие, вместо понятия «облака» применяют привычное метеорологическое «облачность» настолько постоянно и повсеместно, что никто уже и не чувствует различий. В разведдонесениях же, к примеру, каждое слово должно иметь чёткий точный смысл, иначе нельзя; мало ли как интерпретируют твою короткую радиограмму из крайне ограниченного числа слов - попасться на длинном словесном материале для дешифровки, не говоря уж о точной пеленгации источника сообщения с каждой добавочной секундой передачи, совсем неохота. В общем, облачность я докладывал в своих сообщениях по фактической степени чистоты неба, с указанием угла места ( то есть возвышения над горизонтом, теперь мы это давно знаем ) кромки облаков, или чистого участка неба, и направления скоплений облачных массивов, к западу, или югу, или востоку. Элементарно, Ватсон!
 
 Итого плотная облачность - единственное верное выражение из трёх примеров, и означает её высокобалльность, почти или полное отсутствие в облаках просветов чистого неба. «Низкая» же облачность есть просто характеристика высоты облаков. И тем более «нижняя кромка облачности» не согласуются с понятием «облачность»: верно будет «Низкие облака», «нижняя кромка облаков».
 
 Так, глядя в бездонность великого Тэнгри, и наблюдая сказочные чудеса, происходящие там, мы лицезрели и воодушевлялись происходящим. А кто из нас не воодушевился бы, любезный читатель? Ты ли, оказавшись там, с волнением сопричастности к происходящему, слыша все эти необычные доклады, имеющие свою стандартную форму, заданную приказами лексику, чуть взвинченную фонетику в исполнении непосредственных участников? Возможно, ты стоял бы рядом, широко раскрыв глаза от новизны обстановки, переполненный значимостью момента, психологически насыщенный ожиданием. Ты слышал бы обмен этими странными и оттого интригующими фразами, которые не мог бы правильно понимать и осознавать по ним, что именно происходит сейчас, в данные секунды. Но это естественно для всех нас! - и я в своё время стоял точно так же, и напряженно смотрел в глубину неба. Визуальное и оптическое - ёмко, велико, и прекрасно. Но оно лишь видимая, визуальная верхушка огромного айсберга происходящего.