Отрывки из книги Главного конструктора "Веги"
Германа Александровича Барановского
"ПЕРЕЙДЕНА  НИВА"
Начало
"Веги" - часть 5
 
 
Герман Алексеевич Барановский родился 15 августа 1926 года в городе Каменец-Подольский Хмельницкой области.
 
В 16 лет (!) добровольцем поступил на военную службу, летом 1943 года, не успев повоевать, при фашистском артналете в прифронтовой полосе лишился руки.
 
В 1945 году поступил и в 1949 году окончил Московский электротехнический институт связи. По профессии инженер-электрик по радиосвязи.
 
В 1948-1956 годах работал в московском Научно-исследовательском институте №885, где занимался научно-исследовательской работой и разработкой систем радиотехнического управления баллистических ракет в качестве инженера-разработчика, заместителя главного конструктора.
 
В 1956 году назначен на должность главного конструктора СКБ-285 при харьковском заводе №285 (
"Монолит", ныне - Харьковский приборостроительный Завод имени Т.Г. Шевченко).В 1959 году на базе СКБ-285 и  СКБ-897 (СКБ завода "Коммунар") было создано Особое Конструкторское Бюро №692 («Электроприбор», с 1965 г. - КБ "Электроприборостроения", ныне ОАО „Хартрон”), где начальником комплекса №2 - главным конструктором был назначен Г.А. Барановский, проработавший на этой должности с 1959 г. по 1968 г. Занимался научно-исследовательской работой и разработкой, производством и внедрением в эксплуатацию, надзором за использованием систем траекторных измерений при летных испытаниях баллистических и крылатых ракет.
 
В сентябре 1968 года коллектив комплекса №2 получил статус самостоятельного предприятия - «Украинского филиала научно-исследовательского института измерительной техники» (УФНИИИТ), а Герман Алексеевич был назначен его директором - главным конструктором.
 
В марте 1986 года УФНИИИТ был преобразован в
"Научно-исследовательский институт радиотехнических измерений" (НИИРИ). С 1986 г. по 2003 г. Барановский работал в НИИРИ на должности ведущего научного сотрудника.
 
Кандидат технических наук. Доцент. Лауреат Государственной премии СССР 1983 года. Почетный радист СССР. Кавалер орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, Знак Почета, был награжден медалями, в том числе "За отвагу".
 
Герман Алексеевич был настоящим патриотом своей Родины, как большой - СССР, так и малой - Украины, в совершенстве владел украинским языком, знал историю и литературу Украины, её культуру. Умер Герман Алексеевич Барановский 16 марта 2007 года. Похоронен в г. Харькове.
 
Ниже приведена часть автобиографической повести Германа Барановского "Перейдена нива" - часть, касающаяся его карьеры, начиная с его назначения в Харьков на завод № 285. (приведенный ниже текст адаптирован мною из источника на русском языке, оригинал автора - на украинском языке). Текст дополнен некоторыми портретами и небольшими комментариями автора сайта - курсивом.
ПЕРЕЙДЕНА   НИВА
 
…1958 год.
 
Именно в это время меня вызвали в Москву в Военно-промышленную комиссию (ВПК) Совета Министров для участия в редактировании проекта постановления правительства о создании межконтинентальной ракеты Р-16 в части, касающейся создания прецизионной радиосистемы траекторных измерений для ее летных испытаний. Заранее этот вопрос был поставлен передо мной М.К. Янгелем, который, будучи ярым противником радиосистем управления, считал необходимым иметь радиосистему измерения параметров траектории ракеты с целью уменьшения числа ракет на испытания, что в те времена имело для него большое значение. Опыт создания исследовательских ракет Р-12 обнаружил трудности во взаимоотношениях с заводом, что довольно вяло делал эти ракеты для испытаний, так как был загружен серийным производством ракет Р-5М.
 
В помещении ВПК в одном из административных зданий Кремля заодно была устроена встреча со специалистами главного военного научно-исследовательского ракетного института (НИИ-4), на которой были согласованы основные тактико-технические характеристики будущей системы с условным названием "Орион". Было согласовано, что система должна обеспечить получение на испытательном полигоне шести параметров движения ракеты - трех координат и трех их производных (скоростей) в декартовой системе координат на как можно большем отрезке активного участка траектории и в начале пассивного полета, для чего эта система должна была измерять с определенной точностью необходимое количество соответствующих параметров движения в своей системе координат и обеспечить их передачу на вычислительный центр полигона.
 
Во время этой встречи я узнал, что только что подписано постановление о создании в Харькове организации по проектированию систем управления для ракет, разрабатываемых в ОКБ Янгеля на базе проектных подразделений харьковских заводов "Коммунар" и им. Шевченко, возглавляемых главными конструкторами заводов А.М. Гинзбургом и Г.А. Барановским (автором) соответственно. Это было сделано по предложению Харьковского обкома КПУ, поддержанной ЦК КПУ, Устиновым и Брежневым для улучшения условий труда коллективов - разработчиков. Спешка с согласованием вопроса о траекторной системе, возможно, объяснялась как раз созданием этой организации, - спешили решить его, пока не назначен начальник этой новой организации, а то кто его знает, как он к ней отнесется…

Перед отъездом с полигона я имел беседу с Вознюком Василием Ивановичем
(генерал В.И. Вознюк - легендарный начальник Капьярского полигона), по его инициативе, относительно дальнейшей судьбы системы "Звезда". В этой беседе мы пришли к выводу, вернее присоединились к мнению высших военных кругов, что для ракет, предназначавшихся для стрельбы на расстояние больше 1000 км, учитывая мощность их боевых зарядов и достигнутые на ракете Р-12 точности попадания, радиосистема управления активным участком траектории не нужна и поэтому надо использовать опыт, приобретенный нашим коллективом, в соответствии с предложением, прозвучавшим во время встречи руководства по поводу созданию системы траекторных измерений. При этом Василий Иванович предупредил: " Только будьте осторожны, потому что теперь ракетной техникой по линии ЦК КПСС руководит Л.И. Брежнев, я его знаю как..." и постучал костяшками пальцев по столу. Получив этот совет, я откланялся и стал собираться домой.
….
Дома меня ждала новая работа в составе только что созданной организации, которая должна была разрабатывать системы управления как инерциальные, так и радиотехнические для применения на ракетных комплексах, создаваемых в ОКБ-586 под руководством Янгеля - ярого сторонника высококипящих (не криогенных) окислителей и инерционных систем управления. На 1959 год разработчики ракетных двигателей и инерциальных систем управления уже имели ряд технических достижений, что позволяло надеяться на возможность замены боевых ракет с криогенным окислителем и радиосистемами на более желанные для войск ракеты с высококипящим окислителем и инерциальной системой управления.
 
Дело в том, что эксплуатация ракет наземного базирования Р-7, которые в то время были основным средством ядерного сдерживания, была очень затруднена тем, что в них в роли окислителя использовался сжиженный кислород. Это обусловило необходимость иметь на позициях сложное и капризное криогенное оборудование для хранения, эксплуатационного контроля и заправки ракеты непосредственно перед стартом, потому пребывание ракеты в заправленном криогенным окислителем состоянии за несколько часов выводит ее из строя; если же в случае задержки пуска окислитель слить не очень поздно, то и тогда восстановление работоспособности ракеты требует дорогих ремонтных работ. Второе неудобство Р-7 для военных заказчиков заключалась в применении для управления ракетой радиотехнической системы с двумя большими и уязвимыми в условиях ядерной войны наземными пунктами с несколькими антеннами, расположенными на площади в несколько гектаров, да и еще на расстоянии 200-300 километров друг от друга и от места запуска ракеты.
 
В свое время коллективы под руководством С.П. Королева и В.П. Глушко вынуждены были применить двигатели на сжиженном кислороде, так как на время разработки ракеты Р-7 двигатели с высококипящим окислителем - азотной кислотой, еще не могли обеспечить энергетические характеристики, необходимые для "взятия Америки" а также для вывода на орбиту спутников, что предполагалось Королевым и его соратниками и учитывалось в программе работ, оформленной соответствующими правительственными решениями.
 
Таким образом, при очень жестких сроках работы, определенных правительством, это было единственное правильное решение, хотя и временное. Вместе с тем, в 1958-1959 годах С.П. Королев организовал широкое взаимодействие с учеными и инженерами по криогенной технике, что дало возможность начать проектирование новой значительно более надежной межконтинентальной ракеты Р-9, в которой недостатки, связанные с криогенным окислителем удалось свести до минимума - это была последняя попытка Королева сохранить для своей организации заказ на боевые ракеты, чтобы не потерять весьма щедрое финансирование. Не захотел, или не смог Сергей Павлович признать то, что заказчикам было известно a priori, что и эта ракета не сможет иметь надежность и удобство эксплуатации, присущих "азотным" ракетам. Правда, дальнейший ход событий в мире и в СССР доказал, что и космическая техника может обеспечить такое же щедрое финансирование, потому что военные умеют абсолютно все достижения науки и техники обратить на службу войне...
 
Учитывая вышеприведенное, где-то в конце 1958 г., или в начале 1959 г. была принята предложенная М.К. Янгелем и Министерством обороны программа построения двух типов межконтинентальных ракет Р-14 и Р-16 с высококипящим окислителем и автономной (инерциальной) системой управления, с выходом первой на летные испытания в 1959 году, а второй в 1960 году; работы же по Р-9 не прекращались, поскольку не было полной уверенности в том, что удастся создать упомянутые "азотные" ракеты без недостатков, могущих задержать их принятия на вооружение.
 
Аналогом ракет Р-7 и Р-9 по расстоянию до цели стала ракета Р-16, она (как и Р-14) создавалась коллективом ОКБ-586 под руководством Янгеля. Этот коллектив имел опыт создания ядерной ракеты Р-12 на расстояние 2000 км с инерциальной системой управления и с азотной кислотой в роли окислителя. Разработка велась с начала 1953 года, летные испытания завершены в первом квартале 1959 года. Эта ракета была создана на высоком техническом уровне и именно поэтому при ее испытаниях на поверхность всплыли лишь те просчеты, которые невозможно было обнаружить аналитическим методом, моделированием и наземными испытаниями. На этой ракете для регулирования скорости полета был установлен гироскопический датчик скорости - это было сделано, чтобы параллельно с решением практической задачи, провести экспериментальное исследование поведения прецизионного гироскопа, подвешенного за ось вращения (примененного как интегратор ускорения, то есть датчика скорости).
 
Измерители скорости основного параметра, обеспечивавшие попадание в цель по расстоянию, которые применялись во всех советских управляемых ракетах во время создании Р-12, были основаны на сочетании магнитоэлектрического датчика ускорений (перегрузок) с электролитическим интегратором и на то время уже исчерпали свои возможности увеличения точности. К тому же они плохо стыковались с цифровыми приборами управления, применение которых уже было актуально, учитывая требования заказчиков по увеличению удобства и оперативности управления запусками ракет. Специалисты по системам управления ракетами последовательно и настойчиво работали в течение ряда лет над приспособлением прецизионного гироскопа для измерения скорости, надеясь создать новую систему управления, о которой давно мечтали заказчики ракет - военные, чтобы наконец отказаться от радиосистемы.
 
И не все так было просто... Два коллектива-разработчика систем управления ракет в СССР под руководством Н.А. Пилюгина и Н.А. Семихатова из-за большой загрузки уже начатыми работами по управлению космическими носителями (Пилюгин) и ракетами для подводного флота (Семихатов), не имели возможности своевременно разработать принципиально новую систему управления для Р-16. Для одноступенчатой Р-14, которая, по сути в части СУ, была последующей модернизацией Р-12, коллектив Пилюгина успешно разработал систему в срок. Другое дело двухступенчатая Р-16. Поэтому на правительственном уровне было принято решение создать упомянутую выше новую организацию на базе частей ОКБ двух харьковских заводов: "Коммунар" - для разработки систем инерциального управления и им. Шевченко - для разработки радиосистем, определив упомянутые заводы как базовые для производства инерциальных систем и радиосистем, в соответствии с реальной специализации заводов.
 
Главной организацией по разработке системы инерциального управления правительство назначило московскую специализированную организацию по разработке гироскопических приборов, во главе которой был В.И. Кузнецов - наиболее известный инженер и ученый в этой области в то время, главный конструктор всех гироприборов для ракет наземного базирования. Такой выбор был необычный, потому что традиционно главными организациями по системам управления назначались те, которые создавали все электрооборудование ракеты, системы стабилизации, электроавтоматики двигателей, комплекс наземного управления, а также были техническими посредниками между всеми головными организациями-разработчиками командных и исполнительных устройств. В то время ОКБ завода "Коммунар" было лучше подготовлено к роли главного коллектива, учитывая хороший опыт в роли соразработчика системы управления Р-12.
 
Однако, вероятно, решающее значение имело то, что руководителем этого коллектива был еврей Абрам Мордухович Гинзбург
(на самом деле - Маркович), а согласно тогдашней партийно-государственной политикой его нельзя было ставить главным конструктором, а это произошло бы, если бы руководимый им коллектив получил статус главного. И было отвергнуто даже то, что А.М. Гинзбург был кадровым сотрудником Н.А. Пилюгина, его заместителем по серийному производству, первым работником и основателем ОКБ завода "Коммунар". Поэтому руководителем нового ОКБ-692 и был назначен Борис Михайлович Коноплев - талантливый инженер и ученый в области радиотехнических систем управления и навигации, но без опыта работы с системами инерциального управления ракетами. В то же время он был предупрежден о необходимости постепенного устранения А.М. Гинзбурга от непосредственного технического руководства разработкой комплекса аппаратуры. Это, в свою очередь, привело к сужению функций ближайшего заместителя Гинзбурга, весьма способного и опытного инженера Иосифа Абрамовича Рубанова, тоже питомца пилюгинского коллектива.
 
Вернувшись в Харьков, 27 апреля я присоединился к только что прибывшим - начальнику главного управления Госкомитета по Радиоэлектронике СССР П.З. Стасю и Б.М. Коноплеву и принял участие в формировании администрации и служб новой организации. Кроме того, я согласовал с директором завода им. Шевченко список лиц, переводящихся из ОКБ завода в новое ОКБ-692, и решил с ним вопрос о порядке перевода в ОКБ-692 рабочих исследовательского цеха, о котором в постановлении правительства не было ничего сказано, а также договорился об организации и обеспечения переезда на новую территорию, которая была выделена для ОКБ-692 на месте бывшего военного училища Пограничных войск в пригороде Померках.
 
Коллектив переезжал с охотой, даже с воодушевлением, не было ни одного, кто бы хотел остаться на заводе. Однако, я исключил из списка переведенных одного из начальников лабораторий за его неэтичное поведение в самый напряженный момент испытаний "Звезды", что привело к дополнительным трудностям в коллективе испытателей. Сразу отмечу, что он покаялся в этом поведении, поняв все как следует, поэтому в будущем мы с ним поддерживали тесные отношения и в личном и в производственном плане. Но случилась и неприятность похуже - оборонный отдел харьковского Обкома КПУ от чрезмерной бдительности спросил Облуправление КГБ, не имеет ли оно каких-либо замечаний к личному составу заводских подразделений, что переводятся в новую организацию - ведь эта организация должна стать одним из трех-четырех ведущих по системам управления наисекретнейших ракет.
 
А тем только дай... И это управление немедленно выдало список, который включал в себя нескольких евреев и одного кавказского турка, которых оно не желает видеть в рядах ОКБ-692. Этот список был доведен до Коноплева, который исполнял обязанности начальника, и он распорядился внести соответствующие коррективы, что было нетрудно, так как надлежащие бумаги еще не были окончательно оформлены. Мои попытки доказать Коноплеву неправильность и вредность такого отношения к кадровым работникам и требование "договориться" с КГБ, опираясь на мою гарантию в патриотизме этих людей, остались безрезультатными. Правда, Коноплева можно было понять, потому что ему, сыну выдающейся эсерки, репрессированной сталинским режимом, надо было быть очень послушным...
 
Гинзбург Абрам Маркович, соратник С.П. Королева, один из пионеров в разработке систем управления ракет в НИИ-885.
С 1951 г.-  начальник СКБ-897 при харьковском заводе "Коммунар", главный конструктор системы управления Р-12 (8К63). С 1959 г. - зам. ГК ОКБ-692, в 1964 г. вернулся на "Коммунар".
 
Коноплев Борис Михайлович ,
д
о 1950 г.  работал в НИИ-20 Мин. пром. средств связи (МПСС), ГК системы радиоуправления Р-5. С 1950 г. - в НИИ-885 МПСС, ГК системы радиоуправления  Р-7. С 1954 г. - в НИИ-695 МПСС. С 1959 г. - начальник  ОКБ-692. 24 октября 1960 г. погиб в катастрофе в Тюра-Таме при испытаниях Р-16.
 
Рубанов Иосиф Абрамович,  начальник отдела в СКБ-897 завода "Коммунар", с 1959 г. - начальник отдела в  ОКБ-692. 24 октября 1960 г. в катастрофе на ипытаниях Р-16 в Тюра-Таме по словам очевидца спас товарища, вынеся его из огня, сам умер на следующий день в госпитале от отека легких, осиротив недавно родившихся близнецов...
 
В новой организации коллектив, пришедший с завода им. Шевченко, был назван "комплекс "№2". Название "комплекс №1" было предоставлено коллективу разработчиков с завода "Коммунар", учитывая его ведущую роль. Этот коллектив переехал на новое место в июне. Его переезд и устройство продолжались почти месяц из-за необходимости перебазирования достаточно большого оборудования - аналоговых математических машин, на которых моделировались процессы, происходящие в системе управления во время полета ракеты. Пока длилось перемещения первого комплекса, Борис Михайлович Коноплев подробно познакомился с научно-техническим заделом второго комплекса и предстоящими работами. Результатом этого знакомства было осознание того, что систему "Орион" согласно имеющимся ТТЗ, сделать в срок, приемлемый для испытаний ракет Р-14 и Р-16, то есть в первом квартале 1960 года, невозможно, даже ее проектирование в полном объеме невозможно, потому что еще нет необходимого ассортимента полупроводниковых компонентов, да и возможности приобретения имеющихся полупроводников были еще очень ограничены. Создавать же систему на электронных лампах уже поздно, потому что когда она будет поставлена на производство, то может значительно сократиться выпуск радиоламп, не говоря уже о том, что на лампах эта система будет тратить чрезмерно много электроэнергии и потребует много оборудование для отвода тепла.
 
Борис Михайлович уехал, прихватив с собой и меня, в Москву в упомянутый выше НИИ-4, где мы довели до сведения военных специалистов все наши возможности построения прецизионной траекторной системы. Во время обсуждения выяснилось, что и ракетные полигоны не будут в 1960 году способны обработать весь объем траекторной информации, которую должна будет выдавать такая система. Тогда по совокупности обстоятельств было принято решение создавать "Орион" в два этапа - на первом этапе создать систему для измерения трех параметров движения второй ступени ракеты - ее радиальной скорости относительно определенной точки земной поверхности и разниц между ней и радиальными скоростями относительно еще не менее трех точек. По условиям совместной обработки с измерениями автоматизированного радиолокационного траекторного комплекса, который бесспорно войдет в строй в 1960 году, замеры системы "Орион" первого этапа обеспечат приемлемый минимум траекторной информации. Упомянутый радиолокационный комплекс создавался в ОКБ Московского Энергетического Института под руководством доктора т.н. Богомолова А.Ф. на базе нескольких модифицированных радиолокационных станций "Кама", первоначально предназначенных для наведения зенитных пушек. На втором этапе система "Орион" должна была достичь выполнения первичного ТТЗ в сроки, которые должны быть решены впоследствии. Принципиально это решение было согласовано со специалистами наиболее заинтересованной ракетной организации - КБ "Южное".
 
Разработка системы "Орион" в соответствии с этим решением была развернута широким фронтом, потому что для организации производства ее в 1960 году, было необходимо в июне-июле выдать в Государственный комитет, так тогда называлось министерство, заявки на материалы и комплектующие изделия и выдать конструкторскую документацию не позднее третьего квартала. Учитывая имеющийся технический опыт разработки БРК-2 и "Звезды", радиолинии системы разрабатывались на частотах около 9400 мегагерц - линия "запроса" и 7700 мегагерц - линия "отклика". Была спроектирована наземная антенная система из четырех приемных и одной передающей антенны, которые перед пуском заранее направлялись на нужную область пространства, четырех приемных пунктов в автомашинах, передающую аппаратуру в автофургоне, гетеродинную аппаратуру и аппаратуру предварительной обработки сигналов в автофургоне, аппаратуру числовой обработки и фоторегистрации тоже в автофургоне. В "Орионе" удалось избежать нестабильности частоты "запроса", потому что промышленность уже стала выпускать достаточно мощный усилительный клистрон, который и был применен в передатчике. В третьем квартале 1960 г. на завод им. Шевченко была выдана всю документация, необходимая для подготовки производства, а к концу года была выдана остальная документация.
 
Осенью 1960 года нашу организацию посетили ее крестные родители - Устинов и Брежнев, чтобы посмотреть, как мы устроились на новом месте. Получилось так, что Устинов, войдя в кабинет Коноплева первым, заметил меня, подошел, поздоровался и спросил, как живется, я же ответил, что теперь очень хорошо. Далее Устинов на правах нашего старого знакомого представил присутствующих Брежневу, начался рассказ Коноплева о наших делах и после мы провели обеих высоких гостей со свитой из киевских, днепропетровских и харьковских руководителей по корпусам и территории предприятия.
 
Во время осмотра Брежнев трижды нарушил приготовленную программу знакомства с предприятием - первый раз - увидев, что вся свита пошла в обход грязного места, а я пошел напрямик узенькой сухой тропинкой, он пошел за мной, а когда я оглянулся, спросил меня, хорошо ли работать на этом предприятии. Я ответил, что да, но есть большая потребность в строительстве и мы надеемся на помощь в этом. Брежнев ничего не ответил и прошел мимо меня, ибо я стал в стороне от тропы, чтобы он смог присоединиться к Устинову, что уже подходил.
 
Второй раз, Леонид Ильич, идя по коридору, вдруг завернул в комнату, которая не была в плане осмотра, все растерялись, только Устинов спросил - чья комната? Коноплев показал на меня, Устинов схватил меня за что-то и подтолкнул за Брежневым в дверь. Как раз было время обеда и в комнате была только одна сотрудница, читала книгу, когда я зашел она поднималась со стула отвечая на приветствие, а гость уже спрашивал - что это за подразделение, на что получил ответ: "двести одиннадцатая лаборатория". Леонид Ильич заметил, что его интересует не номер, а суть этой лаборатории, на это девушка не ответила, но заметив меня облегченно взглянула на меня и чуть улыбнулась, я же сзади доложил гостю что здесь разрабатываются радиотехнические бортовые приборы. Ни слова не сказав больше, Брежнев резко повернулся и направился к выходу. Переждав пока выйдут те, что вошли вслед за нами, гость вышел в коридор, где его ожидал Устинов. Идя далее, Леонид Ильич выражал ему свое недовольство тем, что засекретились до того, что даже секретарю ЦК не хотят сказать, чем занимается лаборатория. На это Дмитрий Федорович ответил: "А откуда она знает кто ты такой, портретов твоих нет, может ты шпон?". Брежнев еще что-то ворчал, и я уже не слышал.
 
После этого происшествия все шло по программе. Но и тематика последней лаборатории, посетил будущий Генсек, осталась ему неизвестной. Причина тому - красивые девушки, составлявшие ее штат. Брежнев, несмотря на мою попытку дать объяснение относительно тематики, завел с девушками разговор на тему "Как вам работается, как живется в Харькове?", девушки же не были готовы к разговору с такой важной персоной, и, пожалуй, еще и не зная другой жизни как при родителях, молчали и производили впечатление людей, непонимающих чего от них хотят. Не сумев получить ответ гость что-то проворчал, резко повернулся, второй раз едва не сбив с ног автора этих строк и пошел из комнаты. Вскоре визит на предприятие завершился и оно заработало в привычном темпе.
 
Через несколько дней мне позвонил сотрудник управления КГБ, что "обслуживал" нашу фирму и потребовал немедленной аудиенции. Явившись ко мне, он попросил меня помочь выяснить - кто пустил провокационные (!) слухи о том, что наше предприятие переводят в Орск. Тут я вспомнил, что сказал Леонид Ильич, заканчивая свидание с красивыми девушками и поэтому ответил, что этот слух пустил секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев. Кагэбист обиделся, попросил не шутить, но успокоился, когда я рассказал, что, не получив ответа на вопрос о жизни в Харькове, секретарь ЦК буркнул девушкам "Я считаю, что конечно лучше, чем в Орске". Позже я узнал, что в конце 1958 года действительно существовали предложения по созданию аналогичного предприятия в Орске, учитывая строительство рядом, в Оренбурге, ракетного завода.
 
В результате визита к нам высокое начальство удостоверилось в том, что новая организация уже работает, но не все нюансы нашего бытия они могли заметить, да и не их это дело было. С самого начала работы первого комплекса нашей новой организации над созданием системы управления Р-16 стало очевидным, что коллектив В.И. Кузнецова не намерен взять на себя роль главного de fakto, а занял традиционную позицию смежника, пользуясь своим званием "главного" только для пренебрежения хоть и целесообразными, но почему-то невыгодными, или неприятными предложениями и замечаниями. Все усилия Коноплева заставить Кузнецова взять на себя главную роль оказались напрасными, не помогло и неоднократное обращение к правительственным органам.
 
Когда же возникла необходимость привлекать к работе главный завод, оказалось, что завод "Коммунар" не желает выполнять порученную ему роль, и председатель Государственного Комитета по Радиоэлектронике В.Д. Калмыков, который должен был координировать работу обеих базовых заводов и ОКБ-692, согласился, чтобы производство системы управления было поручено заводу им. Шевченко - хоть и почтенному радиотехническому предприятию, однако, на то время совершенно неприспособленному для производства аппаратуры управления ракетами. К тому же этот завод должен был обеспечить также производство двух комплектов системы "Орион", что тоже было непросто, особенно учитывая установленные сроки. При этом времени на подготовку производства практически не было.
 
Именно первый комплекс ОКБ-692 был вынужден обстоятельствами и чувством гражданского долга выполнять роль главного в этой ненормальной ситуации при таких авантюрных сроках выхода на летные испытания, а он был самым слабым из всех причастных организаций. Руководство пыталось компенсировать эту слабость переводом к себе хотя бы десяти ведущих специалистов из других, московских, организаций, Обком партии обещал предоставить для этого десять квартир, но смог выделить только три, да и то не сразу. Поэтому трое переведенных из Москвы специалистов слишком долго адаптировались в новом коллективе и поэтому не смогли существенно повлиять на ход работ. Был организован широкий набор инженерных кадров в Харькове с других предприятий, молодых специалистов из Вузов. Это был шаг отчаяния, потому что харьковские Вузы тогда не готовили кадров по соответствующим специальностям. И, поскольку молодые специалисты выйдут на работу не раньше сентября, а то и позже, т.к. требуется время еще и для всяких оформлений допусков к секретным работам, то даже слабенькая надежда на нормальную отдачу от набранных людей не оправдается и вся огромная работа по созданию системы управления ракетой Р-16 будет выполнена практически тем составом специалистов, которые пришли с завода "Коммунар".
 
Надо отметить, что хоть в коллективе первого комплекса было достаточно грамотных и преданных делу людей, этот коллектив был сильно разбавлен людьми, бросившимися в новую организацию с карьерной целью, чтобы скорее перехватить как можно лучше оплачиваемую должность, не имея для этого ни способностей, ни чувство гражданского долга. Несколько лет было потрачено, чтобы избавиться от таких "специалистов", или перевоспитать их. А пока они были в коллективе, эффективность его труда не могла быть на должном уровне. Закономерным следствием этих сложных обстоятельствах стала недопустимо низкое качество разработок самого слабого звена в кооперации проектировщиков СУ - первого комплекса ОКБ-692, лишенного еще и опытного производства. Что такое положение отнюдь не способствовало работе нашего второго комплекса и изготовлению на том же заводе им. Шевченко системы "Орион", пожалуй, понятно. За счет огромных усилий лучших людей коллектива первого комплекса необходимая для испытаний ракеты аппаратура была сделана почти вовремя и где-то в сентябре 1960 года первая ракета Р-16 двинулась на полигон, где к тому времени уже были построены объекты первой очереди для ее испытаний.
 
Приведенные выше трудности начали проявлять себя с самого начала создания организации и заставили Коноплева хорошенько задуматься относительно будущего. Однажды он пригласил меня и выложил мне результаты своих размышлений, которые сводились к необходимости ликвидировать радиотехническое направление работ 2-го комплекса и поручить ему разработку бортовой аппаратуры инерциальных систем управления, чтобы усилить это направление работы более солидными, по его мнению, работниками по сравнению с работниками 1-го комплекса. Понимая трудности, которые встали перед Коноплевым я вынужден был согласиться с такой перспективой, тем более, что личный состав 2-го комплекса имел не очень большой стаж работы в радиотехнике - в среднем 3 года, а специалистов с большим стажем было лишь 5-6 человек.
 
Конечно, это можно было сделать только после выполнения правительственного задания по "Ориону". Поэтому это была не такая уж близкая перспектива и не стоило спорить, хоть для меня и тех 5 - 6-ти человек такое решение означало серьезный и трудный поворот в жизни, практически это было бы начало производственного стажа заново. Было решено для начала сближения коллективов передать во второй комплекс соответствующий отдел 1-го комплекса под руководством вышеупомянутого Рубанова, кстати, не потребовавший никакого укрепления. Таким образом, сближение коллективов началось с включения начальника комплекса №2 в состав разработчиков системы управления как промежуточного звена между Коноплевым и Рубановым. Правда, я не собирался эту роль выполнять всерьез, о чем и сообщил Рубанову, заверив его, что я вполне положусь на его технические и организационные решения и буду помогать ему во всем.
 
Таким образом, между нами образовалась атмосфера полного доверия и единственное неудобство для Рубанова заключалась в том, что он привык быть первым заместителем руководителя разработок систем управления и поэтому не ограничивал сферу своей деятельности лишь управляемым им непосредственно отделом, но и имел значительное влияние на разработку кабельной сети ракеты и автоматики ее двигателей. В результате же указанной реорганизации его влияние на разработку этих агрегатов свелось практически к нулю, что было для Рубанова как для специалиста, неплохо в них разбирающегося, довольно обидно. Как показали дальнейшие события - это пошло во вред делу…
 
Приведенные выше обстоятельства формирования коллектива организации из-за авантюрных сроков разработки привели к значительной нервозности в отделе разработки кабельной сети (БКС), чему способствовали также особенности характеров некоторых руководителей. Однажды, когда у меня был Рубанов, мне позвонил один из радистов-бортовиков и сообщил, что не может никак найти общий язык с одним из этих руководителей, при чем речь шла о пустяке, недостойном серьезного разговора - об определении места подключения радиоаппаратуры к бортовой сети. Я пообещал за час-другой заняться этим вопросом и спросил Рубанова:
- Ты же знаешь этих людей, объясни, что это - пренебрежение к радистам с их потребностями, или вообще такой стиль работы?
В ответ Иосиф Абрамович тяжело вздохнул и сказал:
- К сожалению, это устоявшийся стиль в этом коллективе. Раньше как-то противодействовали ему, а теперь творится что-то страшное...
- Так чего же ты молчишь? Ведь скоро на полигон, там все аукнется.
- А что я могу сказать? У меня нет подобранных материалов, есть только разрозненные факты и общее впечатление, для меня убедительное, но я никому ничего не докажу, потому что судить будут те, кто не знает "БэКаэСников" как я.
Я заметил, что дело слишком серьезное и поэтому все-таки надо известить Коноплева о таких делах, хотя бы ради очистки совести. Рубанов ответил:
- Ладно, я подумаю, но, наверное, единственный путь к прояснения всего - выезд на полигон, я чувствую, что произойдет что-то страшное, хоть бы поскорее, тогда все выяснится…
 
Спустя несколько дней Иосиф Абрамович предложил провести беседу с Коноплевым относительно технического руководства полигонной бригадой предприятия, поскольку стало известно, что тот собирается руководить сам и не хочет брать с собой Гинзбурга. Однажды вечером мы дождались, когда Борис Михайлович собрался ехать домой, напросились к нему в машину и я начал разговор. Я и Рубанов доказывали, что Коноплев не будет иметь возможности плодотворно руководить бригадой, потому что его будут отвлекать на множество заседаний правительственной комиссии и всевозможных подкомиссий, которые будут создаваться по самым неожиданным вопросам, не менее часа в день будет расходоваться на сообщения московскому начальству о состоянии дел и будет еще много всевозможных административных вопросов, от которых никуда не денешься. Мы привели несколько примеров из нашей деятельности в таких обстоятельствах, а я напомнил, как трудно было ему самому в 1952 году, свидетелем чего я был… Кажется убедили. Но сразу же Коноплев заявил, что техническое руководство он положит на руководительницу тех самых "БКСовцев"! Вот так!
 
Мы стали доказывать, что эта женщина еще не получила необходимого опыта для руководства комплексной бригадой испытателей, тем более в такой сложной ситуации относительно главной организации, о чем говорилось выше. Говорили и о том, что вообще женщине сложно будет работать в той атмосфере, традиционно складывающейся на подобных испытаниях, но шеф уперся на своем. Мне стало понятно, что Гинзбурга на полигон не возьмут… Но я хотел, чтобы наш начальник вспомнил о Рубанове, который мог принять руководство бригадой и, возможно, лучше всего способствовал бы нормальному ходу испытаний и ликвидации привезенных из Харькова ляпсусов, тем более, что так или иначе, он все равно будет находиться на полигоне. Позиция Коноплева по Рубанову, видимо, не имела связи с его национальностью, так как и женщина, о которой упомянуто, также была еврейкой. На второй день я решился прямо предложить Рубанова, но получил не очень учтивый отпор.
 
Последующие события оправдали прогноз Рубанова, что случится что-то страшное, но я уверен, что вряд ли он предполагал гибель людей и свою...
 
Значит, так и поехали... Я остался в Харькове, потому что аппаратуру системы "Орион" еще только готовили к отправке на полигон и ни мне, ни другим радистам там работы не было. Каждый вечер Гинзбург и я разговаривали с Коноплевым по правительственному телефону, принимали отдельные поручения, отвечали на вопросы. В результате разговоров не возникало ощущение чего-то угрожающего, хоть и ясно было, что Коноплеву и его бригаде очень нелегко. И вот в пятницу 21 октября Коноплев пригласил к телефону меня и приказал немедленно вылетать к нему. Я спросил: "Что, уже поступила аппаратура "Орион"? Вылетать с бригадой?". Он ответил, что не знает, поступила ли аппаратура, но я ему нужен, а по поводу бригады - ему безразлично. Поэтому я должен завтра же вылететь из Днепропетровска самолетом, которым летят заместители Янгеля Концевой и Берлин. Я заметил, что, видимо, все же целесообразно взять и бригаду, потому что "Орион" должен вот-вот поступить. На это Борис Михайлович раздраженно ответил, что с бригадой, или без нее, но утром в понедельник вы должны быть здесь, потому что вы нужны мне.
 
Размышляя, с какой это стати я стал нужен Коноплеву, я не почувствовал, что ему нужен рядом кто-то свой, хорошо знакомый, с кем он мог бы разделить трудности, возникшие на полигоне... Только после того, что случилось, я понял это. Но ему, человеку с гонором, было трудно признаться, что он без кого не может... Не поняв этого, я решил, что имею право несколько опоздать и заказал самолет Ил-14 на 23 часа в понедельник 24 октября, что обеспечивало прибытие на Байконур в 8 часов утра 25 октября по московскому времени, то есть в 10 часов по местному. За несколько часов до вылета я позвонил дежурной по ВЧ-связи экспедиции Янгеля и попросил позвать Коноплева. "Они далеко..." каким-то дрожащим голосом ответила она. Тогда я сказал, что знаю, они на старте, позвоните, пожалуйста на "Памир", пусть передадут Коноплеву, что на телефоне Барановский, что через несколько часов он вылетает сюда, не надо что-то прихватить? "Они далеко..." снова ответила дежурная уже явно плача. Гинзбург спросил, что там случилось. Не знаю, ответил я, впрочем, завтра буду знать, а сейчас не знаю, что и делать - девушка только плачет и повторяет одно и тоже...
 
Вылетели мы вовремя прибыли около 11-ти утра по московскому времени в аэропорт Джусалы, потому что аэропорт полигона отказался нас принять. Узнать, когда же нас примут, тоже не удалось. Мы не очень беспокоились - ночевать есть где, неплохой буфет рядом, а "утро вечера мудренее", как говорят россияне, оперативников полигона о нашем прибытии аэродромные службы известили. Правда, привлекали внимание три или четыре экипажа самолетов из Киева и Днепропетровска, скитавшихся по аэропорту неприкаянными и допрашивавшими нас - когда и куда мы вылетаем. Поздно вечером, когда я уже укладывался спать, меня позвали к телефону и какой-то полковник не очень вежливо приказал мне возвращаться в Харьков, на что я ему ответил, что буду выполнять приказы только своего руководства и пошел спать, но снова и снова зовут к телефону и несколько полковников и генералов и приказывают, и уговаривают, и просят - лети домой. После каждого разговора наседают киевляне и днепровцы - а нам что делать? Говорю, ждите, как дойдет до вас, то и вам спать не дадут, а я и о своих делах ничего не могу узнать. Так продолжалось, пока на полигоне не догадались связать со мной Гудименко - ведущего теоретика нашей фирмы. После беседы с ним стало все понятно - он нашел допустимые для незасекреченного разговора слова, что смогли передать мне весть о аварийном перерыве в испытаниях. Утром стало окончательно ясно, что стряслась большая катастрофа, потому что московское радио сообщило о гибели, вроде бы, в "авиационной катастрофе", маршала Неделина, который, как нам было известно, был председателем правительственной комиссии по испытаниям Р-16. К тому же оказалось, что в Джусалы прибыл самолет председателя президиума Верховного Совета СССР Брежнева и несколько самолетов санитарной авиации.
 
Полетев назад, мы в Куйбышевском аэропорту встретились с Гудименко, который летел в санитарном самолете, транспортирующем в Харьков и Киев гробы с останками погибших. Он сообщил, что произошла катастрофа на старте в которой погибло более 120 человек, в том числе Неделин, а с нашего предприятия погибли Коноплев, Рубанов и Жигачов.
 
Из рассказов Гудименко и других уцелевших участников работ оказалось, что вследствие многих ненормальностей в аппаратуре при подготовке ракеты к старту создалась очень тяжелая обстановка. Характерный пример неурядиц в аппаратуре, что происходили на полигоне - пульт управления и контроля подрыва мембран в трубопроводах ракеты, при подрыве определенной мембраны сигнализировал о подрыве другой мембраны, и так - с  большинством мембран… Поэтому подрыв мембран контролировался на слух людьми, расставленными в соответствующих местах башни обслуживания ракеты. Такие и подобные ситуации и привели к тому, что конечный этап подготовки к пуску ракеты продолжался непрерывно более двух суток, а это заставило местных военных потребовать передышки для солдат, потому что в выносливости молодых, непривычных к такому темпу, ребят уверенности не было.
 
После суточного отдыха, во время которого электроэнергия на ракету не подавалась, оказалось, что начальные установки программного устройства системы управления несколько изменились при включении электричества. Эти изменения практически ничего не весили, но некоторые любители чистоты эксперимента поставили категорическое требование выставить установки заново. Поскольку программный прибор был нереверсивный, то это означало докрутить программу полета до конца и далее до ее начала, так и выйти на начальные установки. Предполагалось, что исполнительные механизмы при этом не будут работать, потому что клапаны двигателей заблокированы, а единственная пара незаблокированных клапанов стоит в "сухих" трубопроводах. Но оказалось, что в трубопроводы, ими перекрытых, за время стояния ракеты с прорванными мембранами натекли горючее и окислитель… Когда же запущенная программа дошла до этих клапанов, двигатель второй ступени запустился, ракета разрушилась, почти полторы сотни тонн топлива и окислителя разлились и загорелось адское пламя, поглотившее более 120 человек, что были на башне обслуживания и на стартовой площадке...
 
Эта трагедия стала закономерным следствием чрезмерно поспешной гонки вооружений в условиях устиновской системы "давай-давай", недостаточной компетентности руководящих органов, предвзятого отношения к опытным специалистам и пренебрежению к устоявшемуся разделению труда между коллективами.
 
По прошествии трех месяцев с этой трагедии я познакомился с девушкой, которая плакала в трубку 24 октября 1960 г. и она рассказала, что, разговаривая со мной она видела в окно огромный пожар на месте, где перед тем уже несколько дней стояла ракета...
 
Дальнейшие испытания ракет типа Р-16 также проходили с авариями бортовой кабельной сети, даже с выгоранием ряда ее частей, разрушением ракет в полете и другими неприятностями в следствие некачественного математического моделирования процессов в баках, отсутствия хотя бы приблизительного физического моделирования. Это не вина той или иной организации, все участники разработки допустили серьезные просчеты, потому что сроки были коротки.
 
Вторую ракету, запуском которой должны быть восстановлены летные испытания, планировалось вывезти из Днепропетровска где-то в середине декабря 1960 года одним эшелоном с коллективом испытателей, поэтому я с еще одним специалистом и прибыл туда накануне планируемого отъезда, но, зайдя в цех встретил озадаченного работника первого комплекса нашей фирмы, который известил меня, что выезд задерживается из-за выгорания части бортовой кабельной сети. К счастью, я еще не отпустил шофера с машиной, которой мы добрались из Харькова, поэтому я вышел с завода и мы двинулись домой. В Харькове я забежал домой к жене, забрал у нее последние деньги и поехал на вокзал. От встреченного там сотрудника узнал, что назавтра военными заказан транспортный самолет из Москвы в Тюра-Тамский полигон. Поэтому, прибыв в столицу, я сразу позвонил в соответствующую военную службу, там занесли нас в полетный лист и выразили сомнение, что мы успеем в аэропорт Остафьево до вылета самолета. Взяли такси и поехали. Приехав, на проходной узнали, что наш самолет еще в Пскове и пассажиры еще не прибыли. Но тут подъехал грузовик с грузом для нашего рейса, мы перенесли на нее наш немалый ящик со своим грузом, чтобы он повез его до стоянки, на которую должен был прибыть самолет. После довольно длительного спора между двумя стражами - "наземным" и "морским", мы были допущены на аэродром. Дело в том, что на нем базировалось два авиаполка - армейский и флотский, поэтому на проходной соответственно было два контроллера. Но, как оказалось, не был согласован вопрос о режиме их работы - или каждый должен пропускать своих, или пропускать "по консенсусу". Поэтому и понадобилось некоторое время на преодоление "вето" парня во флотской форме.
 
Погода начала портиться и шансов на прибытие самолета поубавилось, но все же самолет после обеда, воспользовавшись некоторым улучшением погоды, прибыл на радость нам и только что прибывшим другим пассажирам, тоже харьковчан, с завода "Коммунар". Однако, вылет отложили на завтра и пришлось позаботиться о ночлеге. Гарнизонный отель был заполнен какой-то проверочной комиссией, но нам удалось вызывающе захватить две комнаты в казарме, что освобождалась для ремонта - на такую возможность нам указала случайно встреченная кастелянша той казармы, она также обеспечила нас постелями. Одну комнату заняли мужчины, включая экипаж прибывшего самолета, тоже оставшийся без жилья, вторую же отдали девушкам с "Коммунара". Экипаж объяснил нам истинную причину задержки самолета - по имеющейся погоде разрешались полеты только пилотам первого класса, а наши имели лишь второй, хотя де-факто имели все объективные данные для присвоения первого класса. Помешал недостаток средств для повышения пилотской зарплаты. Вообще мы много чего услышали о порядках в нашей военно-транспортной авиации, что отнюдь не способствовали повышению квалификации и боеспособности специалистов и подразделений. Прожили три дня в той казарме, пока погода не смилостивилась над нами и мы вылетели в Уральск, где и заночевали; следующим утром вылетели на полигон. Прибыв на аэродром полигона, я из дверей самолета увидел бригаду своих сотрудников в полном составе, бежавших к самолету. Оказалось, что уже три дня они бродят по аэродрому, ожидая, что прилетит их шеф и отпустит их в Харьков на празднование Нового года. К маме захотелось... Пришлось их разочаровать.
 
Мы принялись продолжать наладки станции "Орион", приближался момент прибытия эшелона с ракетой и испытателями во главе с Ягелем. Станция уже вчерне была подготовлена к работе, но, учитывая ожидаемую продолжительность подготовки пуска, мы возились дальше, вводя всевозможные улучшения. Первый после катастрофы запуск Р-16 состоялся в начале февраля 1961 года. Подготовка и этого пуска была довольно нервозная, потому находилось достаточно людей так или иначе причастных к испытаниям, которые позволяли себе высказывать вслух всевозможные опасения - не могут ли опоры ракеты зацепиться за детали стартового стола в начале движения, не могут ли сработать какие-то пиропатроны от работы радиотелеметрии, и т.д. А так как в составе испытателей было несколько настоящих академиков, то ответы на подобные вопросы рождались по несколько дней. Да и с техникой не все было в порядке. Даже наш бортовой прибор системы "Орион" стал капризничать, как оказалось - из-за перегрева, потому как оторвался плохо припаянный провод, идущий к вентилятору. Пришлось ремонтировать.
 
Теперь, после катастрофы, руководить работами на полигоне с аппаратурой управления разработки ОКБ-692 стал А.М. Гинзбург ... Наземная станция "Орион" была подготовлена к пуску в течение декабря и января. Собственно, подготовка свелась к работе с кабельной сетью системы в условиях реальной местности - с блуждающими токами от государственной энергетической сети, от собственной электростанции системы, от телефонной сети. К сожалению, пришлось истреблять и внутренние вредные сигналы, которые появились в результате грубой ошибки при разработке размножителя гетеродинных сигналов. Отработка на полигоне также выявила необходимость иметь в системе комплект бортовой аппаратуры с антеннами для комплексных проверок, что и было организовано. В общем, "Орион" работал как было задумано.
 
Перед первым после катастрофы стартом, на второй ступени ракеты вышла из строя аппаратура телеметрии "Трал" разработки ОКБ Московского Энергетического Института, но технический руководитель испытаний Янгель принял решение все же пускать ракету, ибо, в конце концов, от этого пуска нужно было получить хотя бы характеристики полета первой ступени, если же опять идти путем "чистого" эксперимента, то времени надо потратить много и неизвестно, чем может закончиться замена "Трала" на подготовленной к пуску ракете. Правда, было принято решение и о пуске без "Ориона", это решение базировалось на неправильно понятом докладе одного из операторов, но наша система в этом пуска работала нормально и стала единственным источником информации о причинах неудачного полета ракеты.
 
К сожалению, тогдашние средства оперативной информации, которые были в системе "Орион", не дали возможности сразу разобраться в том, что случилось и я прибыл в зал заседаний госкомиссии не доложить о результатах наблюдений, а узнать, как полетела ракета. В зале уже сидела значительная группа начальства - только что назначен главкомом Ракетных войск маршал Москаленко Л.С., председатель правительственной комиссии генерал Соколов А.И., главный конструктор ракетного комплекса Янгель М.К., главные конструкторы систем, командование полигона. Когда я появился, меня спросили, что я могу сказать о полете, а я же сам хотел узнать об этом же, потому я что-то пролепетал о нормальности полета, лепет этот вызвал пренебрежительные улыбки присутствующих - все уже знали о неудачном полете, но не знали где упала ракета - именно это беспокоило присутствующих. Москаленко долго ворчал о том, что вот уже и американцы знают, где упала наша ракета, а мы не знаем, вспомнил о работе постов ВНОС в начале войны 1941-1945 годов, долго рассказывал анекдоты о бомбардировке и о мешках с никому ненужной информацией этих постов. Все уныло слушали маршальское урчание и никто не знал что делать. В конце концов, все разошлись, решив, что если бы в кого-нибудь попали, то уже было бы известно.
 
На второй день, обработав имеющуюся у нас информацию "Ориона", мы увидели, что она охватывает лишь первую ступень ракеты, и радиальные скорости, измеренные "Орионом", близки к штатным величинам. Но на записях вспомогательного параметра - величинах сигнала на входах наземных приемников - были заметны большие колебания, которые могли возникнуть лишь в результате аномально больших колебаний бортовых антенн, жестко установленных на корпусе второй ступени, то есть колебаний корпуса относительно центра масс в конце полета первой степени, причем эти колебания с частотой 1 герц сначала нарастали, потом затухали и вновь стали нарастать до момента аварии ракеты. Период нарастания и затухания составлял несколько секунд. По мнению нашей бригады радистов, это означало, что на ракете происходил процесс, который система управления пыталась успокоить, но не смогла. По частотной характеристике процесса можно было бы отыскать и его истоки. Эти выводы я доложил члену госкомиссии полковнику Смирницкому и лично Янгелю. Но высокая комиссия не обратила внимание на мнение каких-то дилетантов, возникшее на основании каких-то радиотехнических данных и на келейном заседании без широкого круга специалистов, решила пустить еще одну ракету с работающим "Тралом" второй ступени.
 
Результат пуска был точно такой, как и предыдущего, но на этот раз через телеметрию получили-таки информацию о наличии перед концом работы первой ступени колебаний, или, как говорят авиаторы, флаттера, с частотой около 1-го герца, по которой быстро нашли виновника - колебания уровня горючего и окислителя в баках второй ступени. Чтобы избежать такой неприятности на будущее, были оперативно произведены радиальные перегородки для баков, прямо на полигоне они были установлены на очередную ракету, которую и пустили вскоре.
 
Этот пуск состоялся как по писаному, ракета достигла цели на Камчатке. Однако, в конце полета первой степени были замечены небольшие, довольно высокочастотные колебания вокруг оси ракеты. Заместитель главного теоретика ОКБ-692 Гудименко - Яков Ейнович Айзенберг, сразу изобрел решение как ликвидировать это явление, что и было сделано. И вот мы ожидаем очередного пуска, надеясь на подтверждение достигнутого предыдущим пуском успеха. Но у нас на глазах, после окончания работы двигателей первой ступени, двигатель второй ступени не запустился, а ступени только отделились. Так и летели в лучах только что зашедшего солнца две розовые крапинки, пока не исчезли в темноте на горизонте. Оказалось, что на ракете снова возникли значительные колебания по курсу и тангажу относительно центра масс, аналогичные тем, что были на двух первых пусках, из-за чего система управления заблокировала запуск второй ступени.
 
Принимавший участие в анализе этого пуска Н.А. Пилюгин сделал вывод о том, что вращательные колебания ракеты на предыдущем пуске не дали развернуться этим самым колебаниям, потому что возникли раньше, но принципиальная способность системы к колебаниям относительно центра масс осталась - это известное явление, когда в системе с несколькими степенями свободы наличие колебаний в одной степени исключает возможность возникновения колебаний в других степенях. В данном случае так и получилось - радиальные перегородки в баках только создали дополнительную степень свободы, на которой возникли новые колебания, но не были ликвидированы причины первоначальных колебаний. Когда эти предположения были проверены расчетами и моделированием, было принято решение о внедрении дополнительных поперечных дырчатых перегородок в баках немного ниже уровня жидкости, что, согласно законам гидродинамики, приблизило колебательные характеристики баков к характеристике твердого тела, по крайней мере в опасной зоне полета. После этого ракета Р-16 начала летать более-менее нормально, хотя попадались еще и крупные аварии в основном из-за проявления производственного брака в самых разнообразных системах и приборах.
 
Пока развивались вышеупомянутые события, на том же полигоне, вблизи станции Тюра-Там, шли летные испытания кислородной ракеты Р-9 разработки С.П. Королева и подготовка к запуску межпланетной станции на Венеру, а также подготовка к пуску первого в истории космонавта Земли. Тоже не все было ладно в первых двух работах - первая из запущенных в сторону Венеры станция так и осталась на приземной орбите из-за применения на ней приборов, неспособных работать в открытом космосе, да еще и без ведома авторов этих приборов. За неделю до запуска Гагарина потерпела аварию ракета Р-9 и анализ причин аварии был обнародован вечером накануне полета Гагарина, обрисовав весьма безрадостную картину состояния производства у главного конструктора Косберга, где был изготовлен двигатель последней ступени "гагаринской" ракеты. Если же вспомнить, что еще и полгода не прошло после трагедии с Р-16, то приходится признать, что фон для полета человека в космос был не очень приятный.
 
11 апреля 1961 года, накануне полета Юрия Гагарина, произошла моя последняя встреча с живым С.П. Королевым. В то время я принимал участие в испытаниях ракет Р-16 и поэтому находился на полигоне, который со следующего дня стал известен как "Космодром Байконур". Зная о том, что завтра состоится первый полет человека в космос, я в конце рабочего дня приехал на площадку №2 полигона, чтобы стать очевидцем этого исторического события. На этом объекте в тот же вечер я увиделся с Сергеем Павловичем, который очень тепло меня встретил, я поздравил его со всеми, управляемыми им, крупными событиями в освоении космоса со времени нашей встречи три с половиной года назад. Сергей Павлович смущенно улыбнулся, а потом, вздохнув, сказал: "Не с чем особенно поздравлять, плохого за это время тоже было много..."
 
На следующий день утром я прибыл на пункт радиоуправления ракетой Р-9, откуда мне посоветовали наблюдать пуск Гагарина за два километра от старта. В ожидании старта я ознакомился с этой системой, разработку которой выполнил коллектив отдела, руководимого моим первым начальником и учителем Борисенко Н.И., коллектив, в котором я вырос как специалист. Знакомили меня с аппаратурой мои друзья, бывшие сотрудники. Это была первая из наших ракетных радиосистем, что базировалась стационарно, а не на транспортных средствах, поэтому я с интересом познакомился с особенностями, вытекающими из ее базирования. Как и следовало ожидать, не все выгоды, которые дает стационарность аппаратуры были использованы, инерция мышления - явление, от которого никуда не денешься. Но авторы уже многие осознали на будущее и поделились со мной своим опытом, я же со своей стороны тоже высказал несколько мыслей, с которыми хозяева согласились. Этот визит и несколько позже ознакомление с системой еще нескольких наших специалистов, пригодились нашему коллективу, потому что нам в дальнейшем пришлось конструировать только стационарные станции.
 
Спустя полтора часа после старта "Востока", я прибыл на площадку перед бараком, в котором государственная комиссия, которая руководила пуском, ждала известия о приземления Гагарина, присоединился там к толпе, ожидал того же. Довольно долго никакой информации не было, но минут через тридцать на крыльцо выбежал полковник Тарасов из Москвы и взволнованно сообщил толпе о благополучном приземлении Первого космонавта. Толпа радостно зашумела и начала расходиться. А я отыскал попутную машину с академиком Иосифьяном А.Г. и отправился с ним домой, на 43-ю площадку - это километров за пятьдесят.
 
Председатель нашей комиссии
(по испытаниям Р-16 начальник НИИ-4 генерал А.И. Соколов) во время пуска Гагарина был в Москве на подчиненном ему координационно-вычислительном центре, через который осуществлялось управление космическими программами, в данном случае полетом Гагарина. После его возвращения, 13 апреля, зайдя по какому-то делу к нему, я услышал его хвастливый рассказ, как была исправлена телеграмма космонавта, в которой тот докладывал о выполнении задания партии и правительства, - после слов "Докладываю партии и правительству" генерал вставил "и лично товарищу Хрущеву". Генерал похвалялся тем, что, после получения телеграммы адресатом в высших кругах заговорили о том, каким вежливым и умным оказался "этот старший лейтенант", упомянув "лично Хрущева" и рассказчик радовался, что так удачно удружил.
 
Испытаниям Р-16 правящие круги Союза уделяли много внимания, что проявлялось, в частности и в том, что в работе правительственной комиссии и решении ряда технических вопросов принимали непосредственное участие первые заместители председателей Государственных комитетов (так тогда называли промышленные министерства), что несли наибольшую нагрузку в создании этой ракеты - Зверев С.А. (оборонная техника), Третьяков В.Н. (судостроение) и Шокин А.И. (радиоэлектроника). Благодаря пребыванию таких высоких лиц, на полигоне также присутствовали руководители и наиболее квалифицированный персонал организаций, причастных к Р-16, поэтому практически все вопросы взаимодействия между этими организациями, в том числе и в плане других работ, также и перспективных, решались в первой половине 1961 года на полигоне.
 
Среди таких вопросов встал и вопрос о дальнейшем развитии прецизионных траекторных измерений. Дело в том, что во время встречи с Председателем Госкомитета по радиоэлектронике В.Д. Калмыковым, после гибели Коноплева и еще до назначения нового руководителя ОКБ-692, я рассказал ему о нашем с покойным решение о сворачивании радиотехнических работ. Это сообщение его возмутило, потому что, как он сказал, мы имеем множество радиотехнических работ, которые страна не в состоянии вести из-за нехватки специалистов, а тут целый коллектив собираются сворачивать! На мое замечание, что, находясь в составе ОКБ-692, мы должны заботиться прежде всего о его основной тематике по СУ, он ответил, что наша работа также тесно связанная с этой тематикой. Впрочем, я и сам это знал, однако, второй этап создания прецизионной системы уже пора было начинать и поэтому я не имел права не известить министра о наших замыслах, тем более, что вскоре должен быть назначен новый руководитель нашего ОКБ-692 вместо погибшего, и я должен был определиться.
 
Видимо, об этом разговоре узнали Янгель и Соколов - основные заказчики траекторной системы, поэтому вскоре на полигоне Янгель и Соколов собрали совещание для обсуждения дальнейшего развития работ в отсутствие недавно назначенного начальника нашей организации, которого я буду звать Шефом. На этом совещании я настаивал на том, что не имею полномочий для участия в нем и требовал предварительного уведомления Шефа о необходимости развития систем траекторных силами коллектива комплекса №2. Результатом этого явилась презентация меня маршалу Москаленку как человека, который может создать очень нужные радиосистемы, но чего-то капризничает. Мои разъяснения по этому поводу Москаленко слушать не стал, а перебив меня, посоветовал изменить свое отношение к траекторным измерениям на положительное. Через день-два я обратился за советом к только прибывшему на полигон Шокину с вопросом, как мне вести себя в данной ситуации. Шокин возмущенно заявил, что я должен заниматься своим делом - радиосистемами и не обращать внимания на всякую там политику, и что он уже пообещал Москаленко направить меня на правильный путь. На мою просьбу сообщить об этом Шефу, Александр Иванович сказал, что я могу сделать это и сам от его имени, но не раньше, как будет составлено, согласованно со мной и подписано заказчиками тактико-техническое задание на создание прецизионной системы с графиком ее проектирования и производства.
 
(В своей монографии "Перейдена нива" Г.А. Барановский своего нового начальника В.Г. Сергеева не называет по имени принципиально (справедливости ради отмечу, что в полном тексте книги фамилия Сергеева упомянута один раз и видимо, случайно, да и то - в описываемом эпизоде Барановский уже не был подчиненным Сергеева). Далее в публикуемом мной отрывке будет понятно почему. Жесткий руководитель, ставший уже в 1961 году Героем Социалистического труда, В.Г. Сергеев был ярым противником "распыления" сил коллектива ОКБ-692 и настойчиво отказывался от "непрофильных" работ, упорно сосредотачивая все усилия именно на разработке систем управления (СУ) ракет. Навязанное решением сверху включение в новое предприятие КБ завода им. Шевченко, занимавшееся сугубо радиотехническими системами (в отличие от КБ завода "Коммунар", уже создававшими СУ), он мечтал исправить со дня своего назначения в ОКБ-692, всячески выживая коллектив Барановского, перенося, видимо, неприязнь к радиотехническим системам управления ракет на радиотехнические системы траекторных измерений, "выросших" из них, а также на людей, разрабатывающих их, и лично на её главного конструктора... Со стороны может показаться странным, что создающий СУ Сергеев "ставил палки в колеса" Барановскому, создающему систему траекторных измерений, которая может подтвердить высокое качество работы СУ. Причиной, наверное, может быть маниакальное стремление заниматься в своем ОКБ сугобо СУ МБР и убеждение , что "царицей доказательства" хорошей работой СУ служит попадание "в колышек". Как бы то ни было, избавиться от  Барановского сотоварищи ему удалось в 1968 году)
 
Сергеев Владимир Григорьевич
- с 1947 г. - в НИИ-885, в 1960 г. назначен вместо погибшего Б.М. Коноплева начальником и Главным конструктором ОКБ-692. В 1986 г. снят с должности приказом министра общего машиностроения
О.Д. Бакланова.
 
Гудименко Анатолий Иванович
- до 1959 г. -  в СКБ-897 завода "Коммунар", с 1959 г. - начальник отдела в  ОКБ-692, позднее - главный инженер ОКБ-692. После конфликта с ГК Сергеевым - с 1967 по 1988 гг. руководил конструкторского бюро "Киевского радиозавода"
 
- с 1956 по 1959 гг. - в СКБ-897 завода "Коммунар", с 1959 г. - в  ОКБ-692. В 1990 году возглавил предприятие.
Став генеральным директором,
дал ему новое имя «Хартрон».
В 2002 году подал в отставку и эмигрировал в Израиль.
 
Новый руководитель предприятия познакомился со мной еще осенью 1951 года, когда в одном из помещений нашего отдела НИИ-885 готовилась для показа руководству заинтересованных министерств аппаратура системы радиоуправления ракетой Р-2. Мой будущий Шеф также принимал участие в этом показе, он был должен показать разработанную им аппаратуру управления специальной антенной, но занес ее на эту выставку поздно, где-то в десять вечера, когда вся причастная к снаряжению выставки публика разошлась и никакие уговоры не могли заставить старшего по помещению подождать еще часок, не закрывать помещение. Я наблюдал эту сцену, потому что тоже чего-то замешкался. Будущий Шеф так уговаривал старшего, что я не выдержал и предложил свои услуги - я взялся подождать, пока установят и проверят аппаратуру и закрыть стенд, ибо "чужим" старший не мог довериться. Как благодарил меня проситель - чуть на колени не становился, я даже пожалел, что согласился задержаться. За девять лет спустя я еще не раз пожалел, что я сделал эту услугу ...
 
Тем временем меня известили из Харькова о том, что Шеф отменил приказ своего предшественника о подчиненности отдела покойного Рубанова руководству второго комплекса. Меня, конечно, возмутило, что это было сделано за моей спиной, несмотря на предварительную договоренность о том, что я проинформирую нового руководителя о цели, с которой Коноплев издал свой приказ. Я собирался довести до сведения Шефа все обстоятельства, приведшие к такому решению, но ему все было некогда, доходило даже до того, что мы договаривались о встрече, я ждал вызова до позднего вечера, а потом оказывалось, что начальство про все забыло и сидит уже дома. Вообще, складывалось впечатление, что Шеф избегает общения со мной, почему - можно только гадать. Кроме того, опять же, не посоветовавшись со мной, он согласился, чтобы нашему комплексу была поручена разработка импульсного ретранслятора для упоминавшегося радиолокационного траекторного комплекса, что не стоило делать, потому что такие ретрансляторы уже существовали, но их авторы не могли прийти к согласию с ОКБ-1 Королева о небольшой модификации ретрансляторов для приспособления их к определенному типу ракет. Приведенные два обстоятельства способствовали тому, что я решил выполнить приказ Шокина и более не оглядываться на свое руководство.
 
Однажды, находясь в Москве, я получил сообщение своего заместителя Иванова М.А., что меня разыскивает секретарь президента Академии Наук СССР Келдыша. Позвонив ему, я получил приглашение через час быть у Келдыша, а чтобы я не опоздал, мне еще и машину прислали. Но, приехав в Нескучный дворец - резиденцию Келдыша, я не мог сначала туда пройти, ибо охрана не пропускала без всяких объяснений и телефоны все были выключены, так что и с секретаршей нельзя было переговорить. Так продолжалось минут десять, когда вдруг подходит не пускавший меня самый рьяный охранник, кланяется и извещает что уже можно идти и рассказывает куда. Я пошел на второй этаж и встретился с большой толпой китайцев, среди которых было несколько красивых и оригинально одетых китаянок. Переждав эту толпу в каком-то закоулке, я пошел дальше и попал в большой бальной зал, в котором были выстроены "покоем" (то есть буквой "П") много столов, уставленных безалкогольными напитками и ведерками с шампанским, вазами с виноградом и апельсинами и, кажется, конфетами - свидетельство престижной встречи с теми китайцами.
 
В уголке зала было рабочее место секретарши - красивой, симпатичной женщины с легким заиканием, что только придавало ей особый шарм. Она объяснила, что Келдыш, по просьбе маршала Москаленко, поручил А.Ю. Ишлинскому, одному из академиков, привлеченных к испытаниям ракеты Р-16, собрать совещание радиоспециалистов чтобы определить, нужна ли помощь большой науки для создания прецизионной радиотехнической системы траекторных измерений. Вскоре появились мой бывший шеф Борисенко, Богомолов и сам Ишлинский, может и еще кто-то был, не помню. Зайдя к Келдышу, радисты (Борисенко, Богомолов и Барановский) в один голос заверили академиков, что нет в этом деле никаких научных проблем, только технические, что мы их умеем решать сами, лишь бы были люди, деньги и время. Келдыш обнаружил немалое удовольствие из такого положения дела и ничем больше не поинтересовавшись, поблагодарил нас и отпустил всю компанию.
 
Пока готовился и согласовывался текст тактико-технического задания (ТТЗ) на радиотраекторную систему, Шеф несколько раз приезжал на полигон, однако я не счел нужным доложить ему об этой работе, так как, предвкушая большой скандал вокруг нее, не хотел разменивать его на множество небольших ссор, потому что приказ Шокина все равно пришлось бы выполнять, но в более сложных обстоятельствах. Видимо, потому же и Соколов, и Янгель, и Шокин тоже не обмолвились ни единым словом Шефу о своих требованиях к его подчиненному.
 
В начале лета проект ТТЗ на новую траекторную систему с условным названием "Вега" был направлен в адрес Шефа. Случилось так, что на день получения в ОКБ-692 этого документа Шеф был где-то в командировке, а главный инженер, исполняющий его обязанности, позвал меня, показал ТТЗ и спросил, можно ли его подписывать, не появилось ли с момента его подписания мной каких-то помех для этого и что если я согласен, то и он не против подписать за Шефа. Я попросил его этого не делать, потому что я еще не знаю, как к такому действию отнесется Шеф, еще ничего не знающий о новой большой работе, которая будет идти на руководимом им предприятии. Я уговаривал исполнителя обязанностей начальника дождаться Шефа, однако он подписал все экземпляры за него и приказал секретному отдела немедленно отослать их по надлежащим адресам.
 
Конечно, когда вернулся Шеф, начался скандал, в котором принимали участие он и я, другие же причастные к причинам скандала людишки будто ничего и не знали. Поскандалили громко и не очень долго, потому что уже остановить ничего нельзя было - готовилось распоряжение Совета Министров о создании системы, готовились графики развития ракетной техники, в которых уже планировались поставки бортовой аппаратуры "Вега" для нескольких новейших ракет.
 
Пока упомянутые документы готовились, начальник отдела радиоэлектроники Госплана УССР М.О. Безус, во время своего визита в Харьков, предложил мне должность начальника нового отдела Госплана в ранге члена правительства УССР. Этот отдел создавался в связи с разделением Госкомитета по радиоэлектронике СССР на два Госкомитета. Мне также сообщили, что с московскими организациями мое назначение предварительно согласованное и если есть мое согласие, то сегодня же можно все окончательно решить. Что и говорить - очень соблазнительное предложение для человека, чьи родители живут за 130 км от Киева, не говоря уже о том, что Киев - то есть Киев. Но я не раздумывал ни минуты - отказался, потому что верил в свое дело. Когда же о таком предложении и моем отказе узнала моя мама, она едва не потеряла сознание... Но через минуту похвалила меня за такую преданность делу и сказала, что, вероятно, это была попытка изъять меня из коллектива с намерением это новое дело задушить. Возможно, она была права...
 
Наши военные заказчики, что видели не очень благоприятную обстановку в которой рождается новая система, взяли на себя подготовку решения правительства, согласовали его непосредственно с нашим министром (председателем Госкомитета по Радиоэлектронике) В.Д. Калмыковым и вынесли его на рассмотрение секретаря ЦК КПСС по оборонной технике Ф.Р. Козлова. Этому рассмотрению предшествовало детальное рассмотрение проблемы у заведующего оборонным отделом ЦК Сербина И.Д., что встретился со мной с глазу на глаз. Для встречи с Козловым мне изготовили несколько плакатов, где объяснялась необходимость создания системы и принципы ее построения. Правда, была неизвестна одна маленькая техническая подробность - есть ли на что вешать эти плакаты в кабинете секретаря? Поэтому, когда оказалось, что не на что, наш министр держал развернутые плакаты двумя руками, а я ожидал, когда Козлов, оживленно что-то обсуждающий с одним из присутствующих, обратит внимание на меня и я начну свой доклад. Но, когда он вернулся, то с первого же моего предложения понял, о чем идет речь и махнул рукой "Ну, это бесспорно принимаем, думаю у присутствующих нет возражений?". Возражений не было, правда, видимо, у меня был разочарованный вид, что не заслушали мой доклад, потому что Фрол Романович попросил прощения и очень вежливо заметил, что он уже знает подробно о системе и желает успеха в работе. Через месяц или два вышло распоряжение Совета Министров о создании системы.
 
А на родном предприятии начальник и главный инженер еще долго убеждали коллектив, что никакой "Веги" не будет, что Барановский благодаря своим личным связям в Москве придумал нечто такое, что никому не нужно и только мешает этим "выдающимся деятелям земли русской" (их высказывание в адрес Пилюгина, правда, по другому случаю) двигать вперед ракетную технику. На счастье, главное управление которому предприятие было подчинено, отнеслось к этой работе так, как и положено, защитило нас от нападений в окружающем мире, прежде всего в Харькове, и в дальнейшем помогло устроить кооперацию предприятий для изготовления аппаратуры. Но это было потом, а пока что надо было определить основные направления проектирования. Что система будет состоять из двух интерферометров с перпендикулярными базами было беспрекословно, но еще предстояло решить вопрос об обеспечении однозначности точных измерений разниц расстояний от объекта к концам радиоинтерферометрических баз, характеризующие местонахождение объекта (в гиперболической системе координат).
 
Дело в том, что зона однозначности точных измерений равна примененной длине волны, то есть составляет примерно 4 сантиметра, а величина разности расстояний от объекта до концов баз может достигать почти величины самой базы, то есть нескольких десятков метров. Поэтому точные замеры предстояло дополнить несколькими ступенями более грубых измерений, которые обеспечивают однозначность измерений предыдущей, более точной, ступени. Существуют два метода построения таких многоступенчатых измерений - первый заключается в том, что вспомогательные замеры производятся на тех же базах, что и точные, для чего используют измерения разностей фаз на радиочастотах ниже той, что применена для точных измерений. Чаще всего этими сигналами модулируют основной сигнал более высокой частоты и таким образом сигналы этих частот передаются.
 
Поскольку расчеты показывают необходимость иметь несколько таких сигналов с высокой частотой порядка нескольких сотен мегагерц, то спектр излучения подобной аппаратуры будет занимать излишне много места в эфире, это создаст проблемы для других систем, которые используются и в войсках, и в народном хозяйстве. Кроме того, мы надеялись тогда, что наша система пригодится не только для испытаний ракет, но и для обслуживания космических полетов, а в этом случае, через все возрастающее количество космических объектов возможны взаимные помехи между ними. К тому же, для реализации такого осложненного сигнала "отклика", бортовой ретранслятор также должен быть достаточно сложный, а значит и великоват. Поэтому, несмотря на то, что у наших соперников американцев существовала система с осложненным сигналом, мы решили строить многоступенчатые измерения другим методом, а именно применить в интерферометрах по несколько баз различной длины, что и обеспечит многоступенчатые измерения с раскрытием неоднозначности измерений на длинной базе. Таким способом мы избежали усложнения бортовой аппаратуры за счет усложнения наземной.
 
Создание трех различных баз было решено делать путем организации измерения разности расстояний (параметр "q") тремя приемными пунктами - двумя на концах базы длиной 60 метров и третьим между ними со сдвигом на несколько метров от середины базы. Этот пункт, общий для двух взаимно перпендикулярных баз, называется первым. В отношении него измеряются разности фаз принимаемых сигналов, пропорциональных разницам расстояний и из него же снимаются сигналы для выделения и измерения допплеровской частоты и расстояния до объекта. Измерение расстояния от ракеты в системе делается измерением разности фаз между модулированными сигналами "запроса" и "отклика", которые представляют собой последовательность трех "пакетов" с различными частотами порядка нескольких десятков килогерц для преодоления неопределенности измерений.
 
Таким образом, интерферометр для измерений параметров "q" состоит из пяти приемных пунктов. Еще два приемных пункта, расположенные на продолжениях баз интерферометров за 600 метров от первого пункта, вместе с ним составляют длиннобазные интерферометры для измерения частот интерференции принятых сигналов за счет движения ракеты в картинной плоскости. Последний приемный пункт является пеленгатором, который следит за объектом и ведет за собой все приемные и передающие антенны, а также передает на вычислительную аппаратуру данные о текущем азимуте и угле наклона оси пеленгатора, что используются для окончательного раскрытия неоднозначности параметра "q".
 
Коллективу предстояло разработать схемы и конструкторские чертежи целого ряда необычных для него приборов - токосъемников, редукторов привода антенн, программных механизмов, индикаторных устройств, сверхвысокочастотных коммутирующих устройств с дистанционным управлением, точных датчиков углов поворота антенн. Ничего в этих приборах, за некоторыми исключениями, принципиально нового не было, мы даже имели чертежи многих из них, но договориться о производстве одного из них там, где их производят было невозможно - это особенность советской системы хозяйствования. Поэтому пришлось перевыпускать чертежи приборов для своих нужд, просто копировать не годилось, ибо наши чертежи должны быть приспособлены к технологиям и другим возможностям заводов, задействованных в производстве "Веги", и кроме того, должны быть несколько упрощенными, чтобы годились только для наших потребностей, если в этом случае можно сделать чертежи и аппаратуру быстрее и с меньшими затратами.
 
В соответствии с просьбой заказчиков мы должны обеспечить передачу по линиям связи опорного сигнала и сигналов каждой приемной станции комплекса "Вега" на вычислительный центр полигона. Но когда мы разобрались, как это может выглядеть, мы предложили обработку информации довести до массива цифровых данных непосредственно на "Веге", а эти данные выдаются телеграфом куда угодно. Заказчики с радостью согласились. Такое решение позволило нам значительно уменьшить состав аппаратуры, которая должна была быть изготовленной на наших заводах за счет приобретения для работы в роли основного звена аппаратуры обработки информации серийной ЭВМ "Раздан-2". Это была первая советская полупроводниковая вычислительная машина, которая имела достаточно малые габариты, а своими возможностями могла обеспечить не только обработку исходной информации, но и внутренней системной, что получалась при автоматической проверке, поэтому мы взяли курс на ее применение в роли анализатора состояния системы, что значительно облегчило работу по организации документирования проверок. Правда, горя мы набрались с этими машинами - ведь это были первые экземпляры со всеми неприятностями присущими именно первым.
 
Нам удалось приобрести первую ЭВМ "Раздан-2", которая должна была использоваться для разработки и отработки математического обеспечения и вскоре мы были вынуждены использовать ее для обработки результатов испытаний макетов аппаратуры - весь пятый этаж, занимаемый нашими разработчиками, был опутан проводами, соединявшие в единую схему макеты хронизатора, гетеродина, приемников и ЭВМ, немножко позднее такая схема получила в зарубежной литературе название "камак". Конечно, учитывая макетное состояние аппаратуры, этот "камак" больше простаивал, чем действовал, ожидая тех или других изменений, или ремонта того или иного звена. Но это время продолжительности простоев использовать для отработки математического обеспечения было невозможно использовать из-за неопределенности. Далее будет рассказано к чему это привело.
 
Достаточно большое расстояние между приемными пунктами (станциями) системы - не менее 59 метров, позволило избежать взаимных помех между приемными пунктами при условии идентичности их аппаратуры, это еще одно упрощение. К тому же удалось и приемное устройство ведущего пеленгатора выполнить на той самой приемной аппаратуре, добавив к ней высокочастотный преобразователь амплитудных соотношений в фазовые.
 
На наше счастье, удалось довольно легко спроектировать систему синхронного привода антенн благодаря тому, что один из подмосковных институтов, в Кунцево, разработал схемную документацию на целый ряд приборов автоматического управления для всевозможных нужд, основанной на освоенных промышленностью элементах, которые серийно изготавливались.
Очень помогло нам применения в аппаратуре шкафов для приборов, разработанных управляемым Н.О. Пилюгиным коллективом, что изготовлялись составлением типовых деталей нескольких наименований, плюс харьковский завод "Коммунар" был заинтересован в освоении этих деталей до поступления заказов от Пилюгина, поэтому литейный цех завода взялся обеспечить ими производство шкафов всех трех комплектов.
 
Вообще, наши инженеры и техники развернули широкий поиск информации об элементах, устройствах и технологиях, необходимы для новой системы, благодаря чему, даже при действовавшей в СССР системы ведомственной замкнутости, нам повезло получить все необходимые сведения и даже от атомной промышленности. В этом поиске основным методом получения информации стало использование родственных связей, знакомств, дружеских отношений. Впрочем, людей все равно не хватало, потому что надо было обеспечивать испытания двух ракет Р-16 на "Байконуре" и Р-14 в Кап. Яре, а это значит держать в указанных местах бригады специалистов. Но внезапно оказалась возможность использовать для обслуживания испытаний и для участия в разработке новой системы работников харьковского отделения союзного проектно-монтажного треста ПМТ-5 - солидной организации, которая имела большой опыт в наладке электронной аппаратуры. В те времена снизилась загрузка в этой организации, вот она и предложила нам (и не только нам) своих работников в наймы вроде того, как немецкие князьки отдавали своих людей в ландскнехты. Здесь еще один штришок социалистической экономики - нанять этих людей в нашу организацию не можем из-за жесткого лимита фонда зарплаты, но деньги на оплату работы сторонних организаций дают без звука, хотя в этом случае приходится оплачивать расходы на управленческий аппарат контрагента.
 
Все вышеперечисленное позволило нашему коллективу разработать систему и документацию для ее производства в течение 1962 и 1963 годов и в конце 1963 года передать документацию в производство.
Комплект системы включал в себя:
- передатчик с управляемой антенной;
- восемь приемных станций каждая с управляемой остронаправленной антенной;
- общий гетеродин для этих станций;
- аппаратуру обработки информации с ЭВМ;
- автоматизированную систему контроля параметров антенного поля;
- аппаратуру автоматической проверки с неуправляемыми антеннами на мачтах;
- кабельную и волноводную сеть с общей длиной стволов около 2-х километров;
- систему управления антеннами и аппаратуру управления комплексом.
 
Параллельно с разработкой чертежей аппаратуры Центральный Институт по Проектированию Сооружений Министерства обороны проектировал по нашими исходным данными здания для размещения аппаратуры системы "Вега", как собственно системы, так и аппаратуры общетехнического назначения, обслуживающий систему - электрической подстанции, телеграфной и телефонной станции, пункта системы единого времени, аккумуляторного помещения, фотолаборатории, холодильной станции, систем вентиляции и отопления. Из всех сооружений, что должны были проектироваться, наиболее серьезными были антенные и контрольные пункты интерферометра и пеленгатора, а также потерны, их соединяющие, потому что точность системы определяется точностью и стабильностью геодезических характеристик пунктов и температурными характеристиками потерн. Следует отметить, что упомянутый институт на то время еще не имел опыта проектирования сооружений с нужными для "Веги" характеристиками, но очень серьезно воспринял наши исходные данные и сделал все для их обеспечения. Вообще, тогдашняя работа над проектами в этом институте была очень хорошо организована - в институте постоянно находилась бригада работников НИИ-4, выполнявшая роль связного звена между проектантами, авторами систем, для которых проектируются помещения, и полигонами. Благодаря этому всевозможные недоразумения решались быстро и качественно.
 
В конце лета 1963 года мне позвонил директор московского завода №192, опытного завода НИИ-885 - института, который дал мне путевку в жизнь. Он пригласил меня посетить его для переговоров на предмет размещения производства "Веги" на этом заводе. Во время встречи, которая состоялась спустя несколько дней по приглашению, он известил меня, что НИИ-885 не в состоянии загрузить завод и руководство вынуждено искать работу. Наша же система базируется на привычной для этого завода технологии и поэтому является наиболее подходящей для загрузки завода на трудное время. На мой вопрос, как к этому отнесется руководство НИИ, я получил ответ, что не ожидается никаких препятствий и потому дал согласие. После разговора с директором под председательством главного инженера началась совещание с начальниками отдельных производств и технических служб о порядке передачи документации и взаимодействия.
 
Совещание началось с нецензурного вступления председательствующего, который возвестил о том, что, видите ли, такой-сякой главный конструктор хочет изготовить на нашем заводе свою паршивую аппаратуру. Поскольку я с этим человеком уже был знаком со времени испытаний в Сукове, то этот стиль я расценил как реванш за его устранение из этих испытаний и отнесся к хамскому тону безразлично. Все присутствующие при первых "не версальских" словах опустили глаза долу и украдкой посматривали на меня, видимо интересуясь моей реакцией, а когда председательствующего вызвали в директорский кабинет, они вскочили со своих мест, окружили меня и стали уговаривать - не судите о нас по речи главного инженера, мы все хорошие интеллигентные люди и хозяин кабинета не такой плохой, как сам себя выставляет. Я же ответил, что об их добрых намерениях у меня сомнений нет, потому что мне много рассказывали про этот завод и его кадры, а в отношении главного инженера, то я его хорошо знаю с тех времен, когда работал и жил в Москве.
 
Вернувшись в Харьков и еще не успев развернуть работу по отправке на завод документации, я получил вызов снова в Москву, к заместителю министра, потому что есть данные, что систему "Вега" надо закрывать - мой родной НИИ-885 направил на его имя документ об этом. Приехав утром к замминистра, я разыскал этот "документ" в НИИ - готовил его, как не странно, мой старый патрон и приятель Борисенко, хоть он и пытался доказать, что эта бумажка готовилась в его отделе с прямого указания руководства института, а он же ее и в глаза не видел. Когда же я показал Михаилу Ивановичу его собственноручную визу, поставленную вертикально на самом левом краю - чтобы в подшивке не видно ее было, он отказался разговаривать, вернее замолчал и несколько десятков минут молчал, пока это мне не надоело, и я ушел.
 
У заместителя министра присутствовали директор НИИ-885 М.С. Рязанский, директор завода - нарушитель спокойствия, Борисенко и автор этих строк. Все началось с пламенной речи Михаила Сергеевича, в которой он уверял, что система "Вега" никому ненужная, что может год-два назад, когда принимались соответствующие решения, это еще было не очевидно, но теперь уже можно сказать, что это мертворожденный ребенок. Выслушав его, я спросил, какие именно технические достижения сделали эту систему ненужной, ответа я, разумеется, не получил, а лишь прослушал что-то вроде "определения" суда в пушкинской повести "Дубровский". Что-то сказал и Борисенко о том, что система радиоуправления может все, что надо для ракетной техники, хотя это ни в коей мере не соответствовало действительности. Директор завода, что заварил всю эту кашу сидел тихо и не сказал ни слова. В своем выступлении я отметил, что не по моей воле начались переговоры с заводом №192, а по инициативе его директора, если институт не может разобраться со своим же заводом, то незачем поносить работу других коллективов и специалистов, которые заказали и разрабатывают аппаратуру "Вега", а лучше просто поставить на место директора и дезавуировать его действия даже не беспокоя при этом высшее руководство.
 
Вспоминая эту встречу спустя много прожитых лет, я не могу найти слов, которые могли бы передать мое состояние во время ее. Я находился в чрезвычайном напряжении во время этой встречи, это мне во-первых, довелось познакомиться с человеческой подлостью высшего сорта и еще проявленной людьми, которые до сих пор относились и ко мне и к коллективу, в котором я имел честь работать, по-дружески, люди, которых я во многих отношениях считал образцами для себя... Страшно было и то, что эти люди пользовались солидным авторитетом в правительственных кругах, и то, что наша ссора в условиях, мягко говоря, недостаточной грамотности этих самых кругов в технических вопросах, могла серьезно затормозить дело. А потом виновником станет главный конструктор...
 
Когда я вышел после этой экзекуции из министерства, меня подхватил на свою машину мой старый знакомый и друг Медведев В.Ф. - главный инженер одного из институтов, которые были созданы из бывших отделов НИИ-885. Пока он вез меня в гостиницу "Останкино", я очень эмоционально рассказал о беседе у начальства, использовав весь довольно богатый арсенал бранных слов в адрес своих собеседников. Это дало мне разрядку - успокоился, а то сердце чуть не выскакивало в глотку, перестала разламываться голова. Когда же я вышел из машины, осталось лишь чувство одиночества я понял, что уже никогда мне не придется воспользоваться советом и помощью руководства НИИ-885.
 
Но, благодаря заботам заместителя начальника главного управления Чубарева, завод №192 все-таки принял участие в производстве первых трех комплектов "Веги" - ему поручили изготовление секций волноводных линий, по ним подавались на приемные станции сигналы общего гетеродина и аппаратуры автоматической проверки.
 
По организации производства электронной аппаратуры не было особых проблем, потому что к тому времени уже был организован опытный завод ОКБ-692 на базе заново построенных и оборудованных помещений и местных трудовых ресурсов, завод им. Шевченко оставался нашим смежником, но в составе "Веги" появились, в отличие от предыдущих систем, опорно-поворотные устройства (ОПУ) для управляемых остронаправленных антенн, которые, учитывая потребность в их точности и стабильности, должны быть выполнены на станинах из стального литья, снаряженные точными безлюфтовыми редукторами и сложными регулируемыми опорами. Ни один из заводов, входивших в сферу влияния Государственного Комитета по Радиоэлектронике, к которому принадлежала наша организация, не был приспособлен к производству таких изделий, поэтому тогдашний директор нашего опытного завода и я принялись организовывать кооперацию с харьковскими машиностроительными заводами. Наши предложения относительно этого в Харьковском совнархозе было встречено, мягко говоря, без энтузиазма, поэтому мы обратились за помощью к первому секретарю Харьковского обкома КПУ Григория Ивановича Ващенко.
 
Не успели мы начать с ним разговор, как секретарша известила его, что на правительственном телефоне желает с ним переговорить Ольга Ильинична Иващенко - второй секретарь ЦК КПУ. Ващенко взял трубку и начал разговор при нас. Как мы поняли, речь шла о вчерашнем сообщении "Известий", в котором рассказывалось о том, что несмотря на трудное положение в Союзе с печеным хлебом, его из Харькова вывозят мешками жители окрестных населенных пунктов, выпечка хлеба в Харькове растет и печеный хлеб вывозится в область плановым порядком. Выслушав Ольгу Ильиничну, Григорий Иванович заметил, что посылать патрули милиции, как она требует, для изъятия хлеба у пассажиров электричек незаконно, плановым порядком хлеб вывозится для студентов, их несколько тысяч на сельхозработах, если же уменьшить выпечку, то завтра вы меня будете ругать тоже, потому что БиБиСи сообщит снова об очередях за хлебом в Харькове. Очевидно, собеседница посоветовала выполнять ее требования "по-умному", потому что Григорий Иванович ответил "а по-умному мы не умеем", послушав еще немного, он попрощался и положил трубку.
 
Хоть и после такого неприятного разговора, Ващенко внимательно выслушал наши предложения и пообещал помочь в размещении заказа на опорно-поворотные устройства. Но, оказалось, что наш визит был лишний, потому что на следующий день заместитель начальника нашего главка, тот же Чубарев, вызвал меня в Ленинград на завод "Большевик", где он надеялся разместить именно этот заказ благодаря обещанному содействию одного из заместителей директора - нашего земляка. Когда же мы встретились на заводе, оказалось, что нашему земляку Приймачуку, ведающему финансированием и сбытом продукции, импонирует изготовление однотипных устройств в значительных количествах, поскольку дает возможность регулярно получать плату за них по мере изготовления - на то время предполагалось, что лет через десять будет изготовлено не менее 72-х ОПП. Именно поэтому он представил нас заместителю директора по производству бывшему адмиралу Кацнельсону, который, хоть и сказал, что рассуждения Приймачука его не убеждают, однако он также готов помочь землякам из его родной Украины и вопрос был решен положительно, наши конструкторы начали передавать чертежи и согласовывать коррекции, которые надо сделать в связи с особенностями производства у нового смежника.
 
Таким образом, на конец 1963 года к производству системы "Вега" были привлечены опытный завод ОКБ-692, завод им. Шевченко в Харькове, завод №192 в Москве и завод "Большевик" в Ленинграде. Наибольший объем работ достался исследовательскому заводу, это очень беспокоило меня, так как на очереди были новые изделия ОКБ-692 - инерциальные системы управления и поэтому они получат "зеленую улицу" на производстве за счет замедления темпов работы с "Вегой". Помочь решить этот вопрос помог случай - встреча в Днепропетровске возле проходной "Южмаша" с Лукавенком - бывшим главным инженером завода Королевского ОКБ-1. Оказалось, что он по каким-то причинам переехал в Киев и теперь работает главным инженером Киевского Радиозавода в Дарнице, что именно сейчас завод подключается к ракетной технике. Узнав, что я сейчас в Харькове в ОКБ-692 и что я главный конструктор системы, на которую готова документация, но не все в порядке с производством, он пожаловался на плохую загруженность своего завода и высказал пожелание познакомиться с этой системой.
 
 Вскоре он приехал, посмотрел спецификации и чертежи и решил принять на свой завод для производства всю приемную аппаратуру и аппаратуру синхронного привода антенн, руководствуясь теми же соображениями, что и ленинградцы - из-за большого количества однотипных приборов. К сожалению, это была аппаратура, чье изготовление на нашем заводе уже началось и пришлось приостанавливать его "на ходу". Но обстановка с изготовлением аппаратуры значительно облегчилась. На всех упомянутых заводах были организованы комплексные рабочие места для регулирования и отработки аппаратуры, потому что это были первые образцы, чертежи которых были созданы почти без макетирования, поэтому предусматривался солидный объем отработки так называемых малых комплексов приемной аппаратуры с хронизатором, приводом антенн передатчика, системы автопроверки. В связи с большим объемом аппаратуры отработка всего комплекса была запланирована на полигоне в Капустиному Яру в помещениях, построенных специально для системы "Вега", надлежащим образом оборудованных и снаряженных энергетическим, вентиляционным, охладительным оборудованием, внутренней связью и соответствующим персоналом.
 
В 1962 году неожиданно появилась обстоятельство, которое могло очень плохо повлиять на ход работ - генеральный конструктор Челомей, видимо с подачи своих испытателей, потребовал использования "Веги" и для испытаний ракет, которые разрабатывались в руководимой им организации и должны начать летать уже в конце 1964 года. Это отнюдь не совпадало со сроками, только что установленными правительственным распоряжением для ввода в действие "Веги". Дело в том, что тогдашние руководители страны взяли курс на приоритетное развитие ракетно-космической техники, а для этого было недостаточно имеющихся ракетных и космических организаций, поэтому было решено воспользоваться научно-техническими и производственными мощностями государственного комитета авиационной техники, а именно - подключить к космическим ракетным работам организацию, управляемую Челомеем В.Н. и специализирующуюся на создании крылатых ракет. Эту организацию серьезно подкрепили, подчинив ей действующий авиационный завод им. Хруничева и начали на удивление быстро строить новые помещения.
 
Челомей стремился как можно скорее продемонстрировать руководству, что его усиленная организация может эффективно работать, поэтому и взял на нее ряд обязательств и среди них - создание малогабаритной стратегической баллистической ракеты с инерциальной системой управления, как и ракеты Янгеля, требовавшая серьезных траекторных измерений. А так как Челомей был на то время фаворитом советского правительства, то на меня началось сильное давление ради удовлетворения его требований по "Веге". Но ни о каком ускорении изготовления ее не могло и быть речи, всякая спешка лишь осложнила бы процесс ввода в действие системы, сократить время на производстве можно было только за счет качества работы. Так что на вид это была бы спешка, а на самом деле - халтура, со всеми ее результатами.
 
Я напросился на встречу с Челомеем, желая подробно рассказать ему о состоянии дел с "Вегой" и предложить найти вместе с его специалистами некий временный выход из положения - хотя бы "Орион". Но нормальной беседы не получилось. Генеральный конструктор сказал, что ему нужны замеры в объеме, предусмотренном в "Веге", и ни на какие компромиссы он не пойдет, поэтому нет предмета для встречи на эту тему со специалистами. Не желая отвечать так, как следовало бы, я встал, чтобы попрощаться и уходить, но в это мгновение зазвонил телефон, хозяин взял трубку и начал разговор. Так я и стоял, ожидая момента для прощания, когда зашел один из заместителей Пилюгина и в момент, когда Челомей клал трубку, поздоровался со мной, как с добрым старым знакомым. У хозяина кабинета изменилось выражение лица - он понял, что наговорил невежеств не какому-то новичку и поэтому, когда сразу же снова зазвонил телефон, он накричал на собеседника и сразу извинился перед ним и объяснил, что после виденного им на производстве безобразия он не может сдерживаться и бросается на всех. Я понял, что это и для меня сказано, откланялся и ушел.
 
Пришлось самим изобрести компромисс, хотя я и был уверен, что создание малогабаритной ракеты "Вегу" не опередит. В это же время (1962-63 гг.) правительство с подачи военных поставило последнюю точку на кислородных боевых ракетах и радиосистемах управления (РУП) для них, закрыв боевые позиции ракеты Р-9. Поэтому возникла возможность использовать имеющуюся аппаратуру радиоуправления для измерений части траектории, что и было нами предложено. Это было не лучше, чем использовать упомянутый автоматизированный комплекс с "Орионом", даже труднее для полигона, но все же что-то новое, поэтому специалисты Челомея с такой авантюрой согласились. Но, какую работу надо было делать - подгонять РУП до новых функций! К работам с "Вегой" и "Вегой-0", как нарекли приспособленный РУП, привлекли работников ПМТ-5, получивших необходимый опыт в обслуживании "Ориона" и освободившихся благодаря окончанию испытаний ракеты Р-16. Так что и здесь мы выкрутились. Правда, через несколько месяцев оказалось, что "Вега-0" и действительно ненужная, работы были прекращены, но на этой работе попрактиковались наши "ландскнехты" с ПМТ-5, а работа им нашлась - участие в стендовой отработке "Веги", переоборудовании Капустино-Ярского "Ориона" для испытаний твердотопливной ракеты "Темп-С" главного конструктора Надирадзе и участия в этих испытаниях.
 
Дело в том, что позиция системы "Орион" была расположена невыгодно относительно потребностей измерений "Темп-С", потому что строилась, когда еще не было этой ракеты. Благодаря небольшому активному участку у этой ракеты, удалось найти технические решения, позволившие переоборудовать систему для измерений ее траектории и создать малогабаритный бортовой прибор для применения на "Темпе-С". Интересно, что, когда, не желая загружать завод им. Шевченко производством нового бортового прибора, аппарат Военно-промышленной комиссии не пожелал привлекать "Орион" к испытаниям "Темп-С", главный конструктор ракеты готов был согласиться с этим только при условии выделения для них тридцати ракет, вместо десяти при условии применения "Ориона". Разумеется, аппарат ВПК согласился на десять ракет с участием "Ориона".
 
Работа над системой "Вега" продолжалась в условиях неприязни к ней и к нашему коллективу со стороны руководителя организации и главного инженера, который ее же и спровоцировал. Эта неприязнь выражалась в предвзятом подходе к почти всем сторонам деятельности и жизни нашего коллектива, в беспочвенных обвинениях в низкой производительности труда и ее плохом качестве, в попытках, часто успешных, вырвать из нашего коллектива ряд ведущих специалистов, предоставить коллективу новую тематику, не имевшую ничего общего со сложившейся специализацией коллектива. Ну и конечно были безосновательные отказы в отпуске, чтобы мне хоть чем-то досадить. На мое замечание, что все это напоминает действия Гоголевского Ивана Ивановича или обстановку на коммунальной кухне, Шеф ответил - именно так, и хотим вам досадить! Все эти действия нарастали со временем и стали особенно невыносимыми в 1966-1967 годах, когда заработали первые "Веги".