Толкачёв Юрий Павлович
Что было - то было
(отрывок)
4 октября 1957 года с полигона Тюра-Там был запущен первый в мире искусственный спутник земли. Событие это вызвало оглушающий резонанс в мире. Соответственно “золотым дождём” были осыпаны наши коллеги в Тюра-Таме. Герои Советского Союза и Соц. Труда, лауреаты, внеочередные звания, ордена, премии. Через месяц -  второй спутник, потом ещё, и ещё, потом корабль-спутник. В апреле 1961 года - первый космонавт.
 
Кап. Яр, казалось, остался на обочине столбовой дороги в космос. Но спутники в Тюра-Таме запускались тяжёлой межконтинентальной ракетой 8К71, созданной в КБ С.П.Королёва. Эта ракета была способна выводить на орбиту большой полезный вес, вплоть до обитаемых космических кораблей. Однако каждый пуск такой ракеты обходился очень дорого. В то же время жизнь уже требовала запуска большого количества спутников для решения различных практических задач. Для их создания не требовался большой вес и, чтобы не стрелять из пушки по воробьям, нужно было создать более лёгкий и дешёвый носитель. В качестве такого носителя было решено использовать относительно недорогую и надёжную ракету 8К63, нарастив её дополнительной третьей ступенью. Этот вариант был назван 8К63С1.
 
Для испытаний этого нового космического комплекса в нашем первом испытательном управлении было создано отдельное подразделение. По-моему оно даже не было оформлено штатно, а только местными приказами. Возглавил его Аркадий Пркофьевич Самохвалов, а мне он предложил возглавить группу, которая готовила и испытывала сам спутник. Это уже было гораздо интереснее РКТ.
 
На технической позиции (площадка № 20) была сделана отдельная выгородка, где готовился собственно спутник - шарик диаметром чуть больше полутора метров.
 
Первый спутник, который мы начали готовить, назывался МС-1, что, кажется, расшифровывалось: “Московский спутник №1”. Одновременно (или почти одновременно) на полигон привезли и спутник МС-2. А в Днепропетровске, в КБ “Южное” в это время уже готовились спутники ДС, что означало “Днепропетровский спутник”.
 
Поверхность спутника была блестящей, почти зеркальной, но часть её на основе каких то сложных расчётов закрашивалась чёрным цветом, этакими шахматными клетками, для того чтобы обеспечить нужное соотношение между нагревом спутника солнечными лучами и его теплоотдачей и таким образом поддерживать нужную температуру внутри спутника. Значительную, может быть даже основную часть веса и внутреннего объёма спутника занимали батареи питания, в качестве которых использовались серебряно-цинковые аккумуляторы.
 
В моей группе кроме меня было три офицера, в том числе один из нашего спецнабора, мой однокурсник по академии, Гусев Геннадий Данилович, а ещё Костенко Виктор Степанович и Станислав Угольников, отчество которого я непростительно забыл. Костенко дал Станиславу кличку “гОлОва”, потому что когда в затруднительной ситуации кто-нибудь из нас находил хорошее решение, Станислав обычно говорил, сильно налегая на О: “вОт гОлОва!. Не знаю откуда он родом, но у него был очень сильно выраженный “окающий” выговор, почти повсеместно вытесненный Московским “акающим”, хотя ведь “окающий” гораздо ближе к русской орфографии.
 
Объём проверок оборудования спутника был довольно большим, к тому же, некоторые циклы испытаний были длительными и непрерывными, и мы часто работали непрерывно сутками, умудряясь иногда часик вздремнуть, не отходя от своего рабочего места. Конечно, мы старались чередоваться, чтобы иметь возможность и дома бывать.
 
Спутник был круглый, шарик, поэтому и столы с испытательным оборудованием мы расставили вокруг него по кругу, не соблюдая строгую геометрию, так, как нам было удобно для работы. Однажды в нашу выгородку зашёл Леонид Королёв, который тогда был начальником технической позиции на 20-й площадке. Ему не понравилась наша произвольная расстановка столов. Когда мы попытались объяснить, что так удобнее, он в ответ произнёс историческую фразу, которую я потом часто вспоминал по самым разным, совсем другим случаям: “В армии всё должно быть чему нибудь параллельно и чему нибудь перпендикулярно”. По-моему просто блестящий афоризм!
 
Лёня Королёв. Полный тёзка героя знаменитой песни Булата Окуджавы. Вспомнив о нём, я вспомнил об одной упущенной мной возможности реализовать своё горячее желание, о котором я только что рассказывал, - вырваться из Кап. Яра. Но хочется начать издалека, а возможный читатель пусть наберётся немного терпения.
 
В Кап. Яре ещё в середине пятидесятых годов проводились эксперименты, по подготовке грядущих полётов в космос. В частности, проводились вертикальные пуски ракет с собачками. При достижении максимальной высоты контейнеры с собачками отстреливались пиропатронами, и собачки на парашютах спускались на землю. Собачки эти, обыкновенные мелкие дворняжки, жили на второй площадке между двойными глухими воротами технической позиции.
 
Я к этим работам не имел никакого отношения. Но, как и многие другие, любил наблюдать комплексные испытания, которые проводились на технической позиции. В зале устанавливалась вертикально головная часть, в которой в специальных индивидуальных контейнерах находились собачки. Контейнеры были похожи на какие то овальные подносы с выпуклой прозрачной крышкой. От головной части наклонно вверх в разные стороны зала натягивались стальные тросики. На определённой секунде контейнеры отстреливались и летели по тросикам наклонно вверх, постепенно замедляя своё движение. Красивое зрелище!.
 
Так вот, ещё в ту пору, когда в космос (да и не в космос, даже, а на высоту какой-нибудь сотни километров) летали только собачки, один из наших офицеров вполне серьёзно сказал, что он был бы готов участвовать в этих экспериментах, полететь вместо собачки. А за это он хотел две вещи: перевод в Москву и машину “Волга”.
 
С современных позиций - удивительно скромная компенсация за тот очень высокий риск, которому он бы подвергся. Но тогда это так не казалось, и предложи кто-нибудь всерьёз эти условия - я думаю, что нашлось бы не так уж мало желающих. Впрочем, до такого авантюризма дело не доходило.
 
4 апреля 1961 года полётом Гагарина открылась эра полётов человека в космос. Первые космонавты были лётчиками. Это понятно - именно лётчики физически, да и психологически были наиболее подготовлены для такой работы. Правда, когда ТАСС торжественно заявлял: “Корабль пилотирует гражданин Советского Союза…”, мне это казалось изрядным преувеличением. “Пилотировать” там, по-моему, не было необходимости, всё делалось автоматически. До Гагарина точно так же “пилотировали” две прославившиеся собачки - Белка и Стрелка. Определённые работы, которые можно отнести к категории “пилотирование” появились у космонавтов позже.
 
В то же время, сложная техника, которая, естественно, в любой момент может “взбрыкнуть”, требовала наличия на борту инженера, хорошо знающего эту технику и способного в экстремальной ситуации сделать всё возможное для исправления положения. Видимо поэтому было принято решение в отряд космонавтов набрать инженеров. А инженеры-испытатели полигона - вполне подходящий контингент для этой цели. Во-первых, это офицеры (а тогда летали только офицеры, вероятно потому, что рисковать своей жизнью входит в их профессиональные обязанности), во-вторых, они хорошо знают аналогичную технику и привыкли к ракетам и, наконец, в третьих, многим из них приходилось действовать в “нештатных” ситуациях.
 
В результате на нашем полигоне был объявлен набор в отряд космонавтов. А я в это время находился в отпуске и ничего не знал об этом. Как же я жалел об этой упущенной возможности, когда вернулся на полигон! Я и сейчас думаю, что у меня были бы очень неплохие шансы попасть в отряд. Я был здоров, ни одна медкомиссия не находила у меня никаких изъянов. У меня прекрасный, многократно проверенный вестибулярный аппарат и никогда не было никаких проблем с укачиванием, морской болезнью или чем-нибудь подобным. Я много занимался спортом, в том числе спортивной гимнастикой в институте, поэтому был неплохо физически подготовлен и хорошо ориентировался в пространстве при любых переворотах. Кроме того, я - радиоэлектронщик. Не последняя по необходимости специальность на борту. А на полигоне их не так уж много.
 
Я бы, конечно, не раздумывая записался в кандидаты. Это-и возвращение в Москву, и очень интересно, да и всякие другие приятные сопутствующие вещи. Космонавты тогда были окружены большим почётом и всевозможными благами. Но увы! В нужное время не оказался в нужном месте, как сейчас говорят. Впрочем, сейчас я об этом не жалею. Совсем не уверен, что моя жизнь была бы более счастливой, если бы я пошёл по той “параллельной улице” (по Каверину).
 
А история с этим набором развивалась довольно интересно. На полигоне записалось в кандидаты человек 25-30. Гарнизонная военно-врачебная комиссия их забраковала. Всех! Но тем не менее всех их вызвали в Москву и там их заново обследовала комиссия. Московские медики объяснили действия гарнизонной так. Мол, ваши врачи боялись, что они пропустят что-нибудь, а в Москве это обнаружится и их упрекнут в низкой квалификации. А так - вот мы какие бдительные. Ну, если и “перебдели” чуть - это не страшно. Значит проявили более высокую требовательность.
 
Московская комиссия из всех кандидатов отобрала двоих - Лёню Королёва и Виталия Жёлобова.
 
Я потом Лёню спрашивал:
 
- Слушай, как же так, когда мы в прошлом году проходили диспансеризацию, всем написали “здоров”, а тебе “нуждается в санаторно-курортном лечении”. А тут всех забраковали, а ты здоров.
 
А Лёня ответил:
 
- Да очень просто. Жалуешься - напишут санаторно-курортное, не жалуешься - здоров.
 
Виталий Жёлобов был из “Бакинцев”. Кроме нашего спецнабора 1953 года (тоже, кстати, состоявшего из двух частей - мартовского и августовского) позже на полигон не раз прибывали группы офицеров-студентов. Только их уже не доучивали в академии, а просто по окончании института призывали как офицеров запаса. Многие из них, может быть даже сильнее, чем мы тосковали по родным местам и по “гражданке”. Однажды даже кто-то из начальства попросил меня, уже “старого полигонного волка” поговорить с такими молодыми офицерами-студентами, успокоить и вдохновить их на нашем примере.
 
Виталий прибыл с такой группой выпускников Бакинских институтов. Эти ребята выделялись из остальных тем, что хотя и были русскими, внешне были очень похожи на азербайджанцев. Такие же чернявые, все с усиками. Влияние среды? Он был в нашем управлении. Увлекался спортом, в частности лёгкой атлетикой. Я тоже. И мы нередко были соперниками на соревнованиях. Особенно упорно, помнится, конкурировали в прыжках в длину.
 
Вот Лёню и Виталия комиссия и отобрала из всех кандидатов. Однако, в это время не работала центрифуга, испытания на которой тоже должны были пройти будущие космонавты. Поэтому Лёне и Виталию сказали, чтобы они через месяц снова приехали в Москву. Виталий поехал, а Лёня неожиданно отказался. Объяснял он нам это тем, что у него начинался отпуск и была путёвка. Мне это казалось странным - судьба решается, а тут какая то путёвка! Не знаю, может быть он просто передумал.
 
Потом Виталий долго был в отряде космонавтов (целых тринадцать лет!), но не летал. За это время он успел закончить Военно-политическую академию. Говорили, что там в отряде идёт жесточайшая конкуренция, борьба за право полететь в космос, так как не летавшие космонавты жили примерно так же, как обычные офицеры, а летавшие - о, это была уже совсем другая категория. Всесоюзная слава, награды (герой Советского Союза), поездки по стране и за рубеж, всяческие блага.
 
Но, наконец, в июле 1976 года он полетел (признаюсь, за этой датой мне пришлось “нырнуть” в Интернет). Причём это был первый действительно длительный полёт. Правда, не год, как потом летали, а всего 49 дней. Но тогда это было большим рывком вперёд. Многое ещё было не отработано, ещё не знали что надо делать, чтобы легче переносить условия длительной невесомости, так что Виталию пришлось нелегко. Потом, конечно, он получил свою порцию славы и наград, однако вскоре ушёл (говорят, что его “ушли”) из отряда космонавтов. Почему, где он сейчас, чем занимается - не знаю.
 
Однако, я опять отвлёкся.
 
Спутник был “начинен” немалым количеством аппаратуры. Аппаратуры мне и остальным офицерам группы незнакомой, непривычной. Изучать её было не по чему, да и некогда, поэтому подготовкой спутника фактически полностью руководили “промышленники”, мы же выполняли чисто технические функции под их руководством. Проводили измерения, контролировали и записывали показания приборов в процессе проверок. Интересно, что от “промышленников” из КБ “Южное” руководил подготовкой спутника тоже Толкачёв. Фамилия эта ведь не так уж часто встречается. А тут забавно выглядели подписи под документами: От КБ “Южное - Толкачёв, от в/ч 15646 - Толкачёв.
 
В составе аппаратуры спутника был прибор, контролирующий уровень радиации. Когда мы приступили к его проверке, оказалось, что “промышленники” куда то задевали контрольный изотоп, необходимый для этой проверки. Они пошли на свой склад, поискать не остался ли он в ящике, а я тем временем включил прибор. Двухразрядный декадный счётчик прибора принялся бодро что-то отсчитывать. Декада первого разряда заполнялась буквально за две-три секунды. Я спокойно наблюдал за этой картиной, когда вернулись промышленники, так и не найдя изотопа. Взглянув на прибор, они спросили меня:
 
- Ты нашёл изотоп? Где он был?
 
- Нет, ничего я не нашёл, просто включил прибор.
 
- А что же он считает?
 
- Откуда я знаю! Фон, наверное. А у вас в Москве разве он не так считал?
 
- Да ты что! Там единичка первой декады появляется секунд за 10-15. Ну и фон у вас!
 
Тогда я впервые воочию увидел насколько велико радиоактивное заражение местности на полигоне.
 
Удивляться этому не приходится. Ведь у нас проводились высотные ядерные взрывы. Ядерный заряд устанавливался на ракете, которая шла вертикально вверх и на высоте около 80 километров (точную цифру не знаю) осуществлялся подрыв.
 
У меня осталось довольно сильное впечатление от наблюдения за одним таким пуском. Я наблюдал за полётом ракеты со второй площадки, то есть с расстояния около 30 километров от старта. Когда ракета приблизилась к точке подрыва, мы все отвернулись лицом в противоположную сторону. И тем не менее, в момент взрыва в ясный солнечный день я увидел ослепительную вспышку, как будто в глаза мне сверкнула фотовспышка, как бывает при фотографировании. Одновременно шеей я ощутил короткий импульс жара. Как будто кто-то сзади на секунду открыл горяченную печь и снова закрыл её. А ведь расстояние до точки взрыв по прямой было не меньше 90 километров!
 
Кроме наших ракет ядерные заряды взрывали и на ракетах ПВО, на полигоне ПВО, расположенном совсем рядом, в нашем же гарнизоне.
 
Ну и наконец был период, когда на наших ракетах испытывались головные части с БРВ (боевым радиоактивным веществом). Была когда то такая, не очень, по-моему, разумная идея с помощью ракет осуществить радиоактивное заражение территории противника. Я слышал, что в процессе этих испытаний немного этого БРВ пролили. А у него какой то очень длительный период полураспада.
 
Так что были причины для такого высокого фона. И, похоже, что такая экология (хотя такого слова тогда никто и не слыхивал) тяжело сказывалась на здоровье населения городка. Я, конечно, не знаю медицинской статистики ни по стране в целом, ни по Кап. Яру, но мне кажется, что там было слишком много онкологических болезней, несмотря на то, что население то было в основном молодое. Умерли от рака жёны двух моих товарищей из нашего спецнабора. Не потому ли в городе Волжском построили специализированную онкологическую клинику. Один из наших ребят из спецнабора, которому там делали операцию, рассказывал, что там лежало очень много людей из Кап. Яра.
 
Но - не будем о печальном. Что было - то было, как сейчас говорит Радио России.
 
27 октября 1961 года состоялся первый пуск ракеты 6К63С1 (дата опять из Интернета, а не из памяти). Мы торжественно провожали наше детище, наш первый спутник в полёт. Для балансировки центра тяжести снаружи к его оболочке был привинчен металлический брусок - балансир. На этом балансире расписались все участвовавшие в подготовке спутника. Мы уже готовились слушать сообщение ТАСС и гадали, как об этом будет объявлено.
 
Оказалось, что всё это преждевременно. Пуск был аварийным. Ракета набрала очень небольшую высоту, чуть ли не метров 100 всего, и упала. Когда упавший вместе с ракетой спутник привезли на техничку, оказалось, что некоторые приборы даже работают. В целом же он, конечно, был сильно разбит, разбито большинство приборов и даже многие банки серебряно-цинковых аккумуляторов.
 
Кстати, с этими аккумуляторами у меня возникла проблема. Серебряно-цинковые аккумуляторы обладали большой ёмкостью, были способны давать большой ток, но у них было небольшое гарантированное время хранения и малое допустимое количество циклов “заряд-разряд”. По этим причинам в период подготовки спутника и ракеты к пуску, который был довольно длительным (понятно - первый пуск нового комплекса), мы сменили два комплекта батарей на борту спутника, С третьим он полетел и упал.
 
В каждой банке такого аккумулятора было немалое количество серебра. В некоторых, если не ошибаюсь, свыше 800 грамм. В формулярах на них было указано, что после выхода из строя они “реализуются по специальной инструкции Министерства финансов СССР”. Где эта инструкция, что в ней - никто на полигоне не знал. Я складывал все вышедшие из строя аккумуляторы в нашей комнате на техничке. Как то подсчитал и оказалось, что там свыше 60 килограмм серебра. Но что с этими аккумуляторами делать?
 
Самохвалов требовал, чтобы я не захламлял помещение и вывез их на свалку. Мне было трудно так вот взять и выкинуть на свалку 60 килограмм серебра и я пытался найти какие то концы и сдать их куда то на утилизацию. Но ничего так и не добился. А так как из разбитых банок немного вытекал электролит и в помещении стоял неприятный запах, терпение Самохвалова истощилось, и мне пришлось всё же отвезти драгоценный металл на свалку.
 
Потом была работа со вторым спутником. И снова неудача. Пуск 21 декабря 1961 года опять был аварийным. Правда нельзя сказать что результат был таким же. Нет, прогресс был. Если первая ракета рухнула рядом со стартом, то вторая, лишь немного не добрав до первой космической скорости, упала где то в районе Индонезии. По этому поводу в местном фольклоре появилось такое двустишие:
 
Поработали шикарно,
Но попали мы в Сукарно.
 
Проблема была в том, что ракета 8К63, и без того относительно тонкая и достаточно длинная, при оснащении её дополнительной третьей ступенью, теряла продольную устойчивость. После первой аварии конструкцию усилили, но этого оказалось недостаточно.
 
Сам спутник был достаточно дорогим. Не знаю, правда ли, но говорили, что он стоит примерно столько же, сколько сама ракета. Видимо поэтому до кого то наконец дошло, что негоже зря выбрасывать деньги, устанавливая дорогие спутники на неотработанную ракету. Поэтому следующий спутник был пустой. Весовой эквивалент. В нём был установлен только маленький плоский прямоугольный блочок радиомаяка издававший знаменитые в то время “бип-бип”. Вот этот то спутник и полетел 16 марта 1962 года, открыв эру космических пусков с полигона Капустин Яр, что позволило впоследствии некоторым журналистам называть Капустин Яр космодромом.
 
Мы с интересои ждали, как же объявят по радио об этом спутнике. До этого все спутники имели как бы собственные имена: “Первый Советский искусственный спутник земли”, “Второй Советский искусственный спутник земли”, “Корабль-спутник”. О нашем спутнике объявили так: спутник “Космос-1”. И с этого момента все спутники, запущенные и от нас, и из Тюра-Тама и из Плесецка, самого разного назначения и веса объявлялись только так. “Космос-“ и сквозная нумерация по порядку.