Воспоминания ветеранов - ракетчиков
о службе на пунктах радиоуправления - РУПах
Продолжение
 
 
А быт стал немного лучше потому, что мы стали работать, как сейчас бы сказали, “вахтовым методом”. То есть организовали постоянную базу экспедиции в большом селе, которое называлось Кундравы. Офицеры поселились в маленькой сельской гостинице (волосы уже по утрам не примерзали к стенке), а солдат расселили по частным домам. Группа солдат и офицеров, участвующая в очередной работе, выезжала на полевую позицию, если нужно - ночевала там одну или несколько ночей, и возвращалась в базовый лагерь. А так как нужная погода выпадала зимой редко, то даже такие выезды были не слишком частыми. В селе же и вопросы стирки и даже питания решались проще.
 
Но в главном, что сильнее всего угнетало, от этой перемены легче не стало. Это можно проиллюстрировать отрывком из написанного мной однажды:
 
Я лежу ничком на кровати
И глотаю тяжелый ком,
Как ребенок в колени матери
В одеяло уткнувшись лбом.
Только детство давно прошло,
Мать, как прежде, не пожалеет.
На душе всегда тяжело,
А сегодня еще тяжелее.
На соседней койке Тубанов
От безделья и от тоски
Басом, тенором и сопрано
Исполняет песен куски,
За окошком пурга визжит,
Пробегают ночные тени…
Эх! Какая дурацкая жизнь!
И, хоть плачь - ничего не изменишь.
 
А пурга визжала день за днём, ей и дела не было до наших переживаний.
 
Особенно обидно было однажды. Вдруг выдался редкий ясный безоблачный день. Ну, и конечно, как это обычно в таких случаях на Урале, хороший мороз. Началась работа. Я был на борту. Не успели мы отлетать и четверти всех высот, как прекратилась кинотеодолитная съёмка. В чём дело? Сели. И выяснилось, что кроме мороза на земле ещё и ветерок, хотя и не очень сильный. Но при таком морозе его оказалось достаточно, чтобы солдаты, работающие у теодолитов, отморозили лица. Работать оказалось невозможно. После этого случая мы сшили для солдат тёплые стёганые маски с прорезями для глаз, и больше таких проблем не возникало.
 
Большим счастьем для каждого из нас было вырваться на какое то время домой в Кап. Яр. Причин, позволяющих это осуществить, было немного. Во-первых, очередной отпуск (к сожалению только раз в году) и, во-вторых, какая то служебная необходимость (тоже крайне редко). Конечно, отъезжающий был счастлив, а остающиеся ещё острее ощущали свою “дурацкую жизнь”. Помню, как уезжал зимой в отпуск Борис Яцко, а мы с Белогородцевым провожали его, пробиваясь на нашем стареньком “козлике” (ГАЗ-67) по заметённым снегом дорогам на станцию. На обратном пути у меня как то само собой сложилось:
 
Вьюга заметает
Снежную дорогу,
Но “козел” наш древний
Едет понемногу.
Едет, едет - станет,
Постоим, починим,
Заведем и снова
Потихоньку двинем.
Уезжал товарищ,
Проводить решили.
Вот он и уехал.
Вот и проводили.
И на сердце грустно
Почему то стало,
Будто с ним в вагоне
Часть души осталась,
И её увёз он
В дальнюю дорогу,
Мне оставив только
Смутную тревогу.
 
Мне за полтора года экспедиции довелось съездить в Кап. Яр раза три-четыре, обычно всего на несколько дней. Поездки эти были редкими прекрасными отдушинами в жизни, несмотря на то, что дорога была сложна и трудна, как я уже говорил.
Запомнилась одна такая дорога. Из за того, что из нашей глухомани было непросто добраться по бездорожью до станции я опоздал на местный поезд, которым должен был доехать до Свердловска. Пришлось ждать следующего. В результате я опоздал на поезд “Новосибирск-Харьков”, которым должен был доехать до Ртищево и вынужден был сутки болтаться в Свердловске. Хорошо ещё, что было не холодно - весна на пороге. От Ртищево поезда на Волгоград ходили через день. Я то расчитал всё правильно, но из за опоздания приехал в Ртищево как раз в тот день, когда поезда не было. Ещё сутки проторчал в Ртищево. Кроме досады из-за потери двух лишних суток в и без того длинной дороге, возникло ещё одно обстоятельство. Я не расчитывал на такую долгую дорогу и у меня кончились деньги. Последние 6 рублей (не считая НЗ на билеты) отдал за ночёвку в комнате отдыха на вокзале в Ртищево. Конечно, это было не так уж страшно. В поезде до Волгограда постель не брал - спал на своей шинели. Но есть хотелось здорово - я больше суток почти ничего не ел. Когда поезд уже подходил к Волгограду ко мне подошла молодая женщина и спросила:
- А вы не в Кап. Яр едете?
- В Кап, Яр.
- Ой, а вы мне не поможете?
 
Оказалось, что она одна едет в Кап. Яр, а у неё куча вещей. Увидела лейтенанта и догадалась, что это свой, Кап. Ярский. Ну, как не помочь, тем более, что я еду налегке
 
Взял я два её чемодана и мы дотащились до парома. Сидим у пристани, ждём парома. Ждать ещё долго. Хорошо! Солнышко пригревает. Перед нами Волга. Скоро буду дома. Только вот есть очень хочется. Около полутора суток во рту ни крошки. И вдруг моя леди извлекает из сумки великолепную, румяную жареную курицу. Ух ты! Наверное сейчас попируем! Но она поднесла курицу к носу, понюхала её с сомнением потом поднесла к моему и спрашивает:
- Как, по-вашему, курица не испортилась?
 
От курицы исходил умопомрачительно аппетитный запах. Я сказал, что по-моему курица вполне нормальная. Но она ещё раз понюхала и решительно сказала:
- Нет, пожалуй её есть не стоит.
И так же решительно бросила её в Волгу. Вот тебе и раз! Я сам готов был прыгнуть в Волгу за этой курицей.
 
Пришлось ещё часов 10 попоститься, до самого дома.
Наверное у каждого в дороге часто бывают различные мелкие приключения, иногда забавные, чаще неприятные. Да и забавные видятся такими издалека, спустя время, а в момент, когда они происходят, они такими совсем не кажутся. Сколько их было у меня потом!
 
Расскажу ещё об одном таком дорожном приключении из “Уральской серии”.
 
В тот раз я приехал в Свердловск в лютый мороз, а нужный мне поезд уходил только на следующий день. Надо было где то переночевать. Нередко в таких случаях я коротал ночь на вокзале. Но это и всегда было не слишком большим удовольствием - тьма народа с узлами, чемоданами, детьми, толчея, смрад, гомон, все скамейки заняты - а в этот раз уж особенно. Кроме пассажиров мороз загнал на вокзал и местных, как сейчас назвали бы, бомжей. И я решил попытаться устроиться в гостинице.
Конечно в гостиницах в те годы мест никогда не было. Как то я встретил в журнале такую каррикатуру: строят гостиницу и над входом сразу выкладывают камнем “Мест нет”. Говорят, что в каждой шутке есть доля правды, но в этой шутке правды было гораздо больше чем шутки.
 
Но я часто бывал в Свердловске и знал, что на окраине города есть мало кому известный Дом колхозника. Несмотря на непритязательное название это была неплохая гостиница (конечно, если смотреть на неё глазами того времени, а не нынешними). Я отправился туда. Шёл короткими перебежками, от магазина до магазина, так как быстро окоченевал. Мороз был серьёзный, а я то не в меховом костюме, а в тоненькой шинельке, хромовых сапогах. В очередном магазине слегка отогревался - и снова вперёд.
 
Хотя я и знал положение с гостиницами, но на пути у меня была гостиница “Большой Урал” и я решил по дороге туда зайти - а вдруг! Мест, конечно не было. Но пока я там выяснял обстановку и отогревался, я заметил молодую женщину, которая, чуть не плача, уговаривала администраторшу разрешить ей провести ночь здесь - хоть в коридоре, хоть сидя в вестибюле - куда же ей деваться ночью в такой мороз. Но администраторов гостиниц того времени слезами было не пробить. Они сами были, как упомянутая мной каменная вывеска. Мне стало жалко эту женщину и я предложил ей идти со мной, пояснил, что я знаю гостиницу, где вероятно есть места.
 
Пришли в Дом колхозника. Администратор там была гораздо добрее. Всё же не “Большой Урал”, а Дом колхозника на окраине города. Я объяснил ей, что нам надо только преночевать. Она прониклась сочуствием к молоденькому окоченевшему лейтенанту и его спутнице и сказала, что у неё есть один двухместный номер. Она даже не спросила у нас документов. Сказала только сколько надо заплатить и протянула ключ. И, видимо, на всякий случай, спросила:
- Вы муж и жена?
Я не успел и рта раскрыть, а моя напарница испуганно протянула:
- Неет.
Администратор сказала:
- Тогда я могу разместить только одного.
И спрашивает меня:
- Кого?
 
Я спросил, а нет ли ещё комнаты. Оказалось, что нет. Я мысленно ругал свою напарницу - черти тянули её за язык! Что она, боялась, что я посягну на неё что ли? Нужна она мне! Могли бы спокойно переночевать в одной комнате. Ночуют же в одном купе посторонние мужчины и женщины. А теперь куда мне деваться? Ругал и себя за проявленное сочуствие, которое таким боком мне вышло. Но делать нечего. Сказал:
- Размещайте её.
Женщина счастливая ушла в свою комнату, а я собрался в обратный путь. Но администратор, видимо попрежнему испытывая ко мне сочуствие и, может быть, оценив благородство моего поступка, сказала:
- Куда Вы сейчас пойдёте! Давайте, я Вам поставлю раскладушку в коридоре.
 
Я с радостью согласился и очень неплохо поспал в тихом тёплом углу коридора.
 
Однако, вырваться с Урала домой удавалось крайне редко, а долгие ожидания погоды были нашим почти постоянным состоянием и каждый скрашивал это томительное ожидание как умел.
 
Некоторые шли традиционным путём - водка, женщины. Благо, условия для этого были самые благоприятные.В Уральских деревнях в ту пору население было почти исключительно женское. Деревня жила тогда очень плохо и все стремились как-нибудь перебраться в город. Но поскольку в это время было, по существу, крепостное право и колхозники не имели даже паспортов, вырваться из деревни было очень трудно. Однако, у мужчин какая то возможность всё же была. Их призывали в армию, а после службы они старались в деревню не возвращаться, что большинству удавалось. У женщин же такой возможности не было, да и вообще, они в целом более робки и пассивны. Вот и стали деревни сплошь женскими.
Для соответствующих любителей (а такие среди нас были) это открывало огромные возможности. Особенно отличался капитан N (в связи с деликатностью темы не стоит, вероятно, называть его фамилию). Однажды мы довольно долго стояли лагерем километрах в двух от деревни с символическим названием - Сарафановка. Тогда у меня сложилось впечатление, что N “переспал” со всеми женщинами этой деревни. Он там дневал и ночевал и они ходили к нему в лагерь поодиночке и толпами. Иногда ему кто-нибудь из наших говорил: что-то подобное тому, что много лет спустя написал Высоцкий: “Ты посмотри, она же грязная, да у неё же ноги разные”, но N только отмахивался:”Ничего, для счёта сойдёт”. Особенно насмешил он однажды нас, когда просил у Белогородцева машину, чтобы поехать в деревню, а тот ему сказал:”Иди пешком.” N возмутился: ”Где это видано, чтобы советский офицер в чине капитана на гулянку пешком ходил!” При этом вместо слово “гулянка”, которое я написал для приличия, он употребил более сильное, но к сожалению далеко не литературное слово.
 
Интересно отметить, что эти традиционные развлечения (водка, женщины) использовали “старослужащие”, т.е. офицеры в званиях, да и по возрасту постарше нас. Молодые же лейтенанты, а в особенности ребята из спецнабора (а таких в экспедиции было четверо - кроме меня ещё Эдик Стеблин, Юрий Тубанов и Юрий Блистанов), этим не занимались. У нас были свои способы занять время. Летом возможностей для этого было побольше - рыбалка, грибы, ягоды, у некоторых охота.
Здесь хочется воздать должное изумительной природе Урала.
 
Могучие горы, производящие сильное впечатление какой то дикой, древней красотой, причём красотой своей, особой, не похожей на красоту Кавказских гор.
 
Прекрасные леса, в которых есть всё - масса грибов, всевозможные ягоды, вплоть до дикой смородины (“сморода” - по Уральски) и вишни (“вишенье”), много дичи - тетерева, глухари, зайцы, утки. Однажды в молодом ельнике у самого нашего лагеря высыпало такое количество маслят, что их можно бы было набрать тонны. Они росли сплошным ковром, тут уж буквально была применима поговорка “хоть косой коси”. У нас даже родилась идея засолить несколько бочек. Но по молодости лет мы не знали как это делается. Некоторые написали домой, попросили прислать рецепты засола, но пока пришли ответы, эти маслята уже состарились и зачервивели. Но грибов всё равно было столько, что однажды, например, мы с Блистановым ходили за грибами даже ночью. Я после полёта приехал в лагерь поздно, а оказалось, что на ужин только эта знаменитая солонина. Было уже темно, но была полная луна и ясное небо. Я подбил Блистанова, мы пошли в лес и при свете луны набрали немного подберезовиков себе на ужин. Дичи тоже было столько, что наши охотники всегда возвращались с хорошей добычей.
Но особенное впечатление на меня производили озёра Южного Урала, озёра необыкновенной красоты.
 
Запомнилось, как мы однажды решили поехать на рыбалку с ночёвкой на озеро Большой Еланчик (было ещё озеро Малый Еланчик). Оно расположено в глухом лесу, дорога почти непроходимая. Но мы всё же пробились. На озере мы со Стеблиным остались, а остальные поехали в какую то ближайшую деревню, якобы что-то купить и обещали скоро вернуться. Но не вернулись - видимо загуляли там, что, впрочем, нас не очень удивило и не очень огорчило.
 
Озеро было так красиво, что я просто не сумею выразить словами впечатление, которое оно производило. Вокруг лес, но лес не равнинный, потому что всё озеро расположено в каком то диком нагромождении гигантских камней, поросших соснами. Вода просто хрустальная.
 
Был уже поздний вечер, быстро темнело. Мы с Эдиком облюбовали большой камень, выдающийся в воду. Камень напоминал куб с гранью около 7 метров. Верхняя сторона камня была плоской, там удобно было переночевть, развести костёр, прямо оттуда можно было и удочки закидывать. Когда мы с Эдиком забрались туда, оказалось, что не нам одним понравилось это место. Посреди камня была гадюка. Пока мы засуетились разыскивая какую нибудь палку, гадюка подползла к краю камня, над которым террасой возвышался другой почти такой же и попыталась втиснуться в расщелинку между этими камнями. Она там не помещалась и поначалу её хвост торчал наружу. Мы решили, что тут уж она никуда не денется. Эдик пошёл за палкой, а я остался караулить змею. Но она каким то образом постепенно всё больше втягивалась в эту расщелинку и вскоре хвост тоже исчез. Мы попытались выковырнуть её оттуда принесённой Эдиком палкой, но ничего не вышло, мы её даже не нащупали. Тогда мы решили её оттуда выкурить и развели у расщелинки костерок. Никаких результатов. Перед нами встала дилемма: либо ночевать здесь с риском, что змея выползет, либо искать другое место. Но было уже довольно темно и камень нам понравился - мы решили остаться. Спокойно переночевали (змея нас не потревожила), с рассвета прекрасно порыбачили, а днём за нами приехали остальные “рыбаки”.
 
Под впечатлением красоты этого озера я написал такое шуточное стихотворение, нарочито подражая Маяковскому:
 
Озеро Рица знают все.
Был я на Рице,
 на этой самой.
Ничего особенного
в его красе,
Просто -
 воспето рекламой.
Зато,
никто
 не слыхал о Еланчике,
Ну, может быть,
 специалисты,
 географы.
Здесь в ресторанах
 не опустошают карманчики,
И в списках курортов
 нет для него графы.
Но, если ты ценишь
 красоту природы,
А не шик
 ресторанов и чайных,
Если хочешь присутствовать
при родах
Красоты необычайной,
Такой,
 что хоть картину пиши с неё,
В крупном плане
 или в мелком планчике -
Ты должен,
хотя бы один раз в жизни,
Встретить рассвет на Еланчике.
 
Зимой занять своё время возможностей было меньше. Оставались книги, карты, шахматы. Валялись в кроватях - куда деваться то. Режим весь как то сбился. Мы могли спать до полудня, а часа в два ночи проснуться и сесть играть в преферанс. И он надоел. Однажды, помню, устроили довольно забавный литературный диспут по плакату, который висел над кроватью Тубанова. Там под соответствующим рисунком было подписано, что передовая советская молодёжь едет на освоение целины, а вот этот - к тёще на блины. Каждый выступил с докладом. кто-то клеймил антигероя плаката, кто-то напротив доказывал его разумность и трезвый взгляд на жизнь. Пародирование бывавших в ту пору на собраниях и в прессе диспутов получилось довольно смешным. Но в общем, время проходило бездарно.
 
Зато результаты работы были достаточно интересными. Система БРК оказалась довольно критичной к рельефу местности на позиции. Вероятно, если бы полигон располагался не на плоской как стол и сухой Астраханской земле, а на Урале система давно бы себя скомпрометировала. Конечно, мы, уже зная каким требованиям должна удовлетворять позиция, и на Урале смогли бы найти подходящие участки местности, но таких было не много, а учитывая, что позиция БРК должна быть жёстко привязана к стартовой позиции ракеты (строго на линии стрельбы и на определённом расстоянии от старта), сделать это было бы очень трудно.
 
Программа наших работ на Урале, хотя и медленно, но завершалась и наконец настал день, когда я смог написать:
 
Впервые за долгие эти недели
Жду с нетерпением завтрашний день я.
Прощайте, снега, морозы, метели -
Я покидаю ваши владенья!
 
Не спится.Уже за окном мгла тает
Прощай кундравинский мирок!
Пусть паровоз торопливо глотает
Шпалы далеких дорог.
 
И вскоре:
 
За синью гор растаяли Кундравы
Исчез Миасс и скрылся Златоуст.
Прощай Урал, седой и величавый!
Надеюсь. что я больше не вернусь.
Уральская экспедиция осталась в прошлом, заняв прочное место в моей памяти. Я здесь не рассказал и десятой доли того, что там происходило и что крепко врезалось в память.
 
В Кап. Яре была работа над отчётом по НИР и над новой инструкцией по выбору позиций БРК, той самой, которую вскоре без всяких аргументов отверг Борисенко. Это заняло много времени, хотя я работал очень интенсивно, так как я хотел всё закончить и пойти в отпуск. В 1957 году в июле в Москве должен был пройти Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, на который мне очень хотелось попасть. Я закончил свою работу вовремя, но на фестиваль всё равно опоздал, попал на него уже “под занавес”, так как мне было приказано ждать, когда мои материалы рассмотрит руководство полигона, с тем, чтобы оперативно доработать их, если будут какие-нибудь замечания.
 
Замечаний не было и мы с Ритой поехали в Москву. Хотя фестиваль уже заканчивался, всё равно было очень интересно - впервые в жизни я видел живых иностранцев, которые были для меня тогда почти как инопланетяне. Хотя, конечно, я мог смотреть на них только издали, а уж о том, чтобы поговорить с кем-нибудь из них - я и помыслить не мог! Это было бы грубейшим нарушением режима секретности, за соблюдение правил которого я много раз расписывался.
Тогда я и представить себе не мог, что доживу до такого времени, когда иностранцы станут для меня обычными людьми со своими достоинствами и недостатками, что они будут свободно приезжать в нашу страну и довольно свободно по ней перемещаться, так же, как и наши люди по их странам, что я спокойно буду с ними общаться, работать и ничего ужасного от всего этого не случится.
 
Раз уж я затронул тему режима секретности, хочется сказать вот о чём. На полигоне в этом отношении гайки были закручены до предела. Городок закрытый. Пропуска. Приехать ко мне имеют право только родители. Скажем, братьям и сёстрам разрешения уже не дадут. О других родственниках, а тем более о друзьях и говорить нечего. В то же время, всё по-русски. Со стороны железной дороги, которая проходит мимо городка, на большом протяжении забора нет - проходи кто хочет. Говорили, что на одном из партактивов какой то офицер набрался смелости и сказал:
- Вот родной брат приехать ко мне не может. А я лично берусь провести роту солдат на любой из самых охраняемых объектов нашего гарнизона.
 
Говорят, что Вознюк не возразил на это ни слова.
 
Много позже, когда я уже служил в Генеральном штабе, я однажды приехал в командировку во Владимировку, точнее в то время уже город Ахтубинск, на полигон ВВС. Там проходили испытания нового самолётного локатора, а в это время в Кап. Яре находились французы, которые работали по программе “Интеркосмос”. Испытания локатора проводились на земле, антенна располагалась на высоте всего полтора метра, и у нас была задача - убедиться, что излучение распространяется недалеко и его нельзя обнаружить на технической позиции Кап. Ярского полигона, где работали французы (20-я площадка).
Ночью мы выехели с аэродрома в степь на машине с разведывательным приёмником. Неожиданно оказалось, что излучение распространяется гораздо дальше, чем мы ожидали. Что было тому причиной - не знаю. Может быть специфический рельеф местности, может быть большое количество всевозможных линий передач в степи между двумя этими полигонами. Но нам пришлось ехать гораздо дальше, чем мы предполагали, чтобы найти границу обнаружения сигнала.
 
Мы проехали несколько площадок полигона от самых дальних до городка и въехали в городок, проехали при этом через четыре КПП (контрольно-пропускные пункты) не имея никаких пропусков! Какие приёмы мы для этого применяли - другой вопрос. Вряд ли стоит тратить время и место здесь на их описание, но, по-моему, это достаточно характеризует формальность этого самого режима секретности.
 
Письма наши на полигоне, выражаясь интеллигентно, перлюстрировались. Нельзя было писать ничего, что содержало бы хотя бы намёк на то, что я военный.
 
Любопытный случай произошёл с упомянутым мной в начале этих записей Валерием Суходольским. Он был талантливейшим фотохудожником, любителем в ту пору, впоследствии же он стал фотокорреспондентом “Красной Звезды”. Человек достаточно активный, выезжая в отпуск, он предлагал свои работы многим редакциям газет и журналов. И многие журналы и газеты публиковали их.
 
Чтобы не нарушать режим секретности, адрес он всегда указывал своей матери, которая жила в Ярославле. А уж она ему пересылала корреспонденцию.
 
Очень известный тогда в мире фотографии журнал “Чешское фото” где то увидел его работы и попросил прислать им что-нибудь. Валерий послал (конечно, как всегда, через Ярославль). Работы опубликовали. Потом ещё пару раз. И вдруг Валерий получил письмо из Американского журнала “Модерн фотографи” (опять таки через Ярославль) о том, что им очень понравились его снимки в “Чешском фото” и они тоже просят его прислать им что-нибудь из его работ. Он послал одну фотографию тем же путём. Она была опубликована и редакция попросила прислать ещё.
 
И тут же Валеру вызвали особисты. Его вызывали много раз. Ему как бы и не предъявляли определённых обвинений, но много раз допрашивали (если не лицемерить, то именно так это можно назвать), многократно задавая одни и те же вопросы в разных сочетаниях и, видимо, надеясь, что если он врёт, то где то запутается. А Валера тем временем думал - что же делать с тем, что его просили прислать ещё фото. Посылать в этой ситуации вроде бы нельзя, но если он промолчит, там могут подумать, что он не получил их письмо и повторят запрос. А это сразу резко обострит подозрения особистов. В конце концов он попросил мать отправить какую то весьма посредственную фотографию и американцы от него отцепились.
 
На тему о режиме секретности на полигоне ещё много можно рассказать и смешного и грустного, но моё повествование и без того изрядно затянулось.
 
Неожиданно для меня Уральская экспедиция принесла очень ценный для нас результат совсем как бы в другой области. В лаборатории сменился начальник.
 
Подполковника Юртайкина не любили (мягко выражаясь) на полигоне, по-моему, все - и подчинённыё, и офицеры смежных отделов, и руководство полигона, и, даже, собственная жена, жизнь которой он превратил чёрт знает во что. Но до той поры никто его не трогал. Может быть потому, что он всё делал как то нарочито правильно, и трудно было к чему то придраться, а может быть, просто ешё не допёк по-настоящему. После же Уральской экспедиции причины нашли. Во-первых там был отмечен ряд нарушений (от потери осциллограммы до ставших известными случаев пьянки и некоторых ещё нарушений дисциплины), а во-вторых его обвинили в том, что, приезжая на Урал, он, вместо того, чтобы навести должный порядок в подчинённых ему подразделениях, писал бесконечные рапорты на имя начальника полигона.
 
Я сам читал один из таких рапортов, подшитый в дело: “…когда я прибыл на позицию, то пришёл в ужас: снег в радиусе десяти метров был испещрен следами отправления малой нужды. А для отправления большой нужды отходили не дальше, чем на двадцать метров”.
 
Звучит смешно. Но он много делал такого что не знаешь смеяться или плакать. По-моему, он был просто психически ненормальный человек. Ну, не может нормальный человек делать такие вещи!
 
Рассказывали, что незадолго до нашего приезда, когда умер от теплового удара начальник нашей лаборатории, полковник (не помню его фамилии), тогда непосредственный начальник Юртайкина, был такой случай. Дня за два до его смерти Юртайкин дал ему попользоваться фотографический экспонометр. Не такой как появились потом, электронный, а простенький бумажный диск, вращая который по написанным на нём данным можно было примерно оценить нужную экспозицию. Стоил он копеек двадцать. Так вот, как только Юртайкин узнал, что-тот умер, он на следующий же день явился к его жене и стал требовать вернуть ему экспонометр. Она сказала, что да, конечно, она поищет и вернёт, но не сейчас, сейчас ей не до того. Но Юртайкин устроил целый скандал требуя вернуть немедленно.
 
Нас тогда ещё не было на полигоне, но, хорошо зная Юртайкина, я верю что так было. Это вполне в духе Юртайкина. Подобных, хоть и не таких экстремальных случаев при мне было очень много.
 
Бывает, что некоторые люди чем то напоминают каких то животных. Внешностью ли, повадками, ещё чем то неуловимым. Лошадь, корову, овцу, верблюда, жабу. Юртайкин напоминал мне змею - маленькая головка, маленькие сверлящие застывшие глазки, такая же застывшая натянутая улыбка, тихий скрипучий никогда не повышающийся голос. Вот уж к кому в полной мере применимо Лермонтовское: “Глаза его не смеялись, когда он смеялся”.
 
У Юртайкина была патологическая…не знаю как это назвать. Жадность, скупость - это было бы неверно. Хозяйственность? В данном случае это звучало бы каррикатурно. Лучше поясню на примерах. Стеблин в лаборатории хочет заточить карандаш и спрашивает:
- У кого есть бритвочка?
Юртайкин пальчиком манит его:
- Товарищ лейтенант! Вот возьмите, только не забудьте вернуть.
 
И достаёт из шкафа за своей спиной (всегда запертого в его отсутствие) старенькую, уже зазубренную бритвочку. Настоящий конвертик её видимо уже износился и она аккуратно завёрнута в самодельный конвертик из газеты.
И попробуй забыть, не вернуть! Он сто раз напомнит и не успокоится, пока вещь не вернётся на место. Нужно ли говорить, что бритвочка тогда стоила копейки и из-за плохого качества бриться ей можно было два-три раза, поэтому множество таких бритвочек каждый выбрасывал.
 
И это не какой то исключительный случай, а типично для Юртайкина. Однажды кто-то из наших ехал с ним на Урал и обратил внимание, какая у него мыльница. Стандартная тоненькая пластмассовая мыльница стоимостью в 23 копейки давно в некоторых местах сломалась, но все кусочки аккуратно скреплены металлическими скрепочками и она продолжает служить.
Как будто бы и не такая уж плохая черта, но как и многие другие черты, она каррикатурно гипертрофирована и превращается в какую то патологию.
 
То же самое было и в его организаторской деятельности руководителя лаборатории. Он старался всё предусмотреть и всё расписать своим подчинённым, так что им ничего не оставалось делать, кроме как выполнять всё расписанное “до буквы”. На работе он детально излагал мне, что и как я должен сделать завтра, но стоило мне придти с мотовоза, как через пару минут являлся Юртайкин и говорил:
- Товарищ лейтенант, пока я шёл с мотовоза мне в голову пришло пять мыслей.
И начинал излагать эти мысли,связанные с завтрашней работой, нередко повторяя то, что он уже говорил мне на работе (вероятно забывал).
 
Это часто нервировало, так как его указания не оставляли места для каких то самостоятельных решений и, к тому же, иногда плохо соответствовали реальной действительности. В то же время это впечатляло. Помню, когда Юртайкин первый раз при мне уходил в отпуск, я думал - как же мы будем без него? Ведь он организовывает всё до последней мелочи.
К моему удивлению без него работа шла ничуть не хуже, а обстановка была несравненно спокойнее и доброжелательнее. Юртайкин умел удивительно взвинчивать обстановку и нервировать людей. Когда я работал на борту вертолёта, я даже по характеру работы определял, что на наземной позиции появился Юртайкин. Например, работа шла нормально и вдруг начались странности. Мы вошли в зону, а кинотеодолитной съёмки нет. Проверяю контакты, не отошло ли что-нибудь. Вертолёт тем временем выходит из зоны и вдруг начинается запоздалая и уже ненужная съёмка. Ясно. На позиции Юртайкин. Он задёргал людей и пошла неразбериха. При этом он никогда не кричал, не ругался, даже не повышал голоса. Нередко кому нибудь из нас он своим тихим, но удивительно неприятным голосом говорил:
- Товарищ лейтенант, я вами очень недоволен.
 
По-моему вся эта патология и это преувеличение своей роли и своего значения - это просто психическое заболевание, вероятно полученное им при учёбе в академии, может быть от большого напряжения человека, не привыкшего к таким усилиям и старающегося сделать всё как можно лучше. Во всяком случае, его жена говорила, что до академии он был совсем другим человеком, а после академии стал ей заявлять, что он очень полезный стране человек - и пошло, поехало. Подтверждается это и ещё одним свидетельством. Гена Беспалов много лет спустя однажды встретился с каким то офицером, который служил с Юртайкиным до академии. Когда он узнал, какой одиозной фигурой стал Юртайкин на полигоне, он страшно удивился и сказал, что-тогда он был прекрасным парнем.
 
Но болен он был или здоров - никого не интересовало, а вот избавиться от него мечтали многие. Поэтому, когда Уральская экспедиция дала зацепки, с ним моментально и сурово расправилсь. Его исключили из партии и уволили из армии.
Начальником лаборатории стал Аркадий Прокофьевич Самохвалов. Тогда он был майором. В конце службы на полигоне он был заместителем начальника полигона по измерениям - начальником измерительного управления. Это был совсем другой человек. У меня остались о нём самые лучшие впечатления. К сожалению, его уже нет на свете, умер совсем не старым. Вероятно сказалась его нелёгкая судьба. Он воевал. В 1941 году на Карельском фронте поздней осенью они долго держали оборону в окопах наполовину залитых ледяной водой. С тех пор у него остался сильнейший радикулит и хронический кашель, который иногда казалось чуть не выворачивал его наизнанку. От сотрясения при этом кашле схватывало спину, так что он скрипел зубами от боли.
 
Хороший специалист, умный энергичный доброжелательный человек. Довольно темпераментный. Кажется в нём была какая то часть греческой крови. Собственно и на полигон он попал из за своего темперамента. Он работал в военной приёмке в Москве и однажды в ресторане он вместе с майором Павлом Гусевым побили каких то иностранцев. Побили за дело, но - скандал. В армии такие вещи не прощаются, вот их и сослали в Кап. Яр, где они попали в нашу лабораторию. Гусев, правда, через небольшое время сумел вернуться в Москву, а Самохвалов так и закончил свою службу на полигоне.
 
Для меня он на всю жизнь остался образцом того, как можно строить отношения с подчинёнными. Многие начальники полагают, что должная дисциплина и полноценная отдача от подчинённых могут быть достигнуты только если подчинённые будут их бояться. Аркадий Прокофьевич вёл себя совсем по-другому. У него были буквально дружеские отношения с подчинёнными офицерами, но без какого либо панибратства. Он с удовольствием проводил с нами и внеслужебное время, на рыбалке, дома, в занятиях радиолюбительством или автолюбительством. И вместе с тем, отношения складывались так, что никто из нас никогда даже не помыслил бы злоупотребить этим и попытаться уйти от каого то неприятного задания или схалтурить где то. Наоборот, наше хорошее отношение к начальнику распространялось и на наше отношение к делу и мы старались выполнять свою работу ещё лучше, чем раньше.
 
Интересным было его отношение к свободному времени на работе. Несмотря на довольно большую загрузку, когда нам периодически приходилось работать сутками, бывали иногда какие то промежутки времени, когда делать было нечего. Юртайкин в таких случаях говорил: “Изучайте техническую документацию”, хотя, как я уже упоминал, кроме технических формуляров на аппаратуру, которые не только изучить, но и выучить наизусть можно было за пол-часа, изучать было нечего. У Самохвалова была другая стратегия. Он поощрял радиолюбительство. Он и сам любил повозиться со схемами и хорошо понимал, что занятия радиолюбительством - это прекрасная профессиональная подготовка для офицеров радиотехнической лаборатории.
 
А возможности в этом отношении были у нас великолепные. В лаборатории было множество самых современных приборов. Причём это были не штатные приборы лаборатории, а приборы привезенные и оставленные у нас “промышленниками”. Я уже много раз говорил, что для ракетной техники тогда ничего не жалели и денег не считали. Ребята из НИИ-885 рассказывали, что когда у них формировался эшелон на полигон, туда грузили новейшие приборы, инструменты, обрудование и, как только эшелон выходил за ворота института - всё это списывалось. Кое что из этого они потом увозили в Москву, себе в личное пользование (похоже, что и специально включали нужные себе вещи в состав вывозимого), но львиная доля оставалась на полигоне. Поэтому в лаборатории были такие приборы, которыми вряд ли могло похвастать, скажем, КБ телевизионного завода. Впрочем, все известные мне телевизионные заводы в то время (Московсий телевизионный завод - впоследствии “Рубин”, Московский радиозавод - “Темп”, Львовский телевизионный завод) телевизоры делали так, между прочим. Основной для них была военная продукция - системы телеметрии.
 
Вообще интересно было это приоритетное оснащение полигона новейшей техникой, даже не необходимой для выполнения основных работ. Однажды кто-то из нашей кинофотолаборатории рассказывал, как он приехал в Москву получать какие то новейшие, страшно дефицитные и дорогие импортные кинокамеры. Их даже крупнейшим киностудиям страны, таким, как Мосфильм, Ленфильм, выделили по одной - две. И все квадратными глазами смотрели, как пришёл какой то никому не известный офицер и получил штук пять.
 
Такое приборное оснащение позволяло нам настраивать различную любительскую аппаратуру и, главное, глубоко изучить работу различных схем. Многие из нас тогда делали телевизоры - начал вещание телецентр в Волгограде. Используя возможности оборудования лаборатории, мы при этом не слепо копировали готовые схемы, а детально изучали различные варианты схемных решений, в том числе с применением таких элементов, которые из-за дефицитности не использовались в ширпотребовской аппаратуре, а только в военной.
 
В этот период начиналась величайшая революция в радиоэлектронике, масштабы и значение которой тогда мало кто мог оценить: на смену привычным и, казалось, незаменимым радиолампам начали приходить полупроводниковые приборы. Поначалу ещё очень несовершенные, неспособные в большинстве областей радиоэлектроники конкурировать с радиолампами, они, тем не менее, с самого начала открывали много новых возможностей.
 
Одна из первых попыток практического применения полупроводников для бытовых целей в нашей лаборатории была такой. Лаборатория занимала большую комнату в МИКе (монтажно-испытательном корпусе) на второй площадке. По требованиям режима дверь в лабораторию всегда должна быть заперта. Но ведь поминутно кому то надо было войти. И свои (а в лаборатории было около двух десятков человек), и офицеры других отделов должны были стучать, и кто-то должен был встать и идти открывать дверь. Это надоедало. Тогда мы установили на двери самодельный электромагнитный замок, изготовленный из мощного реле. Установили в комнате несколько кнопок, при нажатии на которые электромагнит оттягивал язык замка. Но, поскольку при отпускании кнопки замок сразу же снова запирался, то чтобы не держать кнопку долго нажатой, подпружинили дверь и повесили снаружи загорающийся транспорант с надписью “Войдите”. При нажатии кнопки вспыхивал транспарант и дверь сама приоткрывалась.
 
Некоторое время все были довольны. Но потом выявился недостаток в этой системе. Часто за теми столами, где были кнопки, никого не было, и чтобы открыть дверь всё равно надо было вставать со своего места и идти, только не к двери, а к другому столу. Можно было, конечно, просто увеличить количество кнопок, но мы пошли более интересным путём. Инициативу проявил Александр Мишин, прекрасный инженер, один из лучших, которых я встречал в своей жизни. Хотелось бы рассказать побольше об этом незаурядном человеке, как и ещё о некоторых моих друзьях по спецнабору, ярких и талантливых людях. Если у меня хватит времени и возможностей я ещё расскажу о них.
 
Так вот, Мишин решил использовать новые возможности полупроводниковых триодов (слово “транзистор” тогда не употреблялось, ещё свежа была в памяти борьба с космополитизмом) и сделать радиозамок. Он изготовил маленький карманный передатчик на одном триоде и батарейке, а на магнитном замке поставил сделанный им же приёмник, тоже на транзисторах (буду для краткости пользоваться современным термином). Идея состояла в том, что у каждого будет в кармане такой передатчик, и любой из нас сможет открывать дверь с любого места, в том числе, конечно, и из коридора.
Было очень весело дурачить знакомых. Мы подходили по коридору к нашей двери с кем-нибудь из другого отдела и, держа руку в кармане, кто-то из нас произносил:
- Сим-Сим, откройся!
 
И нажимал в кармане кнопку передатчика. Лязгал замок, приоткрывалась дверь и вспыхивал транспарант “Войдите”. Это производило впечатление. Карманная радиоаппаратура тогда не была обыденностью и люди не понимали почему срабатывает замок. Некоторые думали, что это какое то акустическое устройство и пробовали тоже произнести эту “волшебную” фразу из “Тысячи и одной ночи”. Естественно, ничего не получалось. А мы объясняли, что наша дверь знает нас по голосам.
 
Правда, надо сказать, что для практичесого применения идея оказалась мало пригодной. Мощность излучения транзистора была мала, и замок срабатывал только когда передатчик был близко. Попытки же компенсировать этот недостаток повышением чувствительности приёмника привели к тому, что замок стал иногда срабатывать от каких то помех. Никого нет, а замок вдруг лязгает, дверь открывается и надо опять вставать и идти к двери, только теперь не для того чтобы открыть её, а для того, чтобы закрыть.
 
Весь дух нашей лаборатории, когда её возглавил Самохвалов, стал совсем иным и работать стало гораздо интереснее. Мы как и раньше проводили испытания давали замечания и рекомендации по их устранению, но наши исследования были более глубокими. Мы даже занимались моделированием полёта ракеты с системой БРК в условиях различных возмущающих факторов. Исследования проводились с помощью электронной аналоговой машины ИПТ-4, которой “командовал” Иван Рыжанков (тоже из спецнабора). Машина, конечно была примитивной, с точки зрения современности. Да и модель тоже. Она включала в себя много “живых” приборов и систем ракеты. Рулевые машинки с нагрузочными стендами и датчиками отклонения рулей, бортовые приборы БРК, созданный нами генератор сигналов БРК с управляемым ферритовым модулятором, позволяющим имитировать сигнал при отклонении ракеты от плоскости стрельбы и т.д. Сама же методология моделирования была достаточно прогрессивной и давала много интересных результатов. Тогда она ещё очень мало использовалась. Тут мы, похоже, слегка заглянули в будущее.
 
Много занимались мы и модной тогда рационализаторской работой. Причём, если большинство рацпредложений на полигоне было по совершенствованию методик испытаний ракет и по устранению выявленных недостатков, то в нашей лаборатории нередко в качестве рацпредложений оформлялось создание каких то приборов на новых принципах, иногда, как я теперь понимаю, где то близко к изобретению. Особенно отличался этим Александр Мишин. Его предложения по дистанционному измерению температуры с помощью обратно включённых полупроводниковых диодов, или по использованию полупроводниковых диодов в качестве элемента хронирующего звена некоторых схем были тогда новым словом в радиотехнике. Не случайно серьёзный научный журнал “Радиотехника” опубликовал несколько его статей.
 
Моральный климат лаборатории (простите за такое вычурно-официозное выражение) тоже стал несравненно лучше. Конечно и раньше у нас, спецнаборовцев, были прекрасные отношения и друг с другом и с другими офицерами, но при Юртайкине в лаборатории мы чувствовали себя как то напряжённо, “не дома”. При Самохвалове лаборатория действительно стала нашим вторым домом. что-только не затевалось когда выпадали свободные минуты! Например Эдик Стеблин, человек с совершенно феноменальной прыгучестью, увлёк нас прыжками в длину с места. В лаборатории на полу была отмечена стартовая половица и все регулярно прыгали, отмечая свой лучший результат персональной кнопкой. Результаты постепенно росли, но между кучей наших кнопок и красовавшейся в гордом одиночестве кнопкой Стеблина всегда оставалось добрых пол метра. Прыгучесть Стеблина была поразительна. Ему, например, ничего не стоило стать перед стулом с высокой спинкой и с места, оттолкнувшись двумя ногами, перепрыгнуть через этот стул. Когда он прыгал, мне казалось, что у него существует какой то тайный сговор с земным притяжением. Он прямо как будто зависал в воздухе.
 
Раз уж я заговорил об Эдике Стеблине, хочется рассказать о нём подробнее.
 
Познакомился я с ним в академии. Мы учились на одном курсе и жили в одной комнате общежития. Но тогда наше знакомство было довольно “шапочным”. На курсе 100 человек, учились вместе недолго, чуть больше года и даже в нашей 22-й комнате общежития мы размещались далеко друг от друга: наш ряд коек вдоль окон, а их - у противоположной стены. Но на полигоне мы с самого начала и до конца его службы там работали бок о бок. Да и жили в одном доме. Я на первом этаже, а он на втором, прямо надо мной. У нас даже была система связи. Чтобы вместе выйти и идти на мотовоз, мы подавали друг другу сигнал стуком по трубе парового отопления.
 
Эдик и ещё несколько человек на нашем курсе в академии были призваны из Ленинградского физико-технического (а может быть политехнического - не уверен) института и имели очень хорошую теоретическую подготовку не столько даже в области чистой радиоэлектроники, а в более широком диапазоне физики. Окажись Стеблин не офицером на полигоне, а каким нибудь научным сотрудником в академическом институте, он, вероятно, стал бы типичным учёным теоретиком. У него даже была пресловутая профессорская рассеянность. Он, совершенно не по злому умыслу, зачастую забывал и терял где то различные вещи, забывал вернуть что-то, взятое у других. Когда же у него спрашивали, он обычно говорил: “Я у тебя не брал”, или: “Я тебе уже отдал”, причём, повторяю, совершенно не по злому умыслу. Видимо все эти бытовые вещи, как ненужные мелочи проходили мимо его внимания и не удерживались у него в голове.
 
Однажды был такой эпизод. На второй площадке у входа в корпус была общая вешалка, где все раздевались. Эдику днём зачем то пришлось ехать на десятую площадку, в штаб. Он оделся и при этом взял чужую шапку, причём шапку лётчика (впоследствии оказалось, что это шапка Танкиевского), даже не обратив внимания, что на ней не кокарда, как у всех нас, артиллеристов, а лётная эмблема, не говоря уже о том, что она отличается по размеру и новее, чем его шапка. Приехал в штаб, там разделся в гардеробе, а когда выходил и гардеробщица подала ему его шинель и эту шапку, возмутился:
- Что Вы мне даёте! Я же артиллерист, а это шапка лётчика!
 
Гардеробщица смутилась, но сказала, что эта шапка висела на его номере. Эдик вместе с ней осмотрел оставшуюся в гардеробе одежду (было уже поздно и её было немного), но своей шапки не нашёл. Тогда он отцепил лётную эмблему, оставил её гардеробщице и стал ходить в новой шапке. Так он ходил несколько дней, пока его не увидел Танкиевский, горевавший, что кто-то подменил его шапку. Танкиевский увидел на Эдике шапку со следом снятой авиацинной эмблемы, узнал в ней свою и чуть не набросился на Эдика с кулаками. Но недоразумение быстро выяснилось.
 
Глубокая общетеоретическая подготовка Стеблина в области физики оказалась очень полезной при выполнении тех НИР, о которых я рассказывал. В ряде случаев он очень хорошо подводил научно-теоретическую базу под результаты наших экспериментов. В то же время, в нашей лаборатории, где практически все занимались радиолюбительством, далёкий от паяльника Стеблин видимо чувствовал себя белой вороной. Поэтому однажды и он засел за паяльник и потом долго всем рассказывал со смесью гордости и самоиронии о том, что он сделал двухполупериодный выпрямитель.
 
В одной из первых армейских характеристик Стеблина, кажется ещё в институтской, было записано: “хитроват”. Об этой записи знали, по-моему, все. Во-первых Эдик сам об этом любил рассказывать, а, во-вторых, уж больно выделялась такая характеристика на фоне тех суконно-казённых слов, которыми писались армейские аттестации. Похоже, что Эдик втайне слегка гордился своей “хитроватостью”. Но на самом деле он по-моему не был хитроват. Все его хитрости были довольно наивными и простодушными. Не зря ведь герцог Де Ларош Фуко говорил, что люди охотно признаются в недостатках, которых у них на самом деле нет, но не признаются в своих действительных недостатках. Но иногда известность этой характеристики Эдику досаждала. Бывало, что кто-нибудь, раздосадованный каким-нибудь поступком Стеблина, цедил сквозь зубы: “хитрова-ат”. Однажды, защищаясь, Эдик сказал:
- А вот Суворов говорил: “Тот уже не хитёр, о ком все говорят, что он хитрый”.
И, действительно, эти слова, по-моему, можно в полной мере отнести к Стеблину.
 
Но вот что резко отличало Стеблина от образа типичного учёного-теоретика - это его атлетизм. В Кап. Яре это был сильный, атлетического сложения спортивный парень (почему я делаю эту оговорку - “в Кап. Яре” - будет ясно из последующего). О его прыгучести я уже говорил. Можно добавить только, что он выполнял когда то существовавшую норму мастера спорта по тройному прыжку с места. Потом такой вид спорта перестал существовать, остался только тройной прыжок с разбега. Тут Стеблину было труднее показывать выдающиеся результаты - скорость бега была недостаточной. Это не значит, что он плохо бегал - гораздо лучше большинства из нас, но не на уровне мастера спорта.
 
Ещё он прекрасно толкал ядро. Например, мой лучший результат был около девяти метров (хотя я в юности занимался в легоатлетической секции ЦДКА - Цетрального Дома Красной Армии), Эдик же толкал ядро на 13 метров (в то время рекорд СССР был 16 м. 12 см.) и был рекордсменом полигона. Его рекорд оставался непобитым и много лет спустя после его отъезда. Подозреваю, что он, возможно, не побит и до сих пор.
 
Естественно, что человек с таким прыжком был ценным приобретением для волейбольной команды и Эдика всегда включали во всевозможные сборные по волейболу - и на полигоне, и потом, в НИИ-4. Нельзя сказать, что у него был очень хороший удар, или очень хорошая реакция при игре в защите, но он нередко мог пробить выше блока, или поставить такой блок нападающему противника, что у того не оставалось никаких шансов.
 
Во время выполнения наших НИР незаурядную теоретическую подготовку Стеблина приметили учёные мужи из НИИ-4, с которыми он продолжал поддерживать контакты и позже. В конце концов, через год или два им удалось перетащить Стеблина к себе.
 
В НИИ-4 Стеблин защитил кандидатскую диссертацию и работал довольно долго. В конце же его службы судьба снова свела нас и нам довелось опять взаимодействовать. Далеко не так тесно как на полигоне, но всё же некоторые вопросы приходилось решать совместно.
 
Стеблин в это время уже работал в отделе науки Гостехкомиссии СССР (так эта организация называлась публично, полное же название - Государственная комиссия по противодействию иностранным техническим разведкам). Узнать его, людям знавшим его по полигону, было почти невозможно. Из могучего атлета он превратился в какого то жёлтого, ссохшегося, скрюченного старика, который не мог даже повернуть голову и вынужден был поворачиваться всем корпусом. У него была болезнь Бехтерева, страшная неизлечимая болезнь позвоночника, та, которой болел Николай Островский. Я не медик, но мне кажется, что роковую роль в приобретении этой болезни сыграла его прыгучесть. Ведь он и в НИИ-4 всё время играл в волейбол за сборную, и, при его то прыжках, нагрузка на позвоночник была запредельной.
 
Но Стеблин и в этой тяжёлой ситуации поражал меня своим удивительным оптимизмом. Даже когда у него полностью отказали почки и он должен был каждые два три дня ездить в госпиталь на гемодиализ, он не потерял ни оптимизма, ни чувства юмора. Он даже говорил мне, что ему повезло, ведь далеко не всем в стране доступен аппарат “искусственная почка”. А так, мол, можно жить долго.
 
К сожалению, долго не получилось. И теперь он остался только у меня в памяти, где запечатлены его внешность, манера двигаться говорить, смеяться и многое другое, так же, как и образы многих других родных и друзей, которых уже нет на свете. Говоря “запечатлены” чуть не сказал “навеки”. Какое там! Это ведь не компьютер, а всего-навсего живой мозг, век которого тоже недолог. Вот так образ человека остаётся в памяти его близких и друзей и, как бы, живёт до тех пор, пока они живы. А потом, если только это был не артист или какой-то общественный деятель, запечатлённый на плёнках, не остаётся уже ничего, разве что куча безжизненных фотографий.
 
Об этом я однажды написал слова на мелодию понравившейся мне песни, где есть такой припев:
 
Тебе одной меня судить,
Тебе судьбу мою вершить,
Команда молодости нашей,
Команда, без которой мне не жить.
 
К стыду своему не знаю ни автора слов, ни композитора. А я написал такие слова к этой мелодии:
 
Под новый год мы старый провожаем,
Что радости и горе нам принёс,
Друзей, навек ушедших, вспоминая,
Я встану и скажу короткий тост:
- Я вижу их как наяву,
Они лишь в нас теперь живут,
Так что ж, за нас, за нашу дружбу,
За солнце и зеленую траву.
 
Придет пора и ночью новогодней
Друзья мои сойдутся без меня,
И кто-то, так же, как и я сегодня,
Всем скажет тихо, свой бокал подняв:
- Я вижу их как наяву,
Они лишь в нас теперь живут,
Так что ж, за нас, за нашу дружбу,
За солнце и зеленую траву.
 
Когда-нибудь останется последний,
Встречая неизвестный новый год,
Он вспомнит наш обычай многолетний
И мысленно свой тост произнесет:
- Я вижу их как наяву,
Они во мне одном живут,
Так что ж, за нас, за нашу дружбу,
За солнце и зеленую траву.
 
Логика моего непоследовательного повествования как то сама по себе ведёт меня, и уж если я рассказал о Стеблине, то хочется рассказать и о других моих друзьях, по крайней мере самых выдающихся, неординарных.
 
Валерий Зинин. Я уже упоминал о том, как он сконструировал магнитофон ещё в доисторическую, домагнитофонную эпоху. Вообще то говоря он не относится к заданной мне теме. Он не служил в Кап. Яре, да и вообще в ракетных войсках - после академии он попал в ПВО. Но он тоже из нашего спецнабора (и в институте и в академии мы учились на одном курсе), он был талантливейший, выдающийся инженер, удивительно честный и порядочный человек, и, кроме того, его давно уже нет на земле, и не так уж много осталось людей, которые знали его и могут о нём рассказать.
 
Сочетание большого инженерного таланта и высокой честности и принципиальности оказалось очень опасным, даже в буквальном смысле слова смертельным для Валерия “коктейлем” в тех условиях, в той системе, которая существовала тогда в армии, в промышленности, да и в стране в целом.
 
После академии он попал в военную приёмку в КБ, разрабатывающее системы ПВО и вскоре “влип” в такую историю. Я не знаю подробностей, не знаю конкретно с каким комплексом ПВО это было связано (Валерка никогда не говорил - режим!), но, в целом, история такова.
 
КБ сдало в эксплуатацию новый комплекс ПВО. Как всегда, в спешке, в первую очередь отрабатывались боевые элементы системы, а проверочно-испытательному оборудованию внимания нехватило. В эксплуатации же быстро выяснилось, что проверочно-испытательная аппаратура существенно тормозит подготовку комплекса к боевой работе. КБ занялось разработкой нового комплекта проверочно-испытательной аппаратуры. Многие параметры её были значительно улучшены, хотя принципиально построение аппаратуры не изменилось, она осталась такой же громоздкой и сложной.
Разработчики уже предвкушали “пироги и пышки” - готовилось представление к премии. И тут Зинин предложил принципиально новое решение, позволяющее при тех же возможностях во много раз сократить объём и сложность обрудования и повысить надёжность его работы. Это вызвало шок и резко негативную реакцию у разработчиков. Выходит, один какой то “выскочка” оказался умнее целого КБ! Да и премия исчезает.
 
Против Зинина выступили не только разработчики, но и своё же руководство военного представительства. Приёмка ведь тоже оказалась в… как бы это помягче выразиться, ну, скажем., в навозе - они ведь приняли и одобрили эту разработку.
Впрочем тут же был найден выход. Идея была признана неверной, так, мол, ничего не получится. Классическое: “Этого не может быть, потому что не может быть никогда”. А если ты такой умный - то сам и делай.
 
Очевидно, никто не мог представить, что кто-то способен в одиночку сделать оборудование, над которым обычно очень долго работает целое немаленькое подразделение КБ. Но они недооценили инженерные способности и настойчивость Зинина. Он действительно начал сам делать опытный экземпляр. Сидел в КБ вечерами и ночами, провёл там свой отпуск, но оборудование сделал, несмотря на многочисленные “палки в колёса”, осбенно усилившиеся, когда окружающие увидели, что у него всё получается. Ему пришлось пережить нелёгкие времена. Каких только препятствий ему не создавали, как только ни пытались раздавить этого, откуда то свалившегося им на голову опасного человека. Вплоть до страшных в то время обвинений в нарушении режима секретности с имитацией соответствующих обстоятельств. Словом, эта история лишний раз подтвердила, что нашумевший роман Дудинцева “Не хлебом единым” не пасквиль и не случайная ситуация, а абсолютная закономерность для существующей системы.
 
Но Валерий сумел выстоять и довести своё дело до конца. Больше того, ему удалось представить заказывающему управлению (4 ГУМО) своё оборудование, как альтернативу тому, что сделало КБ. Закзывающее управление оценило по достоинству работу Зинина, и в серию пошёл его вариант, а не вариант КБ.
Естественно, что отношения в КБ были необратимо испорчены, работать там и дальше Валерию было невозможно. Учитывая это, а также оценив способности Зинина, руководство 4 ГУМО перевело его в свой центральный аппарат. Там он быстро завоевал высокий авторитет, вскоре стал начальником отдела, вероятно первым из нас радистов-спецнаборовцев занял такую высокую должность и так же первым получил звание полковника. Казалось бы безоблачные сияющие горизонты. Но чужеродный той эпохе “коктейль” и здесь сыграл свою роль.
 
История началась с того, что в технической прессе начали мелкать сообщения о том, что американцы создают так называемую “загоризонтную радиолокационную станцию” (ЗГРЛС), основанную на эффекте Кабанова.
Если чуть отвлечься, я никогда не мог понять, почему этот эффект был зарегистрирован как открытие. Что тут было открывать? Для тех, кто далёк от радиотехники поясню. Короткие радиоволны распространяются на большие расстояния за счёт того, что излучённые радиосигналы отражаются от ионосферы и возвращаются к земле далеко за горизонтом. Так вот Кабанов открыл, что какая то часть отражённого землёй сигнала возвращается обратно в точку излучения. Но, по-моему, это всегда было совершенно очевидно, и если бы задолго до этого открытия спросили любого здравомыслящего радиоинженера вернётся ли какая то часть излучённой энергии в точку излучения он бы ответил утвердительно. Ведь радиолуч - не луч лазера, а земля - не идеальное зеркало. Совершенно ясно, что отражённые землёй радиоволны распространяются во все стороны, в том числе и в ту сторону, откуда пришли. И, точно так же отразившись от ионосферы попадут в точку излучения.
Простите за возможно неуместное техническое отвлечение.
 
Так вот, когда стало известно, что в США на этом принципе создаётся радиолокатор сверхдальнего действия (что, похоже, было умышленной дезинформацией), такие же работы были организованы у нас. Заказчиком этих работ, естественно, выступало заказывающее управление ПВО, т.е. 4ГУМО. Работы чрезвычайно дорогостоящие и объёмные. Был разработан проект ЗГРЛС под названием “Дуга”, которая в конце-концов и была построена, да ещё в трёх экземплярах - опытный образец и два “боевых”. Как было принято в то время, завершение этого грандиозного технического проекта было осыпано дождём наград. Лауреаты Ленинской премии, герои, ордена, премии.
 
Зинин с самого начала категорически выступал против этого проекта. Как незаурядный инженер он понимал, что система эта работать не будет. Данные её будут крайне недостоверны и ненадёжны, в то же время она создаст такой уровень помех как нашим, так и зарубежным средствам, что её просто нельзя будет включать. Менее принципиальный человек, чем Валерий мог бы держать это мнение при себе, и, напротив, подставить грудь под дождь наград. В конце концов ведь не он бы нёс ответственность за провал системы. Да и никому бы не пришлось отвечать, награды бы назад не отобрали. Такие вещи легко сходили с рук. Дескать, что поделаешь - новое, неизведанное. Так, кстати и получилось с этой “Дугой”. Когда оказалось, что “Дуга” никуда не годится (“ни в дугу” - как шутили тогда), всё преспокойно спустили на тормозах. За напрасно выброшенные гигантские государственные деньги ответственностит никто не понёс.
 
Но Валерий молчать не мог. Так уж он был устроен. Получилось, что он активно выступает против собственного высшего руководства, мешая ему получить заветные Ленинские премии. И с ним жестоко расправились. Объявили его чуть ли не сумасшедшим и уволили из Вооружённых Сил с неполной выслугой и на мизерную пенсию.
 
Шкурная заинтересованность руководства 4 ГУМО и ошибочность решения о разработке “Дуги” были ему настолько очевидны, что он долго не мог успокоиться. У него сохранялась наивная вера, что надо только достучаться до какого то высокого руководства и кому то будет поручено объективно разобраться в ситуации. Но государственная система работала чётко. Жалобы неизменно поступали к тому, на кого жаловались, с резолюцией: “Доложить”. Он и докладывал, легко догадаться в какой трактовке. Об этом, кстати злорадно предупреждал Зинина зам. Начальника 4 ГУМО: “Сколько бы ты ни жаловался, все жалобы ко мне же и придут”.
 
Я не был таким наивным как Валерий и понимал, что стену сложившейся в государстве системы лбом не прошибёшь, но всё же как мог помогал Валерию. Я служил уже в Генштабе и поспособствовал тому, чтобы жалоба Зинина попала к министру обороны. Но результат был, естественно, прежним. И эта жалоба тоже пришла в 4 ГУМО. А там уже был отработан ответ: “Да это же сумасшедший! Он всех завалил жалобами!” Короче говоря, года два Валерий обращался во всевозможные инстанции, лоб разбил в кровь, но на стене не появилось ни малейшей вмятинки или выбоинки.
 
Хуже того. Как я говорил, он получал какую то совершенно жалкую пенсию, но при этом никак не мог устроиться на работу. Это такой то классный инженер, да ещё в ту пору, когда слово “безработица” было известно нам только по литературе о жизни “за поганым окияном”. У нас же везде висело:”требуются…требуются…” И уж, конечно, радиоинженеру найти работу не представляло труда. Валерий приходил туда где “требуются…” с ним беседовали, говорили - берём, приносите документы, а через несколько дней смущённо сообщали, что обстановка изменилась и они взять его не могут. Видимо запрашивали сведения о нём по прежнему месту работы, а там говорили, что это сумасшедший и склочник.. Так он жил несколько лет, фактически на иждивении жены. Можно понять как он всё это переживал.
 
Много лет спустя, когда многие вещи, прежде закрытые на семь замков, стали доступны широкой публике, я не раз встречал имя Зинина в печати. И в газете “Правда”, и в мемуарах генерального конструктора систем ПВО Григория Васильевича Кисунько, под названием “Секретная зона. Исповедь генерального конструктора.”
 
Нарушу свой принцип и приведу несколько цитат из этих мемуаров. Кисунько пишет:
“В октябре 1981 года собственный корреспондент “Известий” по Хабаровскому краю Борис Резник случайно наткнулся на “таёжное чудо” в районе посёлка Большая Картель в виде странных циклопических сооружений стометровой высоты, километровой протяжённости, напичканных радиоэлектронной аппаратурой. Эти сооружения никем не охранялись, кругом - ни души, если не считать пришлых любителей - раскулачивателей радиоэлектронной начинки бесхозных объектов. Если бы не эта случайная находка дотошного корреспондента и последовавшие затем публикации в газете - никто из непосвящённых не узнал бы о величайшей афере в советской оборонке…”
 
“…И всё это делается для того, чтобы не выпустить из завесы секретности главные охраняемые от народа чудовищно криминальные тайны и большекартельской (разворованной и сгоревшей) ЗГРЛС, и такой же чернобыльской - тоже разграбленной и прекратившей своё существование, а также экспериментальной в районе Николаева.
 
Первая из этих тайн состоит в том, что в основу построения ЗГРЛС были заложены подброшенные “из-за бугра” тупиковые идеи, и поэтому создаваемые объекты были изначально мертворождёнными…
 
Вторая тайна объектов, скрывающихся под шифром “Дуга”, состоит в том, что решения об их создании принимались вопреки научно обоснованным предостережениям компетентных специалистов, а сами эти специалисты подвергались жёстким санкциям. Например, очень чётко, по военному был изгнан в запас из управления военного заказчика ПВО полковник-инженер Зинин Валерий Иванович.”
 
Я думаю, что авторитетное мнение одного из выдающихся контрукторов обороноой промышленности убедительно доказывает, что я ничего не преувеличил.
 
В конце-концов Зинину удалось устроиться на работу, не совсем, правда, по специальности, на какое то предприятие, которое производило электрорадиоэлементы. Он с удовольствием осваивал новую для себя работу, но через некоторое время и здесь у него возник конфликт.
 
Читатель может подумать - да это действительно какой то склочник. Но, честное слово, это не так. Всё тот же гремучий “коктейль” - творческий подход и принципиальность, настойчивость в реализации наилучшего решения. Наилучшего для дела, но зачастую далеко не наилучшего, а совсем наоборот, для каких то людей.
 
На этот раз ситуация сложилась такая. Был такой изобретатель по фамилии Комаров (если не ошибаюсь). Некоторое время тому назад он изобрёл роторный конвейер, который по сравнению с традиционными ленточными конвейерами обладал многими преимуществами, в частности, занимал меньше места и позволял автоматизировать передачу обрабатываемой детали со станка на станок.. Как всегда “пробить” эту идею ему было не просто. Об этом неоднократно писала пресса. Но, в итоге, всё же эти конвейеры начали внедряться , и один из видов производства, где они оказались особенно удобны - это как раз производство электрорадиоэлементов.
 
Поработав немного на предприятии и присмотревшись к технологии, Зинин увидел, что у роторных конвейеров, несмотря на их явные преимущества, есть и определённые недостатки. Постоянное вращение на роторе тяжёлых станков вызывает излишний расход электроэнергии. Размещение станков на подвижной платформе усложняет подачу к ним смазочно-охлаждающих жидкостей, электричества и т.д. Я далеко не специалист в этом, заранее прошу прощения если что-нибудь перевру. Валерий придумал конвейер, который, сохраняя все преимущества роторного конвейера, избавляет от его недостатков. Насколько я знаю суть его в том, что станки стоят неподвижно на круглой платформе, а вокруг неё вращается только относительно лёгкое кольцо, которое осуществляет передачу обрабатываемой детали со станка на станок. В отличие от роторного он назвал свой конвейер статорным.
 
И тут уже Комаров, ставший к тому времени чуть ли не академиком, стал яростным противником нового изобретения. Ещё бы! Ведь это посягательство на тяжко выстраданное им детище! Опять “Этого не может быть, потому что не может быть никогда” и опять настырный Зинин вручную в одиночку изготавливает рабочий макет, на этот раз, конечно, не в натуральную величину, а уменьшенный. Снова борьба.
 
Такая жизнь в постоянном высоком нервном напряжении, такие стрессы (как сейчас это принято называть), очевидно превышали возможности человеческого организма и он не выдержал. У Валерия случился инсульт и он умер.
 
Я иногда думаю - ведь не один такой Зинин жил в нашей стране. Сколько было талантливейших, преданных делу ребят! Только в микроскопическом в масштабах страны кругу моих знакомых и то было несколько человек. А во всей стране? Если бы они оказались в условиях, позволяющих и даже стимулирующих реализацию их талантов!
 
Начал я рассказывать о своих друзьях и теперь мне трудно остановиться. Это люди настолько интересные, что о каждом из них можно написать целую книгу (впрочем, о любом человеке, наверное, можно написать книгу, вот только содержание у этих книг будет разное). Чтобы уж слишком не затягивать моё повествование расскажу ещё только об одном интереснейшем человеке.
 
Александр Мишин. В отличие от тех, о ком я только что рассказал, он, слава богу, жив и увлечённо занимается наукой, причём наукой несколько необычной, о чём речь ещё впереди.
 
Мы учились с ним на одном курсе в академии, он был во втором отделении, которое полностью состояло из бывших студентов ЛИАП (Ленинградского института авиационного приборостроения). Как рассказывали его сокурсники, в институте Мишин страстно увлекался футболом. Футбольное поле было прямо под окнами лекционных аудиторий и, сидя на лекциях, они наблюдали в окно, как Мишин гоняет мяч. Экзамены, тем не менее, он сдавал неплохо.
 
После академии он тоже попал в Кап. Яр, но там оказался в ещё более трудных условиях, чем большинство из нас, так как попал на так называемую “точку”. “Точками” в Кап. Яре именовались вынесенные далеко в степь (иногда за сотни километров) отдельные позиции систем радиоуправления или измерительного комплекса. Обычно это совершенно необустроенное место, несколько офицеров и несколько десятков солдат. Жизнь в палатках, куда свободно заползают и змеи, которых в степи множество, и ещё более многочисленные крупные ядовитые пауки (фаланги) и всякие прочие совершенно уж неисчислимые твари. Пойти - некуда, делать - нечего, в основном - ожидание боевых работ, которые всё же бывают далеко не ежедневно. Легко догадаться, что в этих условиях скоротать время и “украсить” быт помогает по старой русской традиции водка. Не избежала чаша сия (и в переносном и в буквальном смысле) и Мишина. И, кто знает, может быть и спился бы этот талантливый человек, но два события спасли его от такой возможности.
 
Во-первых, как я уже говорил, система РУД была закрыта, и Мишин оказался на “большой земле”, т.е. в Кап. Яре, в нашей лаборатории.
 
А, во-вторых, он женился. Женитьба его была очень интересной. Потом все приставали к нему с расспросами Однажды он даже сказал:
 
- Ребята, ну вы соберитесь все вместе и я всё расскажу. А то всё время рассказываю одно и то же то одному, то другому.
А дело было так. Мишин, большой любитель охоты, поехал в отпуск к себе на родину, на Валдай, как раз к открытию охотничьего сезона. Вдруг оттуда присылает телеграмму: “Сезон не открылся, я женился.” Когда Мишин вернулся, он рассказал, что во время отпуска познакомился с девчонкой по имени Света, которая приехала на Валдай на практику из Черновиц. У неё оставалось три дня до отъезда домой, поэтому всё прошло в ускоренном варианте. На следующий день он пригласил её к себе, а на третий день они расписались. Как рассказывал Мишин, в ЗАГСе его спросили:
- Как фамилия невесты?
Он в свою очередь спросил у Светы:
- Скажите пожалуйста, как ваша фамилия?
 
После того как они вышли из ЗАГСА он предложил ей:
- Может быть мы с вами на “ты” перейдём, поскольку мы теперь муж и жена?
 
Такая вот забавная история. Что не помешало им счастливо жить вместе вот уже много лет (уже больше сорока!). В то время как другой мой товарищ, из нашего спецнабора, мой однокурсник и по МАИ и по академии, был знаком со своей будущей женой целых восемь лет, женился в один день со мной и через год развёлся. Вот и разберись, сколько же надо времени, чтобы не ошибиться в таком важном деле!
 
Одна из граней таланта Мишина - дар художника. Я не специалист, но мне кажется, что его рисунки - на хорошем профессиональном уровне и он вполне мог бы стать прекрасным художником. Это проявлялось даже в прикладных делах. Однажды он сделал для сына модель танка Т-34. Танк двигался и стрелял, причём всерьёз - заряженный спичечными головками и трёхмиллиметровым болтиком он пробивал половину толстой книги. А выглядел так, что его вполне можно было экспонировать на выставке.
 
Но особенно выделялся Мишин своим инженерным талантом. Причём талантом не совсем обычным, а, если можно так выразиться, с научным уклоном. Попытаюсь пояснить, что я имею в виду.
 
С одной стороны он всё умел сделать своими руками и быстро разобраться в незнакомых схемах и конструкциях. Приведу два примера. Я ещё с институтской поры увлёкся самодельными телевизорами. В Кап. Яре я собрал телевизор и смотрел Сталинградский телецентр. Телевизор этот я собрал, в основном, по готовым схемам из журнала “Радио” и провозился с ним довольно долго - несколько месяцев. Мишин пришёл ко мне, увидел, ему понравилось. Буквально через несколько дней он пригласил меня к себе и показал своё изделие. Он сделал приставку к сделанному им раньше осциллографу и на экране осциллографа была маленькая, немногим больше почтовой марки, но вполне приличная телевизионная картинка. Другой пример. Я уже упоминал, что при моделировании полёта ракеты мы использовали генератор сигналов системы БРК, который “умел” при получении от модели информации об отклонении ракеты от плоскости стрельбы имитировать соответствующий управляющий сигнал БРК. Задача создания такого устройства при уровне техники того времени была довольно сложной. В качестве основы его мы использовали добытое у промышленников шасси устройства с ферритовым модулятором - суперновинки в то время. Шасси было изрядно “раскурочено”, сняты какие то детали, не было ламп (а ламповых панелек было штук 25) и самое скверное, что не было схемы устройства и, следовательно, было неизвестно какие лампы тут стояли и что снято. Мне восстановление этого устройства казалось безнадёжным делом, но Мишин смело взялся за эту работу. Я конечно помогал, мы обсуждали, иногда спорили, но в том, что мы сумели создать такой прибор, который прекрасно работал и позволил нам вести моделирование полёта ракеты с системой БРК в условиях различных возмущающих факторов, безусловно главная заслуга Мишина.
 
А когда я говорю о научном уклоне я имею в виду вот что. Я уже говорил, что в нашей лаборатории было много радиолюбителей и Мишин был один из них. Но он не просто копировал готовые схемы, как большинство радиолюбителей, а обычно вносил какие то выдуманные им самим новинки, нередко на уровне изобретения. Я уже писал, что даже такой серьёзный научный журнал, как “Радиотехника” несколько раз публиковал его статьи. Но это далеко не всё.
На полигоне примерно в 1961 или 1962 году была развёрнута широкая компания по подготовке собственных научных кадров. Необходимые основы для этого на полигоне безусловно были. Было немало высококвалифицированных специалистов, был богатейший экспериментальный материал, анализ которого мог служить материалом множества диссертаций. Приказом начальника полигона было предусмотрено создание необходимых условий для сдачи экзаменов кандидатского минимума и защиты диссертаций. И в итоге действительно около десятка офицеров защитили диссертации и стали кандидатами технических наук..
 
Однако всякая компания, даже направленная на самые благие цели, поднимает обычно много “пены”. Так было и в этом случае. В соискатели записалось много офицеров, некоторые из которых недостаточно объективно оценили свои возможности, а некоторые вообще и не намеревались всерьёз заниматься этим, а записались из корыстных соображений. Ведь соискателям обязаны были предоставлять отпуск всегда летом, у них был ряд льгот, обеспечивающих дополнительное свободное время. Они годами числились в соискателях по существу ничего для этого не делая. Некоторые из них лишь сдали по одному - два кандидатских экзамена.
 
Но и те офицеры, которые серьёзно отнеслись к этой возможности, и в конце концов стали кандидатами наук, затратили на это несколько лет.
 
На этом фоне удивительно выделялся Мишин. Он записался в соискатели много позже других - через год или два после того как началась эта компания. Но сдал все экзамены, написал и защитил диссертацию чуть ли не за один год, раньше всех других на полигоне. Когда он готовился к экзаменам и работал над диссертацией он говорил мне:
- Оказывается, как интересно учиться! Я и не знал раньше!
 
Блестяще проявились научные способности Мишина, когда он работал с системой измерения вектора скорости, разработанной Германом Алексеевичем Барановским. Это было уже после моего отъезда с полигона, поэтому я знаю эту историю со слов других и, возможно, расскажу что-то неточно. Суть истории в том, что система давала погрешности значительно выше расчётных, и никто, ни разработчики, ни офицеры-испытатели, не мог понять в чём причина этого. Однако Мишин сумел сделать то, что не удавалось никому. Он нашёл и причину и закономерности возникновения погрешностей. Я не знаю существа вопроса, но насколько мне известно, это было связано с геофизикой земли. Поражённый Барановский предложил Мишину писать на эту тему докторскую диссертацию, гарантируя её успешную защиту. Мишин написал автореферат докторской, разослал, получил исключительно положительные отзывы и…на этом успокоился.
 
Когда я спрашивал его - почему? Он отвечал:
- Да это уже пройденный этап. Мне это уже не интересно. Ч то я буду зря время тратить.
Возможно, что-только люди, жившие в то время и хорошо знающие вес и значение звания доктора наук, могут в полной мере оценить это необычное решение.
 
Сейчас Мишин живёт в Санкт-Петербурге. Долгое время он работал в академии имени Можайского, сейчас на пенсии, но попрежнему всё своё время уделяет науке. Но наука эта - не радиотехника, как можно было бы предположить, а - не знаю даже как правильно это назвать - может быть физика, геофизика или космофизика (возможно исследования системы Барановского направили его в эту сторону). Причём у него совершенно нетрадиционный взгляд на основы физики. Он, например утверждает (и доказывает экспериментально!), что эфир и эфирные ветры существуют. О направлениях его исследований и посягательстве на самые основы физики может дать представление название изданной им работы, которую он подарил мне несколько лет назад: “О новых свойствах физического вакуума, гравитационного поля и массы.”
Я не могу оценить ни качество проводимых им экспериментов, ни полученные результаты и выводы. Знаю только, что официальная, общепринятая наука, такие вещи не признаёт. Однако у Мишина немало единомышленников, с которыми он контактирует и которые работают в тех же направлениях. Причём это не дилетанты, а люди с учёными званиями вплоть до академиков.
 
Но, наверное, мне пора вернуться в лабораторию.
 
Я начал рассказывать о той дружеской обстановке, которая сложилась у нас в лаборатории при новом начальнике в отличие от официозной обстановки, которая была при Юртайкине.
 
Процветали у нас и всякие шутки и “розыгрыши”. Однажды, например, ребята закрепили под стулом серебряно-цинковый аккумулятор и установили на него спираль из монтажного провода в хлорвиниловой изоляции. Под сиденьем стула сделали нажимные контакты. Если сесть на стул, контакты замкнут спиралью аккумулятор, провод накалится, хлорвинил задымит. Когда Стеблин куда то на минутку вышел, ему подменили стул. Он вернулся, сел и через несколько секунд был окутан клубами дыма. Эдик в панике вскочил и стал ощупывать брюки сзади, решив что они почему то загорелись.
А мы с Мишиным развернули борьбу с курением.
 
Надо сказать, что Мишин раньше сам был заядлым курильщиком. Как он сам говорил, курить он научился раньше, чем ходить. А объяснял это так. Когда ему было около года, мать, уходя на работу, оставляла его со старшим братом. А тот любил играть в футбол. Вот он брал Сашу с собой, усаживал его на краю футбольного поля и чтобы занять его, раскуривал сигарету и совал ему в рот. Оба были довольны. Старший брат играл, а младший сидел и курил.
 
Однако, Мишин сумел преодолеть эту вредную привычку и, как многие недавние курильщики, не терпел сигаретный дым.
Мы решили распропагандировать нашего общего друга Вадима Малькова, нашего однокурсника по академии (а для Мишина - и по институту), злостного курильщика. Мы начали ежедневно выпускать по листовке и вручать её Вадиму. Каждая листовка имела номер и эмблему - череп, а под ним две скрещённые сигареты. В верхней части листовки в качестве эпиграфа помещалась броская цитата из какой нибудь брошюры о вреде курения. В листовке был устрашающий рисунок и соответствующие стихи. Рисовал, конечно Мишин, стихи писал я.
 
Помню, в первой листовке был изображён блаженно курящий Вадим, а дым от его сигареты, клубясь, уходил ему за спину и там формировался в страшную фигуру, вонзающую ему нож в спину.
 
Мы выпустили, наверное, больше десятка таких листовок, но Вадим только смеялся и говорил, что как только у него соберётся их побольше, он отправит их в журнал “Здоровье” и получит за них много денег.
 
Наконец, нам это надоело. Мы выпустили последнюю листовку на двойном листе бумаги, где на развороте была нарисована страшная картина и такие стихи:
 
Мы дали срок тебе, но ты не внял советам.
Курить не бросил. Что ж, тебе решать.
Придется, видно, из-за сигареты
В последний путь тебя нам провожать.
 
Еще чуть-чуть - и всё. Ты обречён.
Тогда, к несчастью, мы увидим сами
Картину, что сейчас как жуткий сон
Возникла у меня перед глазами…
 
…полковник Эйбшиц над открытым гробом
Произнесёт напутственную речь,
И зарыдаем с Мишиным мы оба:
Эх! Не смогли его мы уберечь
 
Слова как камни упадут на рану.
Вот был Мальков - и нет. Какая жуть!
“…от лейтенанта и до капитана
прошёл в в/ч покойный славный путь…”
 
Под траурную музыку Шопена
Швыряев встанет в скорбный караул,
А Бондаренко, отстояв две смены,
Украдкой вытрет слёзы возле скул.
 
Застынут все друзья, как изваянья,
И лица всех белей чем мел стены.
Лишь слышны будут громкие рыданья
Твоей - увы! - вдовы, а не жены.
 
Мы ошиблись. Мальков, слава богу, жив, а вот Швыряева давно нет. Давно нет и Тамары Мальковой, которую мы прочили во вдовы. Не довелось ей носить это горькое звание.
 
Несколько лет пролетели незаметно. Но эра систем радиоуправления на ракетах средней дальности уже заканчивалась. Ракетная техника развивалась быстро и появились новые гироприборы с гораздо более высокой точностью. Вместо традиционных со времён Вернера фон Брауна гирогоризонта и гировертиканта были разработаны гиростабилизированные платформы (ГСП), которые обеспечивали удовлетворительную точность попадания ракеты. Поначалу она ещё уступала точности попадания с использованием радиосистем управления, но слишком уж большой шлейф проблем тянулся за этими системами. Это и усложнение и удорожание структуры ракетного комплекса, и проблемы с выбором позиций систем радиоуправления, и снижение боеготовности ракетного комплекса, и потенциальная возможность подавления этих систем помехами противника, и ряд других, более мелких проблем. Поэтому вполне естественно было пойти на некоторое ухудшение точности попадания, но избавиться от тяжкого груза этих проблем.
 
Новые ракеты, которые стали поступать на полигон - 8К63, 8К65, разработанные в КБ Михаила Кузьмича Янгеля (КБ”Южное” в Днепропетровске), систем радиоуправления уже не имели. На основе системы радиоуправления дальностью (РУД) была создана измерительная система для измерения вектора скорости в конце активного участка ракеты (она так и называлась - “Вектор”), а от системы БРК попросту отказались. Примерно в 1961 году, точно не помню, поступил приказ о расформировании нашей лаборатории.
 
В то же время, на межконтинентальных ракетах, испытания которых проводились на полигоне в Тюра-Там, системы радиоуправления сохранялись, так как без них при стрельбе на дальности порядка 10000 километров точность была неудовлетворительной. И я иногда думал - а правильно ли я поступил, отказавшись в своё время от назначения в Тюра-Там.
Кстати история с этим назначением сама по себе достаточно интересна и стоит о ней рассказать.
 
Сначала о том как это выглядело “снизу”, как воспринималось мной и другими молодыми офицерами.
Опять таки не помню точно в каком году (у меня как то плохо с хронологией), но кажется это было ещё до Урала, на полигоне появилась комиссия, куда входили некоторые офицеры-руководители полигона и незнакомые нам приезжие офицеры, видимо из Центрального аппарата. На эту комиссию стали вызывать многих офицеров полигона, в том числе многих из нашего спецнабора. Вызвали и меня.
 
Когда я вошёл в комнату комиссии, мне сказали, что мне предлагается назначение на новый полигон, который создаётся для испытания ракет большой дальности. Сказали об огромных перспективах, которые откроются там перед теми, кто туда поедет и спросили, хочу ли я.
 
Я и до этого уже знал, что в Тюра-Таме создаётся новый полигон. Но надо сказать, что мы только-только как то обустроились в Кап. Яре, получили комнату, обзавелись какой то, хоть и самой примитивной, мебелью. Рита сначала не могла устроиться на работу - закрытый гарнизон, здесь многие жёны офицеров сидят без работы, так как работать негде. Особенно острой эта проблема была для жён с профессиями учителей, врачей. Их было много, а таких рабочих мест считанные единицы. Некоторые работали бесплатно, да ещё и рады были, что им хоть бесплатно позволяют работать. Женщинам инженерам было чуть полегче, но тоже не очень то. Это потом в штатах испытательных управлений появилось довольно много гражданских должностей, а поначалу их было очень мало. Сначала Рите удалось устроиться на должность техника, а уж потом, когда появились должности, она стала работать инженером в отделе телеметрии, где начальником тогда был подполковник Мерзляков. И вот теперь начинать всё сначала, практически на голом месте. Голом не только в переносном, но и в буквальном смысле. Да и к тому же ещё более жарком, чем Кап. Яр.
 
Я сказал, что не хочу. Меня спросили - почему? Я объяснил. Мне сказали:
- Ну, это не доводы для офицера.
Я ответил:
- Но вы ведь спрашиваете о моём желании. Я и говорю, что желания у меня нет. А если это приказ, то я готов ехать.
- Хорошо, идите.
 
По своему опыту я уже знал, что с моим желанием никто не посчитается и был почти уверен, что скоро придётся снова собирать чемоданы. Многие наши ребята, в том числе из нашей лабораториии (Вениамин Журавлёв, Рудольф Крутов) дали согласие. Некоторые, как и я, отказались, но тоже не питали радужных надежд, что их отказ будет принят во внимание.
И вдруг, примерно через неделю или чуть больше, всех вызывают на комиссию снова. Со мной был такой разговор:
- В прошлый раз Вам предлагалось назначение на новый полигон. Вы отказались. Как Вы, не передумали?
Я сказал, что нет. Тут заговорил находившийся в комнате Мерзляков (не знаю, входил ли он в состав комиссии или просто там присутствовал):
- Напрасно Вы, Юрий Павлович. Всё там быстро появится, и жильё, и работа для Маргариты Викторовны.
Но его тут же перебил незнакомый мне полковник:
- Не надо, товарищ подполковник. Мы ваших не отговариваем и Вы наших не отговаривайте.
 
Я вышел очень озадаченный. Что это за “ваши”, “наши”? Зачем надо кого то отговаривать?
А в результате оказалось, что все, кто дал согласие, уехали, а те, кто отказался, остались. Это, наверное, был единственный случай за всю мою многолетнюю службу в Вооружённых Силах, когда так полностью были учтены желания офицеров при решении о новом назначении.
 
А теперь о том, что осталось за рамками нашего взгляда “снизу”. Хотя я достоверно не знаю этого, а только из разговоров. Возможно эти разговоры были просто порождены описанными выше странностями и не имеют под собой почвы, но версия очень правдоподобна.
 
Говорят, что когда решался вопрос о кадрах для нового, важнейшего для страны полигона, то не вызывало сомнений, что костяк должны составить офицеры-испытатели Кап. Яра. Но все понимали, что генерал-полковник Вознюк не отдаст лучших офицеров. А он пользовался большим авторитетом в военно-промышленном комплексе страны и был достаточно сильной личностью. Поэтому руководство Министерства обороны сказало В.И.Вознюку, что он рассматривается на должность начальника нового полигона и предложило ему отобрать нужных специалистов на своём полигоне. Надо сказать, что одной из сильных сторон генерал-полковника Вознюка было то, что он хорошо знал своих специалистов. Несмотря на огромное количество офицеров на полигоне, он знал очень многих из них, вплоть до лейтенантов, особенно тех, кто хорошо зарекомендовал себя на испытательной работе. Вот он и отобрал себе команду для работы на новом полигоне. И вдруг узнал, что он остаётся в Кап. Яре. Отыграть назад было уже невозможно. Единственное, что он сумел сделать в этой ситуации - это добиться, чтобы офицеров не направляли в Тюра-Там вопреки их желаниям.
 
Когда расформировали нашу лабораторию, офицеров разбросали по другим подразделениям, а меня Самохвалов на некоторое время задержал, чтобы я помог ему расчитаться с имуществом лаборатории. Это оказалось нелёгким делом. По приказу приборы надо было сдать на склад. Но штатные приборы лаборатории на склад не принимали, потому что практически в каждом комплекте чего-нибудь нехватало. Как правило какой-нибудь мелочи. Какого-нибудь крепления, кронштейника, волновода. Приборы ведь были не один год в работе и естественно, что что-то сломалось, что-то потерялось. А кладовщику и дела нет. Он берёт опись комплекта и говорит: ”А где вот этот винт?” Намучились изрядно. что-то изготавливали самостоятельно, что-то задним числом списывали, составляли акты. Сплошная морока. Но хуже всего было с привезенными “промышленниками” приборами. Их склад категорически отказался принимать. Делайте с ними что хотите. Выбрасывайте. Ну не мог я выбросить, например, уникальный свип-генератор с огромным экраном! Пристраивали эти приборы как могли.
После расформирования лаборатории в моей полигонной биографии было “смутное время”. Некоторое время я занимался радиоизмерительными системами, а конкретнее - бортовыми приборами системы РКТ (радиоконтроля траектории). Была такая система, которую “изваяли” на основе американского локатора времён второй мировой войны, позже скопированного у нас под названием СОН-4. Только система РКТ работала с активным ответчиком, размещавшимся в головной части ракеты, что позволяло увеличить дальность действия.
 
По-моему я там особенно то и не был нужен. Объём работы был невелик. Были свои специалисты, которые давно работали с этой системой. Да и для меня она была чужой, не родной.
 
В этот период особенно обострилось стремление вырваться отсюда, из Кап. Яра.
 
Вообще говоря, это стремление было у меня (да, по-моему, и у многих из нас, спецнаборовцев) давно, с самого начала службы здесь. Не буду говорить за других, лучше скажу почему я мечтал об этом. Причин тому было множество. Здесь и неприятие военной службы с её аттрибутами, и желание заниматься совсем другой работой - разработкой радиотехнических приборов, которой сейчас занимаются мои бывшие однокурсники и тоска по родному городу, по своим среднерусским краям. Наверное это гнетущее чувство и называют красивым словом - ностальгия. Каждый раз, когда я возвращался из отпуска и за окном вагона уплывали (надолго!) деревья, кусты, пригорки, на душе было тяжело. Однажды в таком настроении в вагоне я написал:
 
Лес, березки - такое родное
Как же вас разлучили со мною,
Как я смог прожить эти годы
Без родной российской природы
Кто поймет, что большое горе
Жить без елей в снежном уборе
Кто поймет, как мне трудно выстоять
Без травы и без прелых листьев
Без их запаха в темной чаще
Я тоскую все чаще и чаще.
По ночам мне ромашки снятся -
Как же с ними навек расстаться!
Ну, а степь, с весны побуревшая,
От нещадного солнца сгоревшая-
Нужно, видно, быть твоим сыном,
Чтоб любить твой запах полынный.
Ты широкая, ты безмерная.
Только я однолюб, наверное.
В сердце край родной берегу.
А тебя полюбить не могу.
 
Вероятно стремление вырваться из Кап. Яра усиливалось ещё и тем, что даже в отдалённом будущем не видно было никакой возможности уехать отсюда. Иногда я даже думал - вот сказали бы мне: прослужишь здесь десять, или даже пятнадцать лет - и вернёшься в Москву. Я бы, наверное, как то успокоился, притерпелся. Но тогда страшно угнетало то, что казалось, что это - как пожизненное заключение, точнее ссылка - навсегда. Тогда ведь ещё не было появившихся позже постановлений правительства, разрешающих демобилизованным офицерам вернуться туда, откуда их призвали. Кстати, несмотря на эти постановления это было очень не просто, особенно спустя много лет, и некоторые из нас действительно так и остались там пожизненно. Например, до сих пор живёт в Кап. Яре прекрасный парень, один из лучших моих друзей в то время - Вадим Мальков.
 
Генерал Вознюк выдерживал жёсткую стратегическую линию - никого не отпускать с полигона, ну, разве что по каким то уж совершенно чрезвычайным причинам. Эту логику можно понять. Долго работавшие на одном месте офицеры приобретали огромный опыт, досконально знали своё дело и создавали высокий авторитет полигону. Но понять - не значит принять. Сколько человеческих судеб было изломано такой политикой!
 
Ведь на полигоне было немало талантливых людей, у которых было своё призвание, мечты о совсем другой работе, которая и им бы доставляла радость и удовлетворение, и стране могла бы принести гораздо больше пользы. Были какие то увлечения, которые человек не мог здесь реализовать, может быть и не слишком общественно значимые, но важные для этого человека.
А сколько семей разрушилось в результате этой жёсткой и жестокой политики!
 
Самый типичный вариант был такой, когда офицер, назначенный на полигон, не привозил сюда свою семью. По разным причинам. кто-то хотел сохранить квартиру в городе. кто-то не мог переехать из-за здоровья детей или родителей. Тысячи причин. Тут - как у Толстого: “каждая несчастная семья несчастлива по своему”, у каждого своё. При этом они, конечно, надеялись, что пройдёт год-два и офицер вернётся. Они не знали, что засовы тут прочные, как в замке Иф у Дюма. А в результате, через некоторое время у него или у неё кто-то появлялся и семья распадалась.
 
Были семейные драмы и из за того, что жёны, иногда хорошие специалисты, не могли здесь найти для себя подходящую работу и не хотели быть в таком состоянии вечно. Так разрушилась семья одного из наших ребят из спецнабора, Саши Раевского. Его жене, хорошему хирургу, после курсов усовершенствования в Ленинграде предложили остаться там, в клинике, на интересной работе. Саша планировал поступить в в адъюнктуру в Ленинград. Однако, Сашу в адъюнктуру не отпустили. Семья оказалась разорванной пополам и через некоторое время распалась.
 
Адъюнктура и мне казалась хорошим способом вырваться из Кап. Яра. В первый раз я написал рапорт о поступлении в адъюнктуру года через два после начала службы на полигоне. Однако мой рапорт тогда легко отклонили с резолюцией примерно такой: “Отложить до приобретения достаточного опыта работы”. Трудно было спорить. Что такое достаточный опыт?
Когда лаборатория радиоуправления прекратила существование, и я оказался как бы не у дел, я снова попытался поступить в адъюнктуру. На этот раз, казалось бы, обстановка была гораздо благоприятнее. Я, как будто, не очень то нужен здесь, в недостатке опыта меня тоже трудно было упрекнуть. Я и сам подошёл к этому делу в этот раз серьёзнее. Когда был в отпуске в Москве, позвонил Коле Резвецову, моему бывшему сокурснику по институту и по академии, который после окончания академии остался там и работал на кафедре телеметрии. К тому времени он уже был доктором технических наук. Я сказал ему, что хочу поступать в адъюнктуру и договорился, что приеду в академию, чтобы побеседовать. Вообще то говоря, я собирался поговорить на кафедре радиоуправления, так как это было моей специальностью на полигоне, но Коля сначала привёл меня к начальнику кафедры телеметрии полковнику (может быть генералу - не помню) Мановцеву. Тот довольно долго со мной беседовал, всё расспросил и в итоге сказал, что если я хочу, он готов на следующий год (при очередном наборе) взять меня в адъюнктуру на свою кафедру. Мне он тоже понравился. Телеметрию я в какой то степени знал (учили в академии, да и на полигоне немало нахватался, многие мои друзья были телеметристами), и я согласился. Мне в академии сказали что я должен сдавать на вступительных экзаменах - специальность, историю КПСС и английский.
 
На полигоне я написал рапорт и начальник управления не нашёл причины мне отказать. Рапорт пошёл “вверх” - к Вознюку. А я тем временем начал готовиться. Когда подоспел мой следующий отпуск, я чуть ли не полностью посвятил его подготовке к вступительным экзаменам. Характерно, что занимался я почти исключительно историей партии. За специальность я не очень то боялся, мне казалось, что в этом отношении я неплохо подготовлен, английский у меня ещё с институтских времён был на довольно хорошем уровне, а вот история партии…
 
Мне всегда очень трудно запоминать то, в чём я не вижу логики. А тут это на каждом шагу. На таком то съезде большинство решило так то, но подлый такой то не подчинился решению съезда и сделал по своему, такой сякой поганый, нехороший. А вот на таком то съезде такое сякое нехорошее большинство решило так то, но Ленин не подчинился этому поганому решению и сделал по своему, вот какой он прекрасный. По моему человеку с инженерными мозгами понять это невозможно, а потому невозможно и запомнить. Я тупо пытался зазубрить эту книгу, но только лишь я перевёртывал страницу, как забывал, что было на предыдущей.
Так я промучился весь отпуск, а в итоге оказалось, что зря. Рапорт мой вернули начальнику нашего первого испытательного управления Калашникову Алексею Сергеевичу. Тогда он, по-моему, был ещё полковником.
 
Вознюк не любил присваивать генеральские звания своим подчинённым, видимо считал, что так легче управлять, меньше будет людей, которые могут осмелиться что-то возразить. Поэтому, почти до конца моей службы на полигоне была парадоксальная ситуация: начальник полигона - генерал-полковник, а следующее самое старшее звание на полигоне - полковник. Только в начале шестидесятых годов начали появляться генералы, в основном те, кто уже прибывал с этим званием. Из офицеров полигона при мне было присвоено генеральское звание только Калашникову. Но, придерживаясь своей линии, Вознюк от генералов старался избавляться. Быстренько он сплавил в Москву и Калашникова, тем более, что насколько я знаю, тот иногда ему возражал.
Так вот, Калашникову было сказано, чтобы он пересмотрел своё решение. Калашников вызвал меня и долго убеждал, что не надо никакой адъюнктуры. Можно сдавать кандидатские экзамены и защищать диссертацию прямо на полигоне. Тогда усиленно насаждали эту идею. Мне это конечно не подходило, потому что мной двигала не столько тяга к науке, сколько стремление вырваться отсюда в родные края. Но, как чаще всего и бывает в армии, моё мнение осталось со мной, а решение осталось за начальником.
 
Во время этого разговора он говорил, что понимает, что меня не устраивает та работа, которой я сейчас занимаюсь и сказал, что в самое ближайшее время у меня будет интересная работа.
 
Так в очередной раз рухнула моя мечта вернуться в родные края.
 
Одно время был такой период, когда была реальная, хотя и несколько экзотическая, с моей точки зрения, возможность вырваться не только из Кап. Яра, но и из армии. За время моей службы в Вооружённых Силах несколько раз вспыхивали компании по борьбе с пьянством. Одна из наиболее ярких таких “вспышек” была где то примерно в 1958 году (ещё раз должен извиниться за мои прорехи в хронологии). Тогда было приказано офицеров, попавшихся на пьянке, судить судом офицерской чести и увольнять. Некоторые из наших спецнаборовцев не преминули этим воспользоваться. До сих пор помню сияющие глаза и с трудом сдерживаемую улыбку одного из наших ребят (непростительно забыл фамилию!), когда в последнем слове на суде офицерской чести, рекомендовавшем командованию уволить его из Вооружённых Сил, он обещал, что будет идти с нами в ногу на гражданской работе.
 
Но для того чтобы удостоиться такого суда надо было не просто выпить, но и где-нибудь накуролесить. Я как то не мог через такое перешагнуть, поэтому для меня и этот путь был закрыт.
 
Внимательный читатель может сказать - а как же: “Но не променяем никогда город свой мы ни на что на свете”? Как то не вяжется! Да, действительно. Но, во-первых, песню ведь я писал не от своего имени (не говоря уж о том, что во сне!), а как бы от имени всех офицеров-испытателей ракет. А во-вторых, человек - сложное устройство, и во мне как то диалектически уживались противоречивые чувства - и страстное желание вернуться на родину, и гордость от того, что я причастен к зарождению и развитию такого великого дела.
 
Обещанная Калашниковым довольно интересная работа, действительно, вскоре у меня появилась.
 
4 октября 1957 года с полигона Тюра-Там был запущен первый в мире искусственный спутник земли. Событие это вызвало оглушающий резонанс в мире. Соответственно “золотым дождём” были осыпаны наши коллеги в Тюра-Таме. Герои Советского Союза и Соц. Труда, лауреаты, внеочередные звания, ордена, премии. Через месяц - второй спутник, потом ещё, и ещё, потом корабль-спутник. В апреле 1961 года - первый космонавт.
 
Кап. Яр, казалось, остался на обочине столбовой дороги в космос. Но спутники в Тюра-Таме запускались тяжёлой межконтинентальной ракетой 8К71, созданной в КБ С.П.Королёва. Эта ракета была способна выводить на орбиту большой полезный вес, вплоть до обитаемых космических кораблей. Однако каждый пуск такой ракеты обходился очень дорого. В то же время жизнь уже требовала запуска большого количества спутников для решения различных практических задач. Для их создания не требовался большой вес и, чтобы не стрелять из пушки по воробьям, нужно было создать более лёгкий и дешёвый носитель. В качестве такого носителя было решено использовать относительно недорогую и надёжную ракету 8К63, нарастив её дополнительной третьей ступенью. Этот вариант был назван 8К63С1.
 
Для испытаний этого нового космического комплекса в нашем первом испытательном управлении было создано отдельное подразделение. По-моему оно даже не было оформлено штатно, а только местными приказами. Возглавил его Аркадий Пркофьевич Самохвалов, а мне он предложил возглавить группу, которая готовила и испытывала сам спутник. Это уже было гораздо интереснее РКТ.
 
На технической позиции (площадка № 20) была сделана отдельная выгородка, где готовился собственно спутник - шарик диаметром чуть больше полутора метров.
 
Первый спутник, который мы начали готовить, назывался МС-1, что, кажется, расшифровывалось: “Московский спутник №1”. Одновременно (или почти одновременно) на полигон привезли и спутник МС-2. А в Днепропетровске, в КБ “Южное” в это время уже готовились спутники ДС, что означало “Днепропетровский спутник”.
 
Поверхность спутника была блестящей, почти зеркальной, но часть её на основе каких то сложных расчётов закрашивалась чёрным цветом, этакими шахматными клетками, для того чтобы обеспечить нужное соотношение между нагревом спутника солнечными лучами и его теплоотдачей и таким образом поддерживать нужную температуру внутри спутника. Значительную, может быть даже основную часть веса и внутреннего объёма спутника занимали батареи питания, в качестве которых использовались серебряно-цинковые аккумуляторы.
 
В моей группе кроме меня было три офицера, в том числе один из нашего спецнабора, мой однокурсник по академии, Гусев Геннадий Данилович, а ещё Костенко Виктор Степанович и Станислав Угольников, отчество которого я непростительно забыл. Костенко дал Станиславу кличку “гОлОва”, потому что когда в затруднительной ситуации кто-нибудь из нас находил хорошее решение, Станислав обычно говорил, сильно налегая на О: “вОт гОлОва!. Не знаю откуда он родом, но у него был очень сильно выраженный “окающий” выговор, почти повсеместно вытесненный Московским “акающим”, хотя ведь “окающий” гораздо ближе к русской орфографии.
 
Объём проверок оборудования спутника был довольно большим, к тому же, некоторые циклы испытаний были длительными и непрерывными, и мы часто работали непрерывно сутками, умудряясь иногда часик вздремнуть, не отходя от своего рабочего места. Конечно, мы старались чередоваться, чтобы иметь возможность и дома бывать.
 
Спутник был круглый, шарик, поэтому и столы с испытательным оборудованием мы расставили вокруг него по кругу, не соблюдая строгую геометрию, так, как нам было удобно для работы. Однажды в нашу выгородку зашёл Леонид Королёв, который тогда был начальником технической позиции на 20-й площадке. Ему не понравилась наша произвольная расстановка столов. Когда мы попытались объяснить, что так удобнее, он в ответ произнёс историческую фразу, которую я потом часто вспоминал по самым разным, совсем другим случаям: “В армии всё должно быть чему нибудь параллельно и чему нибудь перпендикулярно”. По-моему просто блестящий афоризм!
 
Лёня Королёв. Полный тёзка героя знаменитой песни Булата Окуджавы. Вспомнив о нём, я вспомнил об одной упущенной мной возможности реализовать своё горячее желание, о котором я только что рассказывал, - вырваться из Кап. Яра. Но хочется начать издалека, а возможный читатель пусть наберётся немного терпения.
 
В Кап. Яре ещё в середине пятидесятых годов проводились эксперименты, по подготовке грядущих полётов в космос. В частности, проводились вертикальные пуски ракет с собачками. При достижении максимальной высоты контейнеры с собачками отстреливались пиропатронами, и собачки на парашютах спускались на землю. Собачки эти, обыкновенные мелкие дворняжки, жили на второй площадке между двойными глухими воротами технической позиции.
 
Я к этим работам не имел никакого отношения. Но, как и многие другие, любил наблюдать комплексные испытания, которые проводились на технической позиции. В зале устанавливалась вертикально головная часть, в которой в специальных индивидуальных контейнерах находились собачки. Контейнеры были похожи на какие то овальные подносы с выпуклой прозрачной крышкой. От головной части наклонно вверх в разные стороны зала натягивались стальные тросики. На определённой секунде контейнеры отстреливались и летели по тросикам наклонно вверх, постепенно замедляя своё движение. Красивое зрелище!.
 
Так вот, ещё в ту пору, когда в космос (да и не в космос, даже, а на высоту какой-нибудь сотни километров) летали только собачки, один из наших офицеров вполне серьёзно сказал, что он был бы готов участвовать в этих экспериментах, полететь вместо собачки. А за это он хотел две вещи: перевод в Москву и машину “Волга”.
 
С современных позиций - удивительно скромная компенсация за тот очень высокий риск, которому он бы подвергся. Но тогда это так не казалось, и предложи кто-нибудь всерьёз эти условия - я думаю, что нашлось бы не так уж мало желающих. Впрочем, до такого авантюризма дело не доходило.
 
4 апреля 1961 года полётом Гагарина открылась эра полётов человека в космос. Первые космонавты были лётчиками. Это понятно - именно лётчики физически, да и психологически были наиболее подготовлены для такой работы. Правда, когда ТАСС торжественно заявлял: “Корабль пилотирует гражданин Советского Союза…”, мне это казалось изрядным преувеличением. “Пилотировать” там, по-моему, не было необходимости, всё делалось автоматически. До Гагарина точно так же “пилотировали” две прославившиеся собачки - Белка и Стрелка. Определённые работы, которые можно отнести к категории “пилотирование” появились у космонавтов позже.
 
В то же время, сложная техника, которая, естественно, в любой момент может “взбрыкнуть”, требовала наличия на борту инженера, хорошо знающего эту технику и способного в экстремальной ситуации сделать всё возможное для исправления положения. Видимо поэтому было принято решение в отряд космонавтов набрать инженеров. А инженеры-испытатели полигона - вполне подходящий контингент для этой цели. Во-первых, это офицеры (а тогда летали только офицеры, вероятно потому, что рисковать своей жизнью входит в их профессиональные обязанности), во-вторых, они хорошо знают аналогичную технику и привыкли к ракетам и, наконец, в третьих, многим из них приходилось действовать в “нештатных” ситуациях.
 
В результате на нашем полигоне был объявлен набор в отряд космонавтов. А я в это время находился в отпуске и ничего не знал об этом. Как же я жалел об этой упущенной возможности, когда вернулся на полигон! Я и сейчас думаю, что у меня были бы очень неплохие шансы попасть в отряд. Я был здоров, ни одна медкомиссия не находила у меня никаких изъянов. У меня прекрасный, многократно проверенный вестибулярный аппарат и никогда не было никаких проблем с укачиванием, морской болезнью или чем-нибудь подобным. Я много занимался спортом, в том числе спортивной гимнастикой в институте, поэтому был неплохо физически подготовлен и хорошо ориентировался в пространстве при любых переворотах. Кроме того, я - радиоэлектронщик. Не последняя по необходимости специальность на борту. А на полигоне их не так уж много.
 
Я бы, конечно, не раздумывая записался в кандидаты. Это-и возвращение в Москву, и очень интересно, да и всякие другие приятные сопутствующие вещи. Космонавты тогда были окружены большим почётом и всевозможными благами. Но увы! В нужное время не оказался в нужном месте, как сейчас говорят. Впрочем, сейчас я об этом не жалею. Совсем не уверен, что моя жизнь была бы более счастливой, если бы я пошёл по той “параллельной улице” (по Каверину).
 
А история с этим набором развивалась довольно интересно. На полигоне записалось в кандидаты человек 25-30. Гарнизонная военно-врачебная комиссия их забраковала. Всех! Но тем не менее всех их вызвали в Москву и там их заново обследовала комиссия. Московские медики объяснили действия гарнизонной так. Мол, ваши врачи боялись, что они пропустят что-нибудь, а в Москве это обнаружится и их упрекнут в низкой квалификации. А так - вот мы какие бдительные. Ну, если и “перебдели” чуть - это не страшно. Значит проявили более высокую требовательность.
 
Московская комиссия из всех кандидатов отобрала двоих - Лёню Королёва и Виталия Жёлобова.
 
Я потом Лёню спрашивал:
- Слушай, как же так, когда мы в прошлом году проходили диспансеризацию, всем написали “здоров”, а тебе “нуждается в санаторно-курортном лечении”. А тут всех забраковали, а ты здоров.
А Лёня ответил:
- Да очень просто. Жалуешься - напишут санаторно-курортное, не жалуешься - здоров.
 
Виталий Жёлобов был из “Бакинцев”. Кроме нашего спецнабора 1953 года (тоже, кстати, состоявшего из двух частей - мартовского и августовского) позже на полигон не раз прибывали группы офицеров-студентов. Только их уже не доучивали в академии, а просто по окончании института призывали как офицеров запаса. Многие из них, может быть даже сильнее, чем мы тосковали по родным местам и по “гражданке”. Однажды даже кто-то из начальства попросил меня, уже “старого полигонного волка” поговорить с такими молодыми офицерами-студентами, успокоить и вдохновить их на нашем примере.
 
Виталий прибыл с такой группой выпускников Бакинских институтов. Эти ребята выделялись из остальных тем, что хотя и были русскими, внешне были очень похожи на азербайджанцев. Такие же чернявые, все с усиками. Влияние среды? Он был в нашем управлении. Увлекался спортом, в частности лёгкой атлетикой. Я тоже. И мы нередко были соперниками на соревнованиях. Особенно упорно, помнится, конкурировали в прыжках в длину.
 
Вот Лёню и Виталия комиссия и отобрала из всех кандидатов. Однако, в это время не работала центрифуга, испытания на которой тоже должны были пройти будущие космонавты. Поэтому Лёне и Виталию сказали, чтобы они через месяц снова приехали в Москву. Виталий поехал, а Лёня неожиданно отказался. Объяснял он нам это тем, что у него начинался отпуск и была путёвка. Мне это казалось странным - судьба решается, а тут какая то путёвка! Не знаю, может быть он просто передумал.
Потом Виталий долго был в отряде космонавтов (целых тринадцать лет!), но не летал. За это время он успел закончить Военно-политическую академию. Говорили, что там в отряде идёт жесточайшая конкуренция, борьба за право полететь в космос, так как не летавшие космонавты жили примерно так же, как обычные офицеры, а летавшие - о, это была уже совсем другая категория. Всесоюзная слава, награды (герой Советского Союза), поездки по стране и за рубеж, всяческие блага.
Но, наконец, в июле 1976 года он полетел (признаюсь, за этой датой мне пришлось “нырнуть” в Интернет). Причём это был первый действительно длительный полёт. Правда, не год, как потом летали, а всего 49 дней. Но тогда это было большим рывком вперёд. Многое ещё было не отработано, ещё не знали что надо делать, чтобы легче переносить условия длительной невесомости, так что Виталию пришлось нелегко. Потом, конечно, он получил свою порцию славы и наград, однако вскоре ушёл (говорят, что его “ушли”) из отряда космонавтов. Почему, где он сейчас, чем занимается - не знаю.
 
Однако, я опять отвлёкся.
 
Спутник был “начинен” немалым количеством аппаратуры. Аппаратуры мне и остальным офицерам группы незнакомой, непривычной. Изучать её было не по чему, да и некогда, поэтому подготовкой спутника фактически полностью руководили “промышленники”, мы же выполняли чисто технические функции под их руководством. Проводили измерения, контролировали и записывали показания приборов в процессе проверок. Интересно, что от “промышленников” из КБ “Южное” руководил подготовкой спутника тоже Толкачёв. Фамилия эта ведь не так уж часто встречается. А тут забавно выглядели подписи под документами: От КБ “Южное - Толкачёв, от в/ч 15646 - Толкачёв.
 
В составе аппаратуры спутника был прибор, контролирующий уровень радиации. Когда мы приступили к его проверке, оказалось, что “промышленники” куда то задевали контрольный изотоп, необходимый для этой проверки. Они пошли на свой склад, поискать не остался ли он в ящике, а я тем временем включил прибор. Двухразрядный декадный счётчик прибора принялся бодро что-то отсчитывать. Декада первого разряда заполнялась буквально за две-три секунды. Я спокойно наблюдал за этой картиной, когда вернулись промышленники, так и не найдя изотопа. Взглянув на прибор, они спросили меня:
- Ты нашёл изотоп? Где он был?
- Нет, ничего я не нашёл, просто включил прибор.
- А что же он считает?
- Откуда я знаю! Фон, наверное. А у вас в Москве разве он не так считал?
- Да ты что! Там единичка первой декады появляется секунд за 10-15. Ну и фон у вас!
 
Тогда я впервые воочию увидел насколько велико радиоактивное заражение местности на полигоне.
 
Удивляться этому не приходится. Ведь у нас проводились высотные ядерные взрывы. Ядерный заряд устанавливался на ракете, которая шла вертикально вверх и на высоте около 80 километров (точную цифру не знаю) осуществлялся подрыв.
У меня осталось довольно сильное впечатление от наблюдения за одним таким пуском. Я наблюдал за полётом ракеты со второй площадки, то есть с расстояния около 30 километров от старта. Когда ракета приблизилась к точке подрыва, мы все отвернулись лицом в противоположную сторону. И тем не менее, в момент взрыва в ясный солнечный день я увидел ослепительную вспышку, как будто в глаза мне сверкнула фотовспышка, как бывает при фотографировании. Одновременно шеей я ощутил короткий импульс жара. Как будто кто-то сзади на секунду открыл горяченную печь и снова закрыл её. А ведь расстояние до точки взрыв по прямой было не меньше 90 километров!
 
Кроме наших ракет ядерные заряды взрывали и на ракетах ПВО, на полигоне ПВО, расположенном совсем рядом, в нашем же гарнизоне.
 
Ну и наконец был период, когда на наших ракетах испытывались головные части с БРВ (боевым радиоактивным веществом). Была когда то такая, не очень, по-моему, разумная идея с помощью ракет осуществить радиоактивное заражение территории противника. Я слышал, что в процессе этих испытаний немного этого БРВ пролили. А у него какой то очень длительный период полураспада.
 
Так что были причины для такого высокого фона. И, похоже, что такая экология (хотя такого слова тогда никто и не слыхивал) тяжело сказывалась на здоровье населения городка. Я, конечно, не знаю медицинской статистики ни по стране в целом, ни по Кап. Яру, но мне кажется, что там было слишком много онкологических болезней, несмотря на то, что население то было в основном молодое. Умерли от рака жёны двух моих товарищей из нашего спецнабора. Не потому ли в городе Волжском построили специализированную онкологическую клинику. Один из наших ребят из спецнабора, которому там делали операцию, рассказывал, что там лежало очень много людей из Кап. Яра.
 
Но - не будем о печальном. Что было - то было, как сейчас говорит Радио России.
 
27 октября 1961 года состоялся первый пуск ракеты 6К63С1 (дата опять из Интернета, а не из памяти). Мы торжественно провожали наше детище, наш первый спутник в полёт. Для балансировки центра тяжести снаружи к его оболочке был привинчен металлический брусок - балансир. На этом балансире расписались все участвовавшие в подготовке спутника. Мы уже готовились слушать сообщение ТАСС и гадали, как об этом будет объявлено.
 
Оказалось, что всё это преждевременно. Пуск был аварийным. Ракета набрала очень небольшую высоту, чуть ли не метров 100 всего, и упала. Когда упавший вместе с ракетой спутник привезли на техничку, оказалось, что некоторые приборы даже работают. В целом же он, конечно, был сильно разбит, разбито большинство приборов и даже многие банки серебряно-цинковых аккумуляторов.
 
Кстати, с этими аккумуляторами у меня возникла проблема. Серебряно-цинковые аккумуляторы обладали большой ёмкостью, были способны давать большой ток, но у них было небольшое гарантированное время хранения и малое допустимое количество циклов “заряд-разряд”. По этим причинам в период подготовки спутника и ракеты к пуску, который был довольно длительным (понятно - первый пуск нового комплекса), мы сменили два комплекта батарей на борту спутника, С третьим он полетел и упал.
В каждой банке такого аккумулятора было немалое количество серебра. В некоторых, если не ошибаюсь, свыше 800 грамм. В формулярах на них было указано, что после выхода из строя они “реализуются по специальной инструкции Министерства финансов СССР”. Где эта инструкция, что в ней - никто на полигоне не знал. Я складывал все вышедшие из строя аккумуляторы в нашей комнате на техничке. Как то подсчитал и оказалось, что там свыше 60 килограмм серебра. Но что с этими аккумуляторами делать?
 
Самохвалов требовал, чтобы я не захламлял помещение и вывез их на свалку. Мне было трудно так вот взять и выкинуть на свалку 60 килограмм серебра и я пытался найти какие то концы и сдать их куда то на утилизацию. Но ничего так и не добился. А так как из разбитых банок немного вытекал электролит и в помещении стоял неприятный запах, терпение Самохвалова истощилось, и мне пришлось всё же отвезти драгоценный металл на свалку.
 
Потом была работа со вторым спутником. И снова неудача. Пуск 21 декабря 1961 года опять был аварийным. Правда нельзя сказать что результат был таким же. Нет, прогресс был. Если первая ракета рухнула рядом со стартом, то вторая, лишь немного не добрав до первой космической скорости, упала где то в районе Индонезии. По этому поводу в местном фольклоре появилось такое двустишие:
 
Поработали шикарно,
Но попали мы в Сукарно.
 
Проблема была в том, что ракета 8К63, и без того относительно тонкая и достаточно длинная, при оснащении её дополнительной третьей ступенью, теряла продольную устойчивость. После первой аварии конструкцию усилили, но этого оказалось недостаточно.
 
Сам спутник был достаточно дорогим. Не знаю, правда ли, но говорили, что он стоит примерно столько же, сколько сама ракета. Видимо поэтому до кого то наконец дошло, что негоже зря выбрасывать деньги, устанавливая дорогие спутники на неотработанную ракету. Поэтому следующий спутник был пустой. Весовой эквивалент. В нём был установлен только маленький плоский прямоугольный блочок радиомаяка издававший знаменитые в то время “бип-бип”. Вот этот то спутник и полетел 16 марта 1962 года, открыв эру космических пусков с полигона Капустин Яр, что позволило впоследствии некоторым журналистам называть Капустин Яр космодромом.
 
Мы с интересои ждали, как же объявят по радио об этом спутнике. До этого все спутники имели как бы собственные имена: “Первый Советский искусственный спутник земли”, “Второй Советский искусственный спутник земли”, “Корабль-спутник”. О нашем спутнике объявили так: спутник “Космос-1”. И с этого момента все спутники, запущенные и от нас, и из Тюра-Тама и из Плесецка, самого разного назначения и веса объявлялись только так. “Космос-“ и сквозная нумерация по порядку.
 
В конце 1962 года (или в начале 1963) на полигоне произошло важное событие.
 
Было создано новое управление - измерительное, и начальником его был назначен Самохвалов. Но что было ещё интереснее - в составе этого управления создавался Вычислительный центр (ВЦ), а в нём отдел ЭВМ (электронных вычислительных машин). Это было тогда новое очень интересное направление в радиоэлектронике.
В стране только-только начали производиться первые ЭВМ. Невероятно примитивные и невероятно громоздкие, если смотреть с современных позиций. Для их размещения требовались целые залы, а по всем основным параметрам - быстродействию, объёму памяти - они были в десятки тысяч раз слабее, чем тот компьютер, на котором я пишу эти записки, и который занимает на моём рабочем столе совсем немного места.
 
Наряду с универсальными ЭВМ “Урал” и “Урал-2” в отделе ЭВМ планировалась установка двух специализированных ЭВМ для обработки телеметрической информации “Старт”.
 
Тут надо немного пояснить. Первые телеметрические системы записывали передаваемые по радиоканалу показания различных установленных на ракете датчиков на киноплёнку. В системе СТК на одной плёнке писались показания четырёх датчиков, а поскольку на ракете датчиков было несколько десятков, то и плёнок для обработки после каждого пуска было множество.
Обработка велась вручную. Множество женщин сидело за компараторами - настольными проекционными устройствами с экранами, внешне отдалённо напоминающими дисплей современного компьютера. В компаратор вставлялась телеметрическая плёнка и увеличенные проекционным экраном линии датчиков размечались, измерялись и в сопоставлении с тарировочными записями позволяли определить изменения различных параметров ракеты в процессе полёта. Понятно, что это был длительный кропотливый труд, требующий постоянного внимания и не исключающий ошибки из-за невнимательности или неточности оператора.
 
Потом появились новые, более совершенные системы телеметрии, но принципиально ничего не менялось, система записи и обработки оставалась такой же.
 
Длительность процесса обработки результатов телеизмерений влияла и на сроки проведения испытаний ракет, так как нередко следующий пуск нельзя было проводить, не получив результатов телеизмерений предыдущего.
Поэтому естественно, что уже на заре развития электронно-вычислительной техники конструктора систем телеметрии попытались автоматизировать эти процессы.
 
Так появилась телеметрическая система “Трал-П” с записью сигналов на магнитную ленту и последующей автоматической обработкой на специализированных ЭВМ “Старт”. Вот эти машины и планировалось установить в новом ВЦ., для которого прямо под окнами нашей новой комнаты на улице Мира строилось трёхэтажное здание с кондиционерами и брызгальными бассейнами этих кондиционеров во дворе.
 
Раз уж я упомянул наше новое жилье, хочется рассказать о наших жилищных проблемах.
 
Я уже упоминал в начале этих записок, что полигон встретил нас гостеприимно и всем женатым “спецнаборовцам” сразу дали по комнате (и это несмотря на то, что-тогда, как впрочем и потом, немало офицеров полигона снимало жильё в селе, в глиняных мазанках с земляным полом). В нашей квартире на первом этаже в доме №2 на улице Ватутина было три комнаты, маленькая кухня с дровяной плитой и ванная с дровяной водогрейной колонкой. Две комнаты были по 12-13 метров и одна побольше - метров 18. В одной из маленьких комнатах жили мы, а в другой Поповкины Вася с Дусей. Большую же комнату дали Есенковым Сергею с Ниной, у которых уже тогда было двое детей, близнецы. Тогда это было уникально, насколько я помню, кроме Есенковых ни у кого детей ещё не было, а уж о двоих и говорить нечего. Вскоре, правда, обстановка изменилась и наши два дома запестрели сушащимися пелёнками и детскими колясками.
 
У нас родился сын, Серёжа, у Поповкиных дочка, Надя. У Есенковых были Витя и Володя, на годик постарше Серёжи и Нади, на них мы проходили “производственную практику” пока не было своих детей.
 
Типичная коммуналка, - в маленькой тесной трёхкомнатной квартире 10 человек. Но несмотря на все недостатки такого тесного совместного проживания трёх семей в одной квартире, жили мы очень дружно. Может быть потому, что мы были довольно одинаковые и близкие по духу. Дети - те вообще были чуть ли не общие. Они свободно ходили по всем комнатам и везде могли получить что-нибудь вкусненькое.
 
Были мы молоды, и нередко, уложив детей спать, всей квартирой ходили на танцы в парк Дома офицеров, который был у нас прямо под окнами на противоположной стороне улицы. А оттуда периодически кто-нибудь бегал под окна нашей квартиры послушать, не проснулся ли и не плачет ли кто-нибудь из детей.
 
В нашей крохотной кухне не только не помещалось три кухонных стола, но и два то нормально поставить было нельзя - один из них наполовину загораживал второй. Но это не приводило ни к каким конфликтам между молодыми хозяйками. Даже новейшее чудо бытовой техники - стиральную машину мы купили одну на всех.
 
В первые годы нас вполне устраивала наша комната. Мы не замечали, что она маленькая - у нас и вещей то почти не было. Не обращали внимания на широкие щели в полу - подметаешь, а мусора нет, всё ссыпается в щели. Ведь у нас впервые была своя комната!
 
Правда, досаждали крысы. По ночам они противно скрежетали под полом, а потом начали грызть пол где то прямо у кровати. Сначала я брал ботинок , стучал по полу и они переставали грызть. Но через некоторое время начинали снова. Постепенно они наглели. Всё меньше и меньше реагировали на стук и наконец вообще стали его игнорировать. Я стучу, а они преспокойно грызут. Тогда я пошёл другим путём. На ночь стал ставить около кровати термос с кипятком. Когда крысы начинали снизу грызть пол, я сверху лил на пол кипяток. Он протекал сквозь наши широкие щели и крысы с визгом разбегались.
 
А однажды был такой случай. Мы тогда жили уже одни в квартире, соседи выехали. Городок расстраивался и офицерам постепенно улучшали жилищные условия. Мы оставались в этой квартире последними - и Есенковы и Поповкины раньше нас получили жильё получше. Так вот, уходя на работу, Рита оставила на кухонной плите вынутый из холодильника кусок мяса, весом в килограмм или больше, чтобы он разморозился пока мы на работе. Когда она вернулась с работы, мяса не было. Это её страшно удивило. А через пару дней мы обнаружили его за плитой, обгрызенное крысами.
 
Иногда я заставал крыс, нагло разгуливающих по кухне, причём они меня не очень то и боялись. Однажды, когда я вошёл в кухню, крыса бросилась в дыру у стенки, тут же развернулась там, высунула морду, посмотрела и снова вылезла. Видимо сочла меня своим, не опасным.
 
Освободившиеся две комнаты получил новый сосед, моряк, Гриша Ломов. Семьи его в Кап. Яре ещё не было, и он решил бороться с крысами всерьёз. Он сходил на санэпидстанцию и там ему сказали, что крыс надо отравить. Но, мол, крыса - умное и хитрое животное. Когда появляется новый корм, крысы его не едят, а выделяют одну, которая его пробует. Если эта крыса несколько дней ест этот корм и с ней ничего не случается, то и все крысы начинают его есть. Поэтому надо неделю кормить крыс мясным фаршем, а когда они привыкнут и будут его дружно есть, тогда надо придти к ним на станцию, они отравят фарш и все крысы подохнут.
 
Поскольку сосед был один, приготовлением фарша пришлось заниматься Рите. Неделю мы добросовестно кормили крыс, а когда через неделю сосед пошёл с фаршем в санэпидстанцию, оказалось, что у них сейчас нет отравы и когда будет - неизвестно.
Тут уж моя чаша терпения переполнилась. До этого я не трогал крысиные дыры, полагая, что так крысам легче будет добраться до отравленной приманки, но после истории с фаршем я замазал все эти дыры цементом с битым стеклом. Разгуливание по кухне прекратилось, но под полом попрежнему кипела жизнь.
 
Но вскоре (это был, наверное, 1960 год) и мы получили новую комнату в новом доме на улице Мира. Квартира была тоже трёхкомнатная, по сути такая же коммуналка. Соседи у нас потом менялись и нас жило в квартире то две, то три семьи. Но зато наша комната была намного лучше прежней - большая (около 20 метров), второй этаж, балкон.
 
Дом был построен на самом краю городка, обращённом к Сталинграду. Тогда город ещё носил это название, так же, как и самая длинная улица городка, вытянутая в том направлении, называлась Сталинградской. Прямо перед нашими окнами была степь. И только вдали за большим пустым полем было несколько трёхэтажных (может быть даже четырёхэтажных - точно не помню) домов, в которых жили офицеры полигона ПВО. “Тридцатки”, как у нас его называли, потому что по нумерации гарнизона их основной площадкой была тридцатая. У нас же дома выше двух этажей тогда не строились.
 
Так как улица Мира была крайней (это собственно говоря была даже не улица - ведь второй стороны у неё не было), то наши дома первыми принимали на себя атаки мирриадов насекомых которыми кишела степь. Балкон у нас был плотно завешен марлей и вечером, когда зажигался свет она становилась чёрной от тесно усевшихся на неё степных сверчков, собравшихся на свет. А степь под окнами звенела от их голосов.
 
Чтобы покончить с жилищными делами - ещё несколько слов. Постепенно поле перед нами стало застраиваться: ВЦ, ближе к Сталинградской - столовая, на противоположной стороне Сталинградской начали высаживать деревья для будущего парка, а ещё дальше началось строительство первых многоэтажных домов нашего полигона. Нечто вроде “хрущоб”. Квартиры там были маленькие, но расчитанные на одну семью. Квартиры там получали вновь прибывшие бесквартиные офицеры, но и многим из “стариков” удавалось улучшить свои квартирные условия. Как - это отдельный вопрос. О путях решения квартиных проблем в ту эпоху, да ещё в воинских частях, да ещё в закрытых гарнизонах, можно написать отдельный роман, даже не один, и по накалу страстей эти романы не уступят драмам Шекспира. Но это явно выходит за рамки моего и так затянувшегося повествования.
 
В итоге получилось так, что к 1963 году из нас, “спецнаборовцев”, прослуживших на полигоне 9 лет, в коммунальных квартирах осталось 11 семей. В это время многие, может быть большинство, офицеров, даже прибывших гораздо позже нас, уже жили в отдельных квартирах. И мы решили записаться на приём к Вознюку. В шутку мы назвали эту акцию - операция “одиннадцать капитанов”. У нас было задумано, что мы придём к генералу все вместе, так как у нас одинаковые условия, одинаковые заслуги и одинаковые пожелания. Однако Вознюк отказался принять всех вместе. В армии вообще “групповщина” считается чем то сродни преступлению. Вот и Вознюк передал через адъютанта, что он примет каждого отдельно, так как у каждого есть свои обстоятельства. Несколько человек из нас сходили на приём. Не помню уж что он им конкретно сказал, но что-то вроде того, что через некоторое время им дадут квартиры. Я не пошёл, так как понимал, что и я получу аналогичный ответ.
 
Так получилось, что я так и не дождался отдельной квартиры в Кап.Яре, однако оставшиеся “десять капитанов” через год-два получили. Вознюк придерживался умной и честной политики - он мало обещал, но свои обещания выполнял.
 
Здесь хочется сказать несколько слов об этом очень незаурядном человеке. Генерал-полковник Василий Иванович Вознюк командовал полигоном в течение всего периода моей службы там. О нём очень много сказано в мемуарах крупных военных и гражданских руководителей, участвовавших в создании советской ракетной техники, в различных исследованиях, обзорах и других книгах, вплоть до энциклопедических справочников. Он безусловно вошёл в историю. И я вряд ли могу добавить что-то существенно новое к тому, что о нём написано, тем более, что мне не довелось общаться с ним непосредствено, как некоторым из моих сослуживцев. Но всё же хочется поделиться своими впечатлениями.
 
На начальном этапе моей службы в Кап. Яре меня поразило вот что. Мы знали, что это сильный, властный командир, хороший хозяин в своём гарнизоне, но человек, не имеющий высшего, тем более инженерного образования. И с юношеским снобизмом я думал, что он просто командир, а в технических вопросах вероятно разбирается слабо. Но вскоре моё мнение полностью изменилось. Мне довелось присутствовать на нескольких совещаниях, где обсуждались технические проблемы, возникшие в процессе ракетных испытаний. Проблемы сложные. Опытные инженеры, руководители предприятий, спорили, не приходя к разумному решению. И нередко именно генерал Вознюк вдруг высказывал очень толковую идею, которая оказывалась лучшим решением проблемы и показывала, насколько глубоко он понимает эту технику. Я невольно вспомнил пушкинские строки:
 
Так всё и будет, как бывало,
Таков издревле белый свет:
Учёных много - умных мало…
 
Человек безусловно властный, не терпящий ни малейшего неповиновения, человек, перед которым трепетали многие подчинённые ему офицеры, он в то же время обладал какой то как будто врождённой культурой. Я не раз наблюдал, как он всегда первый здоровался с женщинами независимо от их социального положения - с уборщицами, гардеробщицами и другими работницами части (на что , к сожалению, у многих других офицеров, гораздо ниже по званию и должности, культуры нехватало).
 
Городок, когда начальником гарнизона был генерал-полковник Вознюк, был чистым, ухоженным, зелёным - настоящий оазис в степи. Белые акации, аккуратно подстриженные бордюры газонов из каких то растений, которые мы называли вениками. Конечно, в основном всё это делалось солдатскими руками и ценой воды, которой остро нехватало и днём в домах практически не было, так как она уходила на полив. Но зато наш город действительно радовал глаз. И это безусловно было заслугой Вознюка.
 
И какой разительный контраст я ощутил, когда много лет спустя, уже после смерти Вознюка, приехал в Кап. Яр в командировку. Городок был какой то грязный, запущенный. Исчезли и веники и большинство акаций. Неприятное впечатление.
 
Я разыскал могилу Вознюка в городском парке. Мне кажется, что его надо было бы похоронить не в этом новом парке, который только закладывался в конце его командования гарнизоном, а в старом парке у Дома офицеров. Ведь именно за этим парком был его дом, и на Дом офицеров выходили окна штаба, где он засиживался до глубокой ночи.
 
Сама же могила произвела на меня ещё более мрачное впечатление. Такая же неухоженная и замусоренная как и весь городок. Как же так! Могила такого человека, который отдал всё и созданию первых ракет и самого этого города. Нет, при Василии Ивановиче Вознюке такое запустение невозможно себе представить.
 
Я стоял подавленный у могилы и вдруг аж вздрогнул. Прямо над моей головой раздалось хриплое: “каррр!” Поднял голову и увидел, что на ветке дерева низко над могилой сидит какой то угрюмый, втянувший голову в плечи (если у птиц есть плечи) чёрный ворон. Именно чёрный ворон, а не обычная серая ворона. До этого случая я никогда их не видел живьём, только читал, что такие бывают. Так эта сцена и стоит у меня перед глазами. Осень, запущенная замусоренная могила, угрюмый ворон.
 
А теперь снова о моей службе. Когда я узнал о создании нового вычислительного центра, мне очень захотелось туда попасть. Новейшая и инереснейшая техника, основы которой излагал нам в своих лекциях ещё в МАИ замечательный преподаватель Гитис. Умница и очень честный и смелый человек.. Тогда как многие учёные той поры послушно клеймили кибернетику как “буржуазную лженауку”, он, не употребляя запретных слов (чтобы “не дразнить гусей”), тем не менее дал нам основы построения вычислительной техники, начиная с алгебры логики.
 
Очень заманчивым было для меня и то, что не надо было бы каждый день ездить на осточертевшем за 9 лет мотовозе за 60 километров, затрачивая ежедневно часа 4 на дорогу. Кроме того, начальник измерительного управления - Аркадий Прокофьевич Самохвалов, а начальник отдела ЭВМ - Алексей Иванович Алексеев. Два прекрасных человека. Иметь таких начальников - лучшего и жделать не надо.
 
Сейчас уже не помню (ловлю себя на том, что слишком уж часто я употребляю эти слова, но - что поделаешь, если это так) то ли я обратился к Самохвалову с просьбой взять меня в ВЦ, то ли он сам предложил мне это, но мне была предложена должность начальника лаборатории машины “Старт”. Я, конечно, с радостью согласился.
 
Когда начиналось моё оформление, меня неожиданно пригласил к себе полковник Полуянов, назначенный начальником ВЦ. В комнате кроме него был Захаров Юрий Иванович, тоже из нашего спецнабора. Полуянов сказал, что он хотел бы, чтобы начальником лаборатории был Захаров, а мне предложил должность старшего научного сотрудника той же лаборатории. При этом заверил, что в ближайшее время будет создана вторая лаборатория “Старт”, так как машин устанавливается две, и там уж я буду назначен начальником. Спросил меня о согласии на такой вариант. Такая вот пикантная ситуация. Не знаю, почему Полуянов хотел назначить именно Захарова, а не меня, возможно он лучше его знал, а я для него был кот в мешке, но открыто возражать он видимо не решился, так как должность мне предложил Самохвалов, его начальник. Вот он и решил отрегулировать проблему “дипломатическим путём”. Я не возражал. Во-первых, потому, что по-моему противоестественно навязываться на должность, если твой начальник хочет видеть на ней другого человека. А во-вторых, у меня (издержки моего гражданского прошлого?) за всю мою службу никогда не было стремления делать военную карьеру, то есть стремиться занять всё более высокую должность и командовать всё большим количеством людей. Более высокие должности иногда привлекали меня более высоким окладом, но только не возможностью командовать. И, во всяком случае, я никогда не предпринимал ничего специально, чтобы занять более высокую должность.
 
Словом, ситуация меня вполне устраивала, я дал согласие, и через некоторое время начался мой последний этап службы в Кап. Яре, этап может быть не такой яркий, но самый спокойный и самый комфортный в бытовом отношении.
 
Путь до работы не занимал и пяти минут - всего лишь перейти через дорогу. Обед - дома (Рита тоже работала в ВЦ и мы обедали дома вместе). Коллектив в лаборатории подобрался замечательный. Меня, действительно, вскоре назначили начальником второй лаборатории “Старт”, но фактически мы работали как одна лаборатория. В составе наших двух лабораторий было примерно 8 офицеров и почти вдвое больше женщин инженеров. Мы все как то очень хорошо сдружились. Все праздники отмечали вместе, большой компанией с жёнами и мужьями. Такой же компанией часто выезжали на Ахтубу - купаться загорать, ловить рыбу и варить уху на берегу, где она получается необыкновенно вкусной. Правда, на серьёзную рыбалку - с ночёвкой - ездили одни мужчины лаборатории. Благо, было на чём ездить. Олег Замараев купил списанный “джип” - ГАЗ-67 и в него ухитрялись поместиться человек 10. Да ещё у мужа Тамары Боровиковой была шикарная по тем временам машина - “Волга”. Иногда и она привлекалась. Ну, и основной наш транспорт - мопеды, велосипеды.
В первое время моей работы в ВЦ мне казалось, что я кого то обманул и как то ловко “сачкую”. Настолько было легче, настолько больше у меня стало свободного времении и настолько я меньше уставал по сравнению со своей многолетней работой на площадках.
Впрочем, изучить свою новую технику было непросто. “Старт” был огромной машиной, построенной на радиолампах, как и другие машины того времени, причем ламп было свыше полутора тысяч. Наши две машины занимали площадь 600 квадратных метров (три зала по 200 метров каждый). Для охлаждения стойки машины обдувались холодным воздухом кондиционеров. В составе машины были и чисто электронные стойки, и электромеханические для ввода и вывода данных. Словом, это был изрядный монстр. Сейчас, с нынешних позиций, это выглядит удивительно. Все эти задачи и даже на несколько порядков более сложные, наверняка можно было бы решать устройством, которое не заняло бы и половину обычного стола. Но нельзя перепрыгнуть через время.
 
На первом этапе работы нашей задачей было развернуть машины, которые уже давно были доставлены на полигон, но хранились на складе из-за задержки со строительством здания ВЦ. Тут мы столкнулись с серьёзной проблемой. Оказалось, что кабели межстоечных соединений слишком коротки и не позволяют соединить стойки, установленные на свои места, а переместить стойки невозможно, так как это потребовало бы значительных переделок в конструкции здания. Ведь для каждой стойки были проделаны отверстия в межэтажном перекрытии, куда подведены громадные воздуховоды кондиционеров.
 
Причин же недостаточной длины кабелей было две. Первая состояла в том, что завод-изготовитель в Йошкар-Оле делал их под конкретный проект нашего ВЦ. Но при строительстве были допущены отклонения в расположении стоек. Небольшие - сантиметров по 20-30. Но для кабелей это существенно. А второй причиной было то, что завод, изготавливая кабели по плану машинных залов, не учёл, что кабельные разъёъмы стоек находятся не на уровне пола, а на некоторой высоте, на что требуется дополнительная длина кабелей. Это ещё сантиметров по 30-40 с каждой стороны. То есть требовались новые более длинные (в среднем примерно на метр) кабели.
 
Меня направили в командировку на завод-изготовитель в Йошкар-Олу с задачей добиться, чтобы завод исправил ошибку и за свой счёт изготовил новые кабели.
 
Я выехал из Кап. Яра в последних числах апреля. У нас уже была жара, отцвели тюльпаны, и я, естественно, поехал в кителе, даже и не подумав о шинели. Когда поезд подходил к Йошкар-Оле, я с удивлением увидел в окне, что в лесу лежит снег. В течение тех нескольких дней, что я находился в Йошкар-Оле, всё время было настолько холодно, что я в своём кителе мог только, ёжась и дрожа, добраться до завода, а потом так же до гостиницы, откуда носа уже не высовывал. Благо, в гостинице был ресторан и питаться можно было не выходя на улицу.
 
На заводе я довольно быстро договорился с начальником цеха, мы составили документ, в котором были указаны нужные длины всех кабелей, и дня за два я собрал под этим документом все необходимые подписи (а их потребовалось немало!). Оставалась, как мне казалось, формальность - утвердить этот документ у директора завода. И тут я нарвался на неприятную неожиданность. Директор занял такую дурацкую, показушно-принципиальную позицию: “то, что мы не учли высоту ввода - это наша ошибка и мы за свой счёт сделаем кабели длиннее на эту величину. А вот то, что у вас стойки смещены относительно проектного положения - это ваша вина, и если вы хотите, чтобы было учтено и это - оплатите заказ новых кабелей”. При этом он вызвал к себе заводских руководителей, подписавших документ, и устроил им “вздрючку”.
 
Я не знал, что и делать. Пошёл снова в цех. Там ко мне отнеслись с пониманием. Втихую ругая директора за его непорядочную позицию, начальник участка мне сказал, чтобы я не беспокоился - они сделают кабели нужной длины. Директор ведь перемерять их не будет. На том мы и расстались. И действительно, через пару недель мы получили кабели, которые были изготовлены с запасом.
 
А ещё в ту командировку в Йошкар-Оле я впервые увидел впоследствии знаменитого певца Иосифа Кобзона. Вечером, когда я ужинал в ресторане, я увидел, что отдельно накрыт длинный стол, за которым ужинает большая компания, человек двадцать. Когда они (да и окружающие за другими столиками) уже несколько “подогрелись” весёлыми напитками, один из этой компании встал и громко сказал, обращаясь ко всем посетителям ресторана:
- Товарищи! Сегодня у вас в гостях замечательный композитор Анрей Эшпай!
 
Мой сосед по столику пояснил, что это артисты пришли после концерта, а тот, который сказал про Эшпая, - молодой певец Иосиф Кобзон. Впрочем, тогда я его не запомнил, да и не разглядел как следует.
 
Монтаж машин в новом здании ВЦ мы делали сами, причём самим пришлось делать все работы, вплоть до установки на места тяжеленных стоек. После завершения монтажа мы начали понемногу включать аппаратуру, отлаживать стойки и обучаться практической работе на них. Некоторые из наших офицеров и гражданских инженеров ещё за год до этого ездили в Йошкар-Олу на обучение и это нам существенно помогало. Впрочем окончательный ввод оборудования в строй должна была сделать заводская бригада. Договор на шефмонтаж был уже заключён
 
Я не знал, что календарь судьбы уже отсчитывает последние месяцы моей жизни в Кап. Яре, жизни нелёгкой, но и прекрасной, навсегда оставшейся в памяти как самый яркий период моей биографии.
 
Обо всём конечно же не расскажешь. Было множество бытовых трудностей. Например, несмотря на то, что Кап. Яр снабжался значительно лучше большинства советских городов (не говоря уж о посёлках) у нас были проблемы с самыми элементарными вещами и продуктами, вплоть до белого хлеба (при Хрущёве). Длиннющие очереди, когда что-то вдруг появилось в магазине - обычное дело. Но так жила вся страна, мы ещё получше других. Помню, как однажды наша соседка Нина Есенкова, отстояв два часа в очереди, принесла домой муку и побежала стоять за сахаром. А когда вернулась счастливая с сахаром, её двухгодовалые мальчишки, близнецы, Витя и Володя, белые как мельники веселились в комнате, засыпанной мукой.
 
Хотя некоторые вещи были действительно в изобилии. Прежде всего это рыба. До поры, когда Волгу перегородили “заборами” ГЭС, рыбы в низовьях Волги было невероятное количество. Даже вода в водопроводе пахла рыбой. Когда для полива полей качали воду из Ахтубы, то вместе с водой на поля лились мирриады мальков. Все хозяйки знали, что покупая свинину на базаре (а где ж её ещё было покупать - в магазинах то мяса не было) её обязательно надо нюхать, потому что многие кормили свиней рыбой, и такая свинина имеет сильный рыбный запах. Неудивительно, что практически всё население городка (во всяком случае, мужская его часть) увлекалось рыбалкой. И развлечение хорошее, и хорошее подспорье к домашнему столу. Тем более, что при таком количестве рыбы не требовалось каких то ухищрений, изощрённых снастей - любой на самую элементарную закидушку или простейшую удочку или спининг мог поймать рыбы больше чем мог съесть. Так же много было и раков.
 
Сами мы ловили в основном судаков, но местные жители продавали осетров и икру. Официально осетров ловить не разрешалось, но браконьеров на Волге всегда было достаточно, а тогда с ними не очень то и боролись. Вначале, когда городок был ещё открытым, осетров и икру носили прямо по домам. И цены были смешными. Пол-литровая банка чёрной икры в период 1954-61 годов стоила 10 рублей, а после денежной реформы 1961 года - 1 рубль. Поскольку масштабы денег меняются в нашей стране с калейдоскопической быстротой, поясню. 10 рублей в 1954 году - это, примерно, стоимость обеда в рядовой столовой. Я уже говорил, что оклад лейтенанта слушателя в академии был 1450 рублей. В Кап. Яре же я начинал с оклада около 3 тысяч. Потом, когда городок стал закрытым, икру покупали через знакомых и местных жителей, работавших в городке.
 
А в конце лета наступал сезон изобилия помидоров и арбузов. Мне кажется, что таких вкусных помидоров, как росли там, я больше никогда не ел. Видимо для них там очень благоприятные условия - жаркий сухой климат. Цена же на них была чисто символической - слишком их было много. В колхозах вообще регулярно “уходили под снег” огромные поля с великолепными спелыми помидорами. Там всегда что-нибудь было не так. То нет тары, то нет машин, то не принимают. Больно было видеть это погибающее великолепие.
 
Арбузов тоже было очень много, но особенно ценились Баскунчакские. Я не особенный любитель арбузов, но надо сказать, что Баскунчакский арбуз - это действительно король арбузного племени. Изумительно сладкий, рассыпающийся во рту нежными сочными крупицами. Просто удивительно, как такое чудо вырастает в знойной сухой, выжженой дотла степи.
 
О проблемах со спиртным вспоминают многие Кап. Ярцы. В городке - сухой закон, соответственно, в селе приснопамятная астраханская “косорыловка” (такой отвратительной водки мне потом никогда пить не доводилось) выпита на годы вперёд. Планы поставок водки в село ведь не учитывали, что раскупать её будет ещё и целый город, пусть и небольшой. В связи с этим вспоминаются парадоксальные вещи. В магазинах в селе - пусто. Все полки заставлены только шампанским и крабовыми консервами. Особенно интересно было это вспоминать в последние годы советской власти, когда и то и другое стало страшным дефицитом. А тогда, в Кап. Яре, крабов никто не ел, хоть и стоили они копейки, а не как сейчас.
 
Перед каким то праздником мы отрядили делегацию в село с задачей добыть спиртное. В магазинах его, естественно нет. Ребята сидели в кафе, заказывали еду, выпивку (уж не помню, что там было - вино или водка) и потихоньку под столом переливали её в принесённые с собой бутылки. Потом я нередко со смехом вспоминал это в Москве, где обычным явлением было обратное: люди приходили в кафе или ресторан и потихоньку из под стола наливали себе принесённое с собой спиртное, так как в кафе и ресторанах на него были бешеные наценки.
 
Была и такая любопытная история на эту тему. На рынке в селе появилась деревянная “халабуда” с притягательной вывеской: “Сухой Кизлярский виноградный вино”. Внутри халабуды было много бочек, и хозяин, армянин, наливал из них желающим вино по умеренной цене. Большинство посетителей пили его прямо на месте, стоя у прилавка. Приятно было в жару выпить стакан сухого вина, которое этот армянин как-то умудрялся сохранять прохладным. От посетителей - отбоя не было. Ведь рынок был основой нашей жизни, и большинство из нас ходило туда (чаще не ходило, а ездило на велосипедах) почти ежедневно. Однажды в этот кабачок зашёл один из наших офицеров, тоже армянин по национальности. Он спросил хозяина по армянски: “Вино есть?” Казалось бы странный вопрос. Штабеля бочек, вокруг мужики с наслаждением потягивают из гранёных стаканов прохладное вино. Но армянин-хозяин внимательно посмотрел на вошедшего и так же по-армянски ответил: “Вина нет”.
 
Но все бытовые трудности как то нас не очень трогали. Мы, собственно, и не видели лучшего. Ещё свежа в памяти была война с её настоящим голодом. Да и до войны, и после неё нас не баловали изобилием. Были, вероятно, люди которые не знали проблем со снабжением - партийные и советские начальники, различные знаменитости, “завмаг, товаровед” (по Райкину), но большинство людей считали дефицит всего и нескончаемые очереди за всем нормальным явлением.
 
К тому же всё скрашивала наша молодость. Никогда потом я не жил в таком тесном общении со множеством прекрасных друзей. Было вполне естественным, гуляя по городку, зайти к кому то из друзей без каких-нибудь предварительных договорённостей. И встречи эти не сводились к застолью - нам было интересно и весело вместе. Потом, живя в Москве, я часто недоумевал - как это всё исчезло. Почему то встречи стали очень редкими, немыслимыми без предварительных согласований, телефонных звонков. Что это? Возраст? Или синдром большого города? Не знаю, но без такого дружеского общения наша жизнь в Кап. Яре была бы несоизмеримо хуже.
 
Осенью 1963 года мы завершали подготовку “Старта” и ждали заводскую бригаду. И тут я получил тяжёлое известие - у моей матери в Москве случился инфаркт.
 
Надо сказать, что здоровье моего отца было очень плохим. До войны он был военным, строителем. Строил укрепрайоны на Дальнем Востоке (тогда, видимо, готовились к войне с японцами). Условия там были очень нелёгкие, он заболел цингой, а потом и туберкулёзом, и ещё до войны его уволили из армии. Туберкулёз прогрессировал, усугублённый холодом и голодом военных лет, и в 1948 году он был буквально при смерти, лежал в госпитале Бурденко. Его спасло то, что в это время состоялся знаменитый (в то время) визит Молотова в США, откуда наша делегация привезла новейшее лекарство - стрептомицин. Для пробы стрептомицин дали госпиталю. Конечно мизерное количество - на двух человек. В госпитале выбрали двоих, самых тяжёлых, в том числе моего отца. И оба выздоровели (правда, второй оглох, но это мелочи, когда речь идёт о жизни). Но здоровье отца было подорвано, он сам то нуждался в уходе, где уж ему было ухаживать за лежачей матерью.
 
Я написал рапорт, что по семейным обстоятельствам прошу либо перевести меня в Москву, либо уволить в запас. Приложил медицинские заключения. Взял отпуск по семейным обстоятельствам на 10 дней и поехал в Москву, чтобы помочь там. Когда вернулся, Рита взяла отпуск за свой счёт и поехала туда. А тем временем колесо военной машины медленно вращалось. Медицинские заключения от гражданских медицинских учреждений были признаны недостаточными и было поручено военкомату провести обследование. Но и военкомат дал такое заключение. И тогда на моём рапорте появилась такая примечательная резолюция: “Офицер и инженер хороший, но учитывая тяжёлое семейное положение, перевести в Москву.” Над этой резолюцией потом смеялись московские кадровики - выходит, что в Москву надо переводить в обычных условиях только плохих инженеров и офицеров?
 
Наступал новый 1964 год. В последний раз мы праздновали его встречу вместе со всей нашей лабораторией, с которой успели сродниться, и, как обычно, с жёнами и мужьями “нашей лаборатории”.
 
Праздновали в нашей квартире. К этому времени выехал очередной сосед из одной комнаты нашей квартиры, и другой сосед, замечательный парень, Паша Швабович, сумел получить эту освободившуюся комнату. Но занимать он её не стал и сказал - пусть она будет общая. Так она и осталась пустой. Иногда Паша или я в ней что-нибудь мастерили.
 
Вот в этой пустой комнате был накрыт большой стол. А наша была отведена под танцы.
 
Праздник был замечательный. У нас и всегда на праздниках было много выдумки, а не просто застолье, а в этот раз особенно. Валерий Суходольский, о котором я уже рассказывал, принёс великолепную газету со множеством смешных фотографий всех участников и остроумными стихами. Был Дед-Мороз со своими поздравлениями (Орест Рогожинский). Был “ансамбль “Берёзка”” (наши женщины, смешно наряженные), было много всякого, а ещё была Аэлита в сверкающем наряде (Таня Поликарпова), котроая каждому вручила новогоднее поздравление - большой лист с фотографиями и стихами. На поздравлении, которое Аэлита вручила нам с Ритой было написано:
 
                                                Кап. Яр окутан пеленой парчовою,
                                                В степи метёт метелица.
                                                Уедут нынче Толкачёвы,
                                                Наверное, им сами на верится.
                                                Но мы желаем: уезжайте
                                                В свою Москву запорошённую
                                                И иногда лишь вспоминайте
                                                Кап. Яр и эту степь сожжённую,
                                                И эти запахи полынные,
                                                И этот ветер, злой, колючий,
                                                И “Старт”, и очереди длинные,
                                                И поймы вид с Кап. Ярской кручи.
 
Вскоре после нового года пришёл приказ о моём новом назначении и мы уехали в Москву. И на этом, собственно говоря, заданная мне “тема сочинения” заканчивается.
 
По ходу написания этих записок меня не раз охватывало сомнение - могут ли они быть использованы для сборника воспоминаний “спецнаборовцев” о Кап. Яре. Слишком мало, по-моему, они похожи на мемуары. В параллель с их написанием я прочёл воспомининия о Кап. Яре одного из тех, кто собственно и “втравил” меня в это дело, “писателя-графомана” (как он сам себя, не без кокетства, называет), Николая Васильевича Иконникова. Вот это похоже на мемуары. Там и документальность, и множество фамилий и цитаты, и исторические факты и точные даты. Может быть только излишне много внимания (на мой взгляд) уделено политике и излишне много страстности и желчи по этому поводу.
 
А у меня получилось нечто совсем иное. Эмоции, впечатления, некое бытописание. Но, с трудом решившись начать писать эти воспоминания, я потом уже как то не мог остановиться. Думаю, что если это не пригодится для сборника (да и будет ли он, этот сборник?), то возможно это прочтут мои потомки. Не знаю, конечно, захотят ли они это читать, будет ли им интересно. Могу судить только по себе: мне бы было интересно прочитать подобные записки своего деда, а уж тем более прадеда или ещё более пра…
 
Но пригодятся эти воспоминания для сборника или не пригодятся, захотят их читать потомки или не захотят, а писать это и как бы заново переживать свою молодость мне было интересно, и вот, теперь я добрался до конца. Точнее почти до конца. Потому что, как мне кажется, нужно, хотя бы очень коротко, пунктирно, рассказать “что было с героем потом”. И поэтому я решил включить в свои записи заключительный раздел, что-то вроде эпилога, который, если действительно будет издаваться сборник с воспоминаниями спецнаборовцев о Кап. Яре, можно легко выкинуть. Этот раздел можно озаглавить так:
 
ПОСЛЕ КАП. ЯРА.
 
Мы приехали в Москву очень своевременно, потому что вскоре после нашего приезда у моего отца тоже случился инфаркт, и без нашей помощи моим родителям пришлось бы очень плохо.
 
В Москве быстро выяснилось, что стремясь в этой тяжёлой ситуации побыстрее оказаться в Москве я совершил две ошибки.
 
Во-первых, оказалось,. что назначен то я был не в Москву, а в Перхушково, а это, мягко выражаясь, не совсем Москва. Каждый день ехать на работу 40 километров на электричке, да ещё от электрички километра 3-4 на автобусе, который в неурочное время ходит очень редко. Стоило немного задержаться на работе (а такое было регулярно) - и иди пешком. Кроме того по Москве надо ещё добраться до электрички. Словом на дорогу в день уходило часа четыре.
 
А произошло это так. Когда мои документы, подписанные командованием полигона, ушли в Москву, и я, как на иголках, ждал перевода, на полигон приехал полковник Беляров Иван Павлович, начальник отдела измерений ГУРВО (Главного Управления Ракетного Вооружения - заказывающего управления Ракетных Войск). Наряду с другими вопросами он подыскивал себе в отдел офицера - направленца на системы телеизмерений нашего полигона. Говорил он, естественно, с телеметристами, а они ему посоветовали побеседовать со мной, так как самый трудный вопрос (чтобы отпустили с полигона) у меня решён, а полигон и системы телеизмерений я знаю.
 
Я, когда решался вопрос о моём назначении в Москву, как-то не задумывался о том, в какую конкретно организацию и на какую должность меня назначат. Меня это почему то мало волновало, да и слишком всё заслонили проблемы с родителями. Поэтому, когда Беляров предложил мне пойти к нему в отдел, я не особенно раздумывая согласился. Мне было всё равно, лишь бы побыстрее. Не помню уж, знал ли я тогда, что ГУРВО к тому времени переехало из Москвы в Перхушково. Вероятно знал, но из Кап. Ярской дали Перхушково и Москва сливались в одну точку. Это только в Москве стало видно, что между этими точками ещё и тире в полсотни вёрст.
 
Впрочем, это была не очень страшная ошибка. Жалко, конечно, лишнее время, но можно жить и так. Гораздо хуже оказалось другое.
 
Когда Беляров, поговорив со мной, уехал в Москву, он через несколько дней позвонил мне и сказал, что можно моё назначение оформить приказом Министра обороны, но это долго. А можно приказом Главкома РВ, это очень быстро. Как лучше?
 
Существа этого вопроса я не понял, а Беляров мне не пояснил. Для него это было настолько привычно и понятно, что он вероятно даже не представлял, что я не понимаю, в чём разница. В Москве ведь все знали, что московская прописка возможна только, если офицер назначен приказом Министра обороны. Но откуда мне было это знать! Я, конечно, с давних пор знал, что прописка в Москве ограничена, но исходил из обычной человеческой логики. В Москве я родился и жил, оттуда меня призвали в армию, сейчас меня переводят в Москву как единственного сына для ухода за больными родителями - мне и в голову не могло придти, что при всём при этом мне могут не разрешить жить в Москве. Я не понимал, что при существующей административной системе всё определяется соответствующими параграфами и смешно исходить из логики.
 
В своём наивном неведении я подумал, что чьим приказом меня назначить - это, вероятно, просто вопрос престижа. И, поскольку престиж меня волновал меньше всего, а время наоборот больше всего, я сказал Белярову, чтобы меня оформляли приказом Главкома РВ.
 
В Москве же, когда я через некоторое время после приезда пришёл в паспортный стол, чтобы прописаться, мне сказали, что не могут прописать без разрешения милиции. Ещё ничего не подозревая, я отправился туда. Принёс медицинские заключения и прочие бумаги, но разрешения не получил. Меня отправили в какое то учреждение на Ленинградском проспекте, которое специально занималось вопросами прописки. Это оказалось большое здание, наполненное большим количеством людей. Людей уже изнервничавшихся, уставших от хождений по всяким канцеляриям, от невозможности решить жизненно важный и, казалось бы, простейший вопрос.
 
С этого заведения началось и моё “хождение по мукам”. Всего я прошёл инстанций примерно пять, закончив приёмной Верховного Совета СССР - выше органа в стране просто не было. Картина везде была одинаковой. Чиновник, который меня принимал, выслушивал меня, смотрел документы и как человек ничего не мог возразить. Ну, действительно, что можно возразить - единственный сын переведен в Москву для того чтобы ухаживать за родителями - лежачими больными. Причём всё это не слова, а подтверждено документально. Однако, ответ был всегда один - оставьте документы, решение будет выслано вам по почте. Через некоторое время по почте приходил ответ: “В прописке в Москве Вам отказано”. При этом копия ответа поступала в районное отделение милиции с указанием выдворить меня из Москвы. К нам приходил участковый. Родители, естественно, нервничали (только этого и нехватало в их положении!). Я говорил участковому - подождите, я обращусь в вышестоящую инстанцию.
 
Когда более вышестоящих инстанций уже не осталось и к нам снова пришёл участковый с угрозами, я ему сказал: “Сам понимаешь, уехать я не могу. Поэтому я больше никуда не буду ходить и ты ко мне не ходи. Копии решений к вам больше поступать не будут.”
 
И стали мы жить без прописки.
 
Мне то было проще, а вот для Риты это было гораздо сложнее. У неё ещё, как на зло, кончился срок действия паспорта. А без него - никуда. Ни на работу устроиться, ни в поликлинику, ни на почту - да вообще как бы вне закона.
 
Но постепенно всё стало как то налаживаться. Родители немного оправились от болезни (хотя и очень относительно). Рита устроилась на работу в Вычислительный Центр Ракетных Войск, где с пониманием отнеслись к нашей ситуации и приняли её без документов. А примерно через год мы получили двухкомнатную квартиру в Одинцово и стали полноправными гражданами Советского Союза.
 
Это была первая отдельная квартира в нашей жизни и мы были просто счастливы. Квартира с нынешних позиций незавидная - в “хрущобе”, смежные комнаты, крохотная кухня, совмещённый санузел. Но тогда это казалось фантастикой. Ведь когда Хрущёв провозгласил лозунг: “Каждой семье - отдельную квартиру”, я считал это обычной пропагандистской акцией, типа Продовольственной программы или коммунизма к 1980 году. Я просто представить даже не мог, что я когда-нибудь буду жить в отдельной квартире. Тогда ведь все жили в коммуналках, часто многокомнатных. Как у Высоцкого: “ Система коридорная, на сорок восемь комнаток всего одна уборная”. Я и сам родился и жил первые 7 лет своей жизни в бараке. Это ещё считалось привилегированным жильём - барак ИТР (инженерно-технических работников) Первого Государственного подшипникового завода (мой отец строил этот завод), потому что он был разделён фанерными перегородками на отдельные комнаты. Рабочие же жили с семьями в больших бараках, где семья от семьи отделялась ситцевой занавеской. А уж жизнь в коммунальной квартире, где всего три комнаты и трое соседей - это считалось шикарным, несмотря на то, что в Москве нередко в десятиметровой комнате жило пять - семь человек.
 
В ГУРВО я сразу попал в такой “горячий цех” и за первый же год прошёл такую школу, что последующие более чем 20 лет моей службы в центральном аппарате Ракетных Войск и Генеральном штабе уже были для меня не слишком трудными. Дело в том, что попал я, как я уже говорил, в отдел измерений. А в Ракетных Войсках было несколько странное, на мой взгляд, отношение к полигонным измерительным службам. И в ГУРВО, и на полигоне для отделов, которые занимались боевыми системами ракет, не жалели ни людей ни наград по случаю какого-нибудь очередного успеха. На отделах же измерений почему то экономили.
 
Я ещё на полигоне удивлялся. Каждый из офицеров, работавших с боевыми системами, как правило, занимался какой то определённой ракетой, определённой системой, и, соответственно, хоть иногда и работал сутками, но иногда имел какие-то “окна”. Телеметристы же работали со всеми ракетами и системами, поэтому и загрузка у них была больше, чем у офицеров боевых систем. Кроме того, обеспечивая телеизмерения, они вынуждены были знать все системы ракет, и знать до тонкостей.
 
Нередко я наблюдал такие, странные на мой взгляд, картинки. Телеметрист докладывает результаты телеизмерений на комиссии, анализирующей результаты пуска. А специалисты по системам ракеты задают ему вопросы, которые, казалось бы, никак не относятся к его компетенции. Допустим, кто-то из двигателистов спрашивает: “А почему на 39-й секунде возросло давление в камере сгорания?”. И телеметрист, нисколько не удивившись и не сказав что нибудь вроде: “Это я у тебя должен спросить”, начинает спокойно объяснять.
 
Когда же дело доходило до “лавровых венков”, телеметристам отдельные веточки доставались в последнюю очередь - это же обслуживание, не боевые системы.
 
Подобная картина была и в ГУРВО. Людей на это направление не давали и нагрузка у офицеров отдела была просто запредельной. Я получал за год свыше 1200 входящих документов, т.е. по 4-5 документов каждый рабочий день. А ведь это были не просто бумажки, каждая требовала немалой работы. К тому же, если по ракетам в целом и их боевым системам были отдельные управления по разработке и по серийному производству, то наш маленький отдел делал всё: и НИР, и ОКР, и серийное производство, и оснащение всех трёх полигонов РВ всем необходимым для измерений. Причём отдел занимался отнюдь не одной телеметрией. Мы вели разработку и поставку систем измерения траектории, измерения вектора скорости и других систем и средств полигонных измерений. Я вёл около полутора десятков договоров с предприятиями и, соответственно, руководил таким же количеством военных представительств. Неудивительно, что вначале я просто “зашился”. Сумасшедший объём работы и, к тому же, не было ещё необходимого для работы в центральном аппарате опыта, уверенности, да и спокойствия, когда видишь, что что-то всё же не успел или не сумел сделать как надо бы было. Если бы не помощь более опытных офицеров отдела на первом этапе моей работы в ГУРВО, возможно я просто не выдержал бы этого испытания.
 
Тяжким грузом ложилась ещё высокая ответственность за принимаемые мной решения, возможную их неоптимальность или просто ошибки. Если на полигоне я отвечал только за свой довольно узкий участок работы, то здесь моё неверное решение могло “поставить на уши” все полигоны, сорвать сроки испытаний ракетных комплексов, или по крайней мере здорово затруднить их.
 
Запомнилось мне, как ещё на начальном этапе моей работы я участвовал в совещании по разработке больших телеметрических антенн (ТНА-29, ТНА-103,104). Совещание проводил Председатель Мосгорсовнархоза (был такой высший руководящий орган в народном хозяйстве при Хрущёве) - Доенин. В совещании участвовали Главные конструктора и просто конструктора организаций разработчиков и изготовителей антенн и я, как представитель заказчика. Обсуждались серьёзные технические и конструкционные проблемы. Конструктора много спорили. Когда споры приняли слишком горячий характер, Доенин сказал:
- Довольно! Как заказчик скажет, так и будем делать.
 
И все взоры обратились ко мне. Легко представить, как я чувствовал себя в этой ситуации.
 
К счастью для меня на этой адовой работе я был не так уж долго - около двух лет. Не выдержал начальник нашего отдела, полковник Беляров. Он написал рапорт, что так работать невозможно и необходимо, либо увеличить штат отдела в три раза, либо ликвидировать отдел.
Увеличить всегда трудно, а ликвидировать просто. Тем более, что в это время в Советском Союзе начиналась разработка ракет нового типа - твердотопливных и для этого в ГУРВО нужно было создать новое управление. И вот руководство ГУРВО, “ничтоже сумняшеся” отдел измерений ликвидировало, а штатные единицы его использовало при формировании нового управления.
 
Конечно, ликвидация отдела не решила проблемы - необходимость в этих работах ведь не исчезла вместе с отделом. Была фантастическая идея передать большинство работ отдела НИИ-4, но, как и положено фантастике, она оказалась далёкой от реальности. Пришлось их распихивать по другим подразделениям ГУРВО и ЦУКОС (Центрального управления космических средств). Когда я примерно через год встретился с одним из офицеров нашего бывшего отдела (уже работавшем в другом месте), он мне с горечью сказал, что по его подсчётам нашу тематику теперь ведут вместо нас шестерых (столько было в отделе) свыше 30 человек.
 
Но меня это уже мало волновало. Я попал в новое Управление твердотопливных ракет (третье управление ГУРВО) в отдел систем управления, где начальником был прекрасный человек, подполковник Калиновский Виталий Николаевич. Правда, противовесом ему оказался начальник управления Косьминов Иван Сергеевич, тогда полковник, позже - генерал. Всегда мрачный, всем и всеми недовольный, никогда не улыбающийся и смотрящий всегда как то исподлобья.
 
На меня было возложено всё, что было в области радио на разрабатываемых твердотопливных ракетах. А конкретно - это была система радиоуправления, которая разрабатывалась для твердотопливной ракеты РТ-2 (или 8К98), создаваемой С.П.Королёвым и только-только появляющиеся комплексы средств преодоления противоракетной обороны противника (КСП ПРО).
 
Система радиоуправления была задумана прекрасной - не чета тем, с которыми я имел дело на полигоне. Один наземный комплекс должен был управлять несколькими ракетами, работая с каждой всего несколько секунд. При этом должна была обеспечиваться высокая помехоустойчивость. Но, в итоге, даже это не привело к принятию его на вооружение. Как я уже говорил, в связи с резким прогрессом в автономных системах управления и принципиальными недостатками систем радиоуправления эра их прошла. Но на первом этапе разработки ракеты РТ-2 система радиоуправления для неё планировалась.
 
С возложенной на меня в новом управлении тематикой связаны последние запомнившиеся мне контакты с теперь уже легендарным конструктором первых советских баллистических ракет - Сергеем Павловичем Королёвым.
 
Когда я был на полигоне, мне не доводилось иметь с ним каких-нибудь рабочих контактов. Сначала я даже не знал его в лицо, хотя он нередко приезжал на наш полигон, особенно до того, как начал работать полигон в Тюра-Там.
 
Впервые я столкнулся с ним при таких смешных обстоятельствах. Это было в самом начале моей службы на полигоне. Мы с Эдиком Стеблиным зачем то зашли в зал технической позиции на своей родной второй площадке. Там шла работа с какой то ракетой, к которой мы не имели никакого отношения. По моему это была одна из ракет, которые запускали вертикально для геофизических и биологических исследований. От нечего делать мы стояли и глазели. Вдруг к нам подошёл какой то невысокий гражданский человек и довольно резко, раздражённо сказал:
- А вы что тут делаете! Уходите отсюда!
 
Мы возмутились. Какой то гражданский нам на нашей собственной территории будет указывать где мы можем или не можем находиться! Но я то успел возмутиться только внутренне, а Эдик возмутился и внешне. И своё возмущение, впрочем во вполне вежливой форме, этому гражданскому и высказал. Тот вскипел:
- Как Вы со мной разговариваете! Выньте руки из карманов!
 
Руки Эдик принципиально не вынул. Этот неизвестный, сказав ещё что-то злое в наш адрес, ушёл, а к нам подошёл кто-то из офицеров, наблюдавших эту сцену со стороны, и объяснил, что это был Королёв. Не знаю уж почему он на нас набросился - может быть был чем то раздражён. Никаких последствий этот эпизод не имел, видимо Королёв никому из нашего начальства не нажаловался - да и на что жаловаться!
 
В ГУРВО мне приходилось уже по работе встречаться с Королёвым, правда редко. Чаще с его заместителями. Запоминается всегда что-то не совсем обычное, нестандартное, чем то выпадающее из обычного ряда текущих событий. Поэтому мне запомнились две встречи с Королёвым.
 
Первая происходила при таких обстоятельствах. В ОКБ-1 на совместном заседании научно-технического совета Министерства общего машиностроения (за этим названием пряталась ракетная промышленность) и научно-технического комитета Ракетных войск проходила защита эскизного проекта комплекса средств преодоления ПРО для ракеты РТ-2. От заказывающего управления там присутствовали начальник нашего управления Косьминов и я. Комплекс был разработан ЦНИРТИ МРП (Центральный научно-исследовательский радиотехнический институт Министерства радиопромышленности). Главным конструктором КСП ПРО для ракеты РТ-2 был Герасименко Виталий Максимович.
 
На заседании выступали представители ЦНИРТИ и, естественно, очень расхваливали свою разработку. Представители Министерства и ОКБ-1 их поддерживали. Этот КСП ПРО (его шифр был “Берёза”) действительно повышал вероятность преодоления ПРО, но имел много недостатков, о которых выступавшие не говорили. Это нетрудно понять. КСП ПРО отнимает часть полезной нагрузки, чрезвычайно нужной конструкторам, поэтому они готовы слегка закрыть глаза на не слишком высокую его эффективность, лишь бы минимизировать его вес. Я ещё раньше докладывал Косьминову о недостатках “Берёзы”, поэтому, услышав что все только хвалят комплекс, он мне сказал:
- Вам надо выступить.
 
Я и выступил. Но, не имея опыта в бюрократическом этикете, построил своё выступление неправильно. Не знаю как сейчас, а в ту пору было принято, выступая на подобных обсуждениях, прежде всего похвалить разработчиков и конструкцию, отметить достоинства, а потом уже, сказав что-то вроде: “однако есть и некоторые недостатки”, можно говорить о недостатках. Я же, не зная этих “правил приличия”, полагал, что нельзя зря отнимать время у таких высокопоставленных людей (главных кострукторов, руководителей министерств) и сразу “взял быка за рога”. Я просто сказал, что представленный на рассмотрение комплекс имеет ряд недостатков. И перечислил их, один за другим. Всего я назвал их свыше двадцати. Пока я выступал, все слушали молча, но как только я закончил, Королёв, сидевший в президиуме и председательствующий на заседании, сразу встал и спросил меня:
- Вы член НТК?
Я не успел и рта раскрыть, как Косьминов из зала поспешно ответил:
- Нет, он не член НТК.
И тут Королёв, хоть и в вежливой форме отчитал меня. Он говорил примерно такие слова:
- Как же так! Лучшие конструкторы страны год работали, создали принципиально новый комплекс, а у Вас не нашлось даже ни одного доброго слова в адрес этой работы!
 
Когда я сел на место, увидел что Косьминов мрачен. Он, правда, почти всегда был мрачен, но тут чувствовалось, что он нервничает. В ту пору он стремился получить генеральское звание, а от Королёва в этом деле многое зависело и портить с ним отношение Косьминову явно не хотелось.
 
После заседания всё высшее руководство отправилось на банкет. “Мелких сошек” вроде меня не пригласили, и я ждал Косьминова в машине. Вернулся он повеселевший и подобревший и сказал мне:
- Ничего! Королёв сказал: “Зубастые у тебя ребята”.
 
Вторая запомнившаяся мне встреча сама по себе была довольно обыденной и запомнилась по другой, страшной причине. В конце 1965 года было разработано ТЗ (техническое задание) на разработку системы радиоуправления для ракеты РТ-2. Я курировал разработку этого ТЗ. Как всегда, нехватало времени, а тут - конец года, сроки поджимают. Короче говоря, ТЗ было готово для дальнейшего согласования только в конце дня 30 декабря. И 31 декабря рано утром мы с Геннадием Алексеевичем Солнцевым, заместителем Косьминова, повезли это ТЗ на согласование к Королёву в ОКБ-1. Визит наш был очень коротким. Королёв задал пару каких то малозначащих вопросов, взял у нас ТЗ подсунул под скрепку небольшую бумажку (именуемую в чиновничьем мире “клапанок”) и написал на ней: “В. срочное. тт. Крюкову С С, Барденштейну С Е. Пр. к 11.00 дать Ваши соображения”. Расписался и поставил дату и время: 31.12.65. 8.40. Мы уехали.
 
Потом был новый год, школьные каникулы. Я и не заметил как пролетело две недели. И вдруг, как гром среди ясного неба известие: Королёв умер! Для меня это известие было просто шоком. Как же так! Ведь мы словно только вчера с ним разговаривали, он был как будто бы такой как обычно, я не заметил никаких признаков какой-нибудь болезни или подавленного настроения. И вот - нет человека. Да какого человека! После него ведь ОКБ-1 (ныне КБ “Энергия”), несмотря на смену ряда руководителей так и не смогло удержать своего прежнего авторитета - лидера отечественного ракетостроения.
 
Когда ТЗ из ОКБ-1 вернулось ко мне, “клапанок” Королёва так и был к нему приколот. Я вытащил его и взял себе на память. Храню его до сих пор. Я думаю, что теперь это уже музейная вещь. Один из последних (если не самый последний) рабочих автографов Королёва, к тому же ярко иллюстрирующий его чёткость и оперативность в организации работ.
 
Расскажу ещё об одном случае, выпадающем из обычного ряда относительно спокойных деловых контактов с руководящим составом ОКБ-1. Речь пойдёт о возникшем у меня конфликте с одним из заместителей Королёва - Трегубом Яковом Исаевичем .
 
Для того, чтобы затруднить системе ПРО селекцию ГЧ (головной части) ракеты на фоне ложных целей, истинные радолокационные характеристики ГЧ скрывались. В связи с тем, что наш “вероятный противник” (т.е. США) тщательно отслеживал все пуски, на головные части устанавливались специальные средства для искажения их радиолокационных характеристик.
 
ОКБ-1, столкнувшись с тем фактом, что ракета РТ-2 не вполне обеспечивает заданную точность попадания в цель, решило проверить, а не ухудшают ли точность средства искажения. И вот однажды Косьминов мне дал указание поехать в ОКБ-1 к заместителю Королёва Трегубу Якову Исаевичу для рассмотрения и согласования какого то документа. Когда я приехал к Трегубу, он дал мне проект совместного решения ОКБ-1 и ГУРВО о том, что в целях определения влияния средств искажения на точность стрельбы, два пуска РТ-2 проводятся без этих средств.
 
Я стал ему говорить, что этого ни в коем случае нельзя делать, так как конечный участок тректории наблюдается американскими локаторами с острова Шемия, не говоря уже о специально оборудованных американцами для этих целей судах “Генерал Арнольд” и “Генерал Вандерберг”. Получение ими истинных характеристик ГЧ резко снизит эффективность преодоления ПРО. Но он грубо оборвал меня:
- Вы что, учить нас приехали! Я лучше Вас всё знаю! Вы будете подписывать документ?
 
Я отказался. Он тут же позвонил Косьминову и сказал, что вот приехал тут такой то от Вас и вздумал нас поучать. Не знаю, что сказал ему Косьминов, но я уехал ничего не подписав.
 
Больше передо мной этот вопрос не ставился, но позже я узнал, что это решение всё же ГУРВО подписало. Видимо Косьминов подписал его сам.
 
Однако, история на этом не кончилась. Один такой пуск успели провести, но об этом решении стало известно начальнику 9 отдела Главного штаба Ракетных войск полковнику Галактионову Сергею Ивановичу.
 
Девятые отделы, существовавшие тогда в центральном аппарате Министерства обороны от Генерального штаба до штабов видов Вооружённых Сил, занимались тем, что американцы называли радиоэлектронной войной, и впоследствии стали основой, на которой создавалась служба радиоэлектронной борьбы в наших Вооружённых Сил
 
Так вот, узнав об этом, можно сказать преступном, решении, Галактионов доложил Начальнику Главного штаба и, кроме того, об этом узнал представитель КГБ при Главном штабе, а с этой организацией тогда шутки были плохи. Ситуация для Косьминова стала критической. Второй пуск без средств искажения, естественно, был запрещён, а был ли наказан Косьминов и как, я не знаю. По уставу не положено подчинённым знать о наказании их начальников.
 
Эта история сыграла важнейшую роль в моей дальнейшей военной биографии.
 
В тот период как раз в Вооружённых Силах развёртывалась служба радиоэлектронной борьбы. Называю её современным термином, хотя в процессе эволюции эта служба как какой-нибудь рецидивист постоянно меняла названия: БРЭСП (борьба с радиоэлектронными средствами противника), ЭПД (электронное подавление), РЭП (радиоэлектронное подавление) и, наконец РЭБ (радиоэлектронная борьба). Может быть даже я что-то пропустил, и возможно поспешил сказать “наконец”, ибо склонность к переименованиям в России просто паталогическая.
 
Переименования радиоэлектронной борьбы - это только крохотная капля, отражающая общую картину. Все перемены в стране (по крайней мере за последние 20 лет) можно кратко сформулировать так: “Всё переименовать, ничего не менять”. Все реформы сводятся к бесконечным переименованиям, мало что меняя по существу. Можно привести тысячи примеров.
 
Когда я после увольнения работал в Министерстве нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности, министерство непрерывно реформировалось. Создавались главки, потом ликвидировались, вместо них создавались ВПО (всесоюзные промышленные объединения), потом департаменты - и т.д. А по сути ничего не менялось и подавляющее большинство людей за время этих реформ даже не оторвались ни разу от своего стула. Где сидели - там и продолжали сидеть, что делали - то и продолжали делать.
 
Можно взять любую другую область. Например, в конце-концов многие (но далеко не все!) поняли, что бесплатная медицина - не так уж хорошо, как мы привыкли считать. Ведь на самом деле ничего бесплатного быть не может! Здания поликлиник и больниц, их мебель, оборудование, приборы, зарплата врачей и сестёр - всё это деньги. И то, что они платятся государством - это вовсе не благо для простых людей, ведь государство берёт эти деньги у нас, недоплачивая нам за наш труд. А потом услуги этой “бесплатной” медицины госчиновники распределяют на свой лад. Им - лучшие поликлиники, больницы, санатории с новейшим оборудованием и лучшими врачами, а основной массе людей, которая фактически всё это оплатила - убогие замызганные поликлиники с ископаемым оборудованием и бесконечными очередями. Этим “загнившим” западноевропейцам или американцам вероятно просто дико, что область деятельности целого Главка Минздрава - не какие то направления развития или обеспечения медицины, а обслуживание сановников и приближённых к ним лиц. И вот, наконец, как будто бы, революция. Мы, как все цивилизованные страны, перешли на страховую медицину. Что-нибудь изменилось? Да ничего подобного! Всем выдали страховые полисы (за которые никто не платил страховых взносов), медицинскую помощь попрежнему оплачивает государство и распределяют чиновники, распределяют, естественно, точно так же, как и раньше. Но всё переименовано. Медицина - страховая. Вместо 4 Главка Минздрава - Лечсанупр Кремля. А все больницы, поликлиники - какими были, такими и остались, даже не заметив “революционных” перемен. И сановники попрежнему пользуются элитной медициной в тех же самых больницах, а остальные люди часами стоят в очередях к нищим озлобленным докторам, лежат в 20 местных палатах и коридорах больниц, и, как не имели, так и не имеют никакого выбора.
 
И так во всём. Даже в таком, казалось бы революционном преобразовании в стране - ликвидации “руководящей и направляющей” с её Генеральным секретарём и появлении такой небывалой фигуры как президент. А по существу президент ничем не отличается от Генерального секретаря. Так же стоит над всем и так же ни за что не отвечает. Если что-то плохо, значит виноват председатель правительства. Ельцин менял их с калейдоскопической быстротой, а сам не был ничуть виноват во всех провалах и бардаке, которые были в стране. Странная система. В США есть президент. Но он не витает над схваткой, а является главой исполнительной власти, всем руководит в рамках имеющихся законов и за всё отвечает. В Великобритании всем руководит и за всё отвечает премьер-министр. Но там нет президента. А у нас есть и президент, и премьер-министр. Только президент - в чистом виде Генеральный секретарь ЦК КПСС. Кстати, так называемый аппарат президента - полная аналогия аппарата ЦК КПСС. Они даже сидят в тех же зданиях ЦК КПСС на Старой площади и, как говорят, там такие же подразделения и нередко те же люди, что были в аппарате ЦК КПСС. Тоже так и не оторвались от своих стульев.
 
Однако я в очередной раз отвлёкся.
 
Служба РЭБ в наших Вооруженных Силах развивалась своеобразно. Графически это можно изобразить в виде последовательных отдельных скачков, сопровождаемых более или менее плавным спадом. Происходило это так.
 
Когда во время войны во Вьетнаме Советский Союз ввёз туда зенитно-ракетные комплексы, поначалу очень эффективные, то американцы вскоре по программе “Wild weasel” разработали и поставили на свои самолёты средства радиоэлектронного подавления. И оказалось что в этих условиях эффективность наших зенитных ракет близка к нулю. Это послужило хорошим уроком руководству Вооружённых Сил и было решено широко развернуть работу в области радиоэлектронной борьбы. Вместо девятых отделов были созданы Управления в Генеральном штабе и штабах видов Вооружённых Сил. Созданы соответствующие подразделения в войсках.
 
Потом шла обычная жизнь. При каждом очередном сокращении Вооружённых Сил и их центрального аппарата (а такие команды поступали регулярно), отцы-командиры думали - кого же сократить. Сокращать старые привычные подразделения, или эту непонятную службу РЭБ. Думаю, не надо говорить что они выбирали. И служба РЭБ понемногу съёживалась почти до исходного состояния. Потом, во время очередной арабо-израильской войны выяснялось, что ни наши средства ПВО, ни самолёты ничего не могут сделать в условиях применения израильтянами средств радиоэлектронной войны. Очередная вспышка интереса к РЭБ, очередное расширение. И снова плавное затухание.
 
Непробиваемая армейская косность. Ни один командир не мог понять, что лучше получить чуть меньше самолётов или танков, но зато оснастить их средствами РЭБ. Что сейчас самолёт без средств РЭБ в лучшем случае нечто неэффективное, а чаще - просто летающий гроб. Доказать это высшим командирам было невозможно. Они исходили из своего старого, правильнее сказать устаревшего, опыта. Точно так же многие наши военноначальники к началу Отечественной войны возлагали большие надежды на кавалерию.
 
Как раз в период моего конфликта с Трегубом проходило крупное расширение службы РЭБ. В Главном штабе Ракетных войск вместо 9 отдела создавалось управление радиоэлектронной борьбы и Галактионову требовались люди. Поскольку в Ракетных войсках главное направление радиоэлектронной борьбы - это обеспечение преодоления головными частями наших ракет противоракетной обороны противника, взор Галактионова и обратился в ГУРВО, где этими вопросами в первом управлении ( разработки жидкостных ракет) занималось несколько человек в отделе полковника Шеймова и в нашем третьем управлении (твердотопливных ракет) один я.
 
Похоже, что на Галактионова произвело впечатление, что я в одиночку, несмотря на давление ОКБ-1 и собственного начальника, доказывал недопустимость пусков ракет без средств искажения. Кроме того, он и раньше хорошо знал меня, так как мы тесно взаимодействовали по вопросам преодоления ПРО, и он предложил мне должность начальника отдела в своём управлении. Я, конечно, с радостью согласился. Мало того, что это было для меня повышение в должности сразу через две ступени, так ведь ещё и очень интересная работа!
 
Но - не тут то было! Выбранного Галактионовым из первого управления Морозова Евгения Львовича, которому он предложил должность заместителя начальника отдела, отпустили без разговоров. В армии, как правило, на повышение принято отпускать. Однако отпустить меня Косьминов категорически отказался. Говорил что-то туманное о том, что и здесь меня повысят в должности. Я ничего не мог поделать. И вот тут сыграла роль история с этим решением, которое подписал Косьминов. В эту пору ещё шло разбирательство, Косьминову грозили очень большие неприятности, особенно в связи с тем, что возникла угроза вмешательства в это дело КГБ. И Галактионов, как он сам потом говорил мне, пообещал Косьминову, что он “самортизирует” этот скандал, если Косьминов отпустит меня. Так я, уже потерявший надежду на новое назначение, в 1969 году оказался в Управлении РЭБ ГШРВ.
 
Работа на новом месте, как я и ожидал, была очень интересной. Морозов - очень инициативный и энергичный человек и мы сумели организовать и выполнить ряд очень на мой взгляд нужных и важных работ.
 
В первую очередь надо отметить создание моделей ПРО противника - боевой, т.е. существующей в данное время, и перспективной, т.е. той которая может быть, когда только ещё разрабатываемые ракеты поступят на вооружение. Ведь для того, чтобы создавать эффективные комплексы средств преодоления ПРО надо хорошо знать характеристики этой ПРО. А они, естественно, засекречены, и данные по ним, в том числе и добытые разведкой, очень скудны. Мы организовали походы разведывательных кораблей к атоллу Кваджелейн, где американцы испытывали элементы своей системы ПРО “Сейфгард”, которую планировали развернуть в ближайшее время. В эти походы ходили наши представители (в тот числе и сам Морозов) со своей аппаратурой для записи сигналов РЛС ПРО, аппаратурой по тем временам довольно уникальной. Удалось получить ряд важнейших характеристик, недостающие же данные восполнялись аналитическими методами с привлечением ведущих военных и гражданских НИИ.
 
Это позволило обеспечить необходимыми исходными данными и ГУРВО как заказчика и предприятия промышленности, ведущие разработку средств преодоления ПРО. В результате наши средства преодоления ПРО обеспечивали эффективное преодоление системы “Сейфгард”. И я думаю, что США пошли на договор 1972 года об ограничении создания систем ПРО именно потому, что увидели это. Ведь в создании самих систем ПРО мы безнадёжно отставали, и вряд ли американцы пошли бы на такой неравный договор с нами, если бы не поняли, что наши КСП ПРО превратили строительство системы “Сейфгард” в пустую трату денег.
 
Однако же я собирался рассказывать о периоде после Кап. Яра пунктиром, а меня как то затягивает в подробности. Буду исправляться.
 
В результате очередных сокращений управление РЭБ ГШРВ превратилось в Службу. Отделы были ликвидированы. Часть людей сокращена. Мы все стали просто старшими офицерами. В связи с этим, воспользовавшись какой то оказией, Морозов перешёл в управление РЭБ Генерального штаба направленцем на Ракетные войска. Там он быстро выдвинулся, стал заместителем начальника отдела, и на освободившееся место направленца на РВ предложил мою кандидатуру. При этом история повторилась. Теперь уже начальник Службы РЭБ ГШРВ (им к тому времени стал генерал-майор Карулин Олег Николаевич) отказался отпускать меня. Но Генеральный штаб не мог допустить такого неуважения. Тут уж, возможно, сыграло роль не непременное желание взять именно меня, а что-то вроде самолюбия начальника управления РЭБ Генерального штаба. Генеральный штаб в приказном порядке затребовал моё личное дело и в 1973 году я был назначен старшим офицером первого отдела управления РЭБ ГШВС.
 
В Генеральном штабе я столкнулся с рядом новых, непривычных для меня вещей. Если в Ракетных войсках при каких то осложнениях международной обстановки максимальной реакцией было приведение их в повышенную или полную боевую готовность, то в Генштабе управление РЭБ непосредственно участвовало во всех локальных кофликтах, где явно или тайно был замешан Советский Союз (то есть почти везде). Это выражалось в том, что туда поставлялась техника и направлялись специалисты. Так что многие офицеры нашего управления побывали в, как теперь бы сказали, “горячих точках”. Особенно много - в качестве военных советников в арабских странах, где некоторые непосредственно участвовали в боевых действиях во время многочисленных арабо-израильских конфликтов. По этому поводу я даже однажды написал такую песню:
 
                                                Уж много лет страна моя
                                                Не проливает кровь в боях,
                                                А нас война не выпустит никак.
                                                Как мушкетеры в гуще драк,
                                                И снова бой, и снова враг,
                                                И, только вот, антенны вместо шпаг.
 
                                                “Фантомов” вой над головой,
                                                В пустыне бой и в джунглях бой,
                                                Оружие моё не чертит трасс.
                                                Но, если цель теряет “Хок”,
                                                И ПТУРС опять уходит вбок,
                                                Пусть кто-то добрым словом вспомнит нас.
 
Однажды и мне довелось послушать грохот не учебной, а реальной боевой стрельбы. Но не на Ближнем Востоке, а в Афганистане, куда я был командирован со странной, казалось бы, задачей организовать подавление помехами радиосвязей нашей 40-й Армии, которая вела там боевые действия. Но, конечно, не в помощь душманам. Наш радиоконтроль вскрывал много грубейших нарушений в эфире, когда открытым текстом передавались важнейшие сведения о подразделениях проводивших боевые рейды: сколько у них людей, вооружения и боеприпасов, каким маршрутом пойдут и т.д. Такие нарушения в тех условиях могли обернуться большой кровью. Не знаю, понимали ли это командиры, которые запрашивали и передавали такие сведения. Может быть они считали маловероятным, что эту информацию перехватит противник (а напрасно!), но наверняка главным было то, что каждый командир боялся, что вдруг его начальник запросит эти данные, а он и не знает, что происходит с его подразделением. Это может быть чревато для его военной карьеры.
 
Бороться с этим было крайне трудно, вот и было решено, рядом со станциями радиоконтроля установить станции радиопомех и при появлении таких грубых нарушений сразу же подавлять этот канал радиопомехами. Эту работу мы и выполняли вместе с ещё одним офицером нашего управления.
 
Работа сугубо техническая - не с автоматом в бой. Но стрельбы я там наслушался достаточно. Даже в Кабуле, чуть начинало темнеть, штаб 40-й Армии, расположенный в бывшем дворце Амина на окраине города, изготавливался к бою. Со стороны города выставлялись БТРы, в укрытих в готовности стояли санитарные машины. Наступала ночь и начинался бой. Из так называемой “зелёнки” - чахлой и редкой полосы деревьев на окраине города - начинали поливать из автоматов по территории штаба. БТРы огрызались коротким очередями крупнокалиберных пулемётов. Думаю. что эта стрельба велась скорее в психологических целях - не могли же афганцы всерьёз расчитывать, что нанесут какой то урон офицерам и солдатам штаба. Взять штаб штурмом у них явно не хватило бы сил, да и все подходы со стороны города были заминированы. А жилые модули были на обратных склонах холмов, автоматы и пулемёты им были не страшны. Говорят, что были случаи, когда велась стрельба из миномётов и были жертвы, но при мне такого не было.
 
Однако спать под непрерывную канонаду было как то неуютно. Особенно в первые дни. Временами стрельба настолько усиливалась и приближалась, что я думал - может быть надо вставать и одеваться? Может прорвались? Постепенно привык и спал спокойно. Человек удивительно способен привыкнуть ко всему.
 
От этой командировки осталось очень тяжёлое впечатление - много чего я там насмотрелся. Да и вернулись мы не все. Один из офицеров, который летел с нами в самолёте в Афганистан, оттуда не вернулся. При перелёте в Джелалабад вертолёт, на котором он летел, был подбит при посадке из гранатомёта.
 
Под впечатлением этой командировки я написал такое стихотворение:
 
                                                То встречаемся, то прощаемся
                                                И навстречу чужим ветрам
                                                Улетаем и возвращаемся
                                                Из далеких и странных стран.
 
                                                Из долин, где дикие, грязные,
                                                Непонятные люди живут,
                                                Где грохочет война напрасная
                                                Хорошо возвратиться в Москву.
 
                                                Здесь октябрьское небо с просинью,
                                                Тучи город пока щадят.
                                                Тихо тает золото осени
                                                На бульварах и площадях
 
                                                По утрам ледяная кашица
                                                После первых холодных ночей
                                                И война нереальной кажется
                                                Здесь, в нарядной толпе москвичей
 
                                                Все весёлые, все беспечные,
                                                Я бы тоже таким быть мог,
                                                Но мешает в душе покалеченной
                                                Страшных дней и ночей комок.
 
В Генеральном штабе я и закончил свою военную службу. Прослужил я там до 1985 года, то есть больше 12 лет. Был сначала старшим офицером, потом начальником группы, потом заместителем начальника отдела. В июне 1985 года, когда начальником моего отдела решили назначить вернувшегося из годовой командировки в Сирию генерала, с которым мне не хотелось работать, так как я считал его не очень порядочным человеком, я подал рапорт на увольнение в запас. Полковнику тогда было положено служить до 50 лет, но на 5 лет срок службы продлевался автоматически и ещё на 5 лет мог быть продлён по специальному представлению. Мне было уже почти 55 и начальник управления не мог мне отказать. Я лёг в госпиталь на “горизонтальные испытания” (тогда это было обязательным) и к осени 1985 года был уже гражданским человеком.
 
Служба в Генеральном штабе была, пожалуй, самым неприятным этапом моей военной биографии. Оказалось, что по-существу Генеральный штаб - это штаб Сухопутных войск. Нет, конечно там были отдельные подразделения и офицеры-направленцы на другие виды Вооружённых Сил, но в основном этими видами командовали их собственные Главные штабы, а Генеральный штаб преимущественно занимался военными округами и группами войск, так как в случае войны именно ими, преобразованными во фронты, он и должен руководить. Соответственно и состоял Генштаб в основном из офицеров Сухопутных войск. А это люди, сильно отличающиеся от офицеров Ракетных войск, причём не в лучшую сторону. Ведь в Ракетных войсках практически все офицеры имеют высшее образование, инженеры. В сухопутных же войсках инженеров мало, да они и не очень то котируются. Тут всем верховодят командиры. И образование их, даже высшее командное образование, на мой взгляд не способствует развитию интеллекта. Соответственно и вся жизнь, традиции или, как сейчас бы сказали, менталитет, совсем другой и довольно неприятный. Не хочется развивать эту тему, скажу только, что пресловутая “дедовщина” - это не что-то странное и чужеродное, а явление вполне логично вписывающееся в общую атмосферу Сухопутных войск, хотя, разумеется, она существует лишь в солдатской среде. У офицеров совсем другое и на другом уровне, но тоже крайне неприятное. Я к этому не привык, в Ракетных войсках такого не было. Особенно на полигоне или в ГУРВО, где всегда были нормальные человеческие взаимоотношения.
 
Поскольку последние несколько лет в Генштабе я занимался вопросами защиты информации от технических средств разведки, мне, когда я ещё лежал в госпитале, ребята из Гостехкомиссии СССР, с которыми я взаимодействовал по этим вопросам, предложили возглавить эту работу в Министерстве нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности на должности заместителя начальника управления - начальника отдела защиты от технических разведок. Я согласился и осенью 1985 года у меня началась новая уже гражданская жизнь.
 
Новая работа была сама по себе интересной, но имела два существенных недостатка. Первый состоял в том, что основную энергию приходилось затрачивать не на разработку и создание средств и методов защиты, а на то, чтобы убедить директоров предприятий, что это надо делать. Несмотря на грозные руководящие документы, вплоть до постановлений правительства, директора всячески увиливали от внедрения предписанных этими грозными документами средств и мер, так как они в чём то мешали и требовали затрат определённых ресурсов. Например, ограничивалось применение импортных средств оргтехники (компьютеров, факсов, телефонных аппаратов и т.д.) в то время, как отечественных аналогов или просто не было, или они резко уступали по параметрам и качеству. Кроме того в требованиях по защите информации было немало перегибов, как по объёму защищаемых сведений, так и по степени перестраховки в их защите. Всё это вместе и порождало у директоров весьма негативное отношение к этой работе. И было не очень то приятно непрерывно убеждать и принуждать директоров выполнять предписанные меры.
 
Вторым же недостатком было то, что в нашем Министерстве, как впрочем и в других органах государственного управления почти постоянно была организационная лихорадка. Она и раньше частенько бывала в аппарате государственного управления, а в этот период “перестройки и ускорения” стала практически непрерывной. Нас то усиливали (управление превратилось в Главк и я стал заместителем начальника Главка), то сокращали (и я превращался в начальника группы). Нам регулярно вручали уведомления об увольнении и потом как бы принимали заново. Работа, правда, от этого не менялась, и я, как я и писал несколькими страницами раньше, сидел всё за тем же столом, в той же комнате и делал ту же работу (как и большинство остальных сотрудников управления). Однако, это как то нервировало.
 
Поэтому, когда мне летом 1992 года позвонил Морозов, который к тому времени тоже уволился в запас и работал в связной организации под названием “Коминком”, и предлолжил перейти к ним, я проявил любопытство. Вообще то говоря я не очень серьёзно воспринял это предложение и не намеревался куда то переходить, но решил всё же посмотреть - а что это такое? Но вот когда посмотрел, мне всё очень понравилось. Мне предложили заниматься беспроводной телефонной связью (предшественницей сотовой связи). Интересная техника, интересная работа и не надо никого уговаривать. И я согласился. И до сих пор об этом не жалею. Наоборот, думаю - какой бы я был дурак, если бы тогда отказался. Был бы теперь, наверняка, глубоким пенсионером, А сейчас у меня интересная работа (спутниковая связь) и неплохая зарплата, которую нам выплачивают без обычных в наше время задержек на несколько месяцев. Что сейчас очень даже немаловажно, так как жить на одну пенсию в нынешнюю пору не слишком приятно.
 
Можно было бы сказать, что сейчас всё хорошо, что у моей несколько затянувшейся повести, как у традиционного американского фильма - хэппи энд. Но! Возраст, здоровье. Вот тут проблемы.
 
Первый звонок прозвенел ещё в 1986 году, когда я получил инфаркт. Получил его я, правда, по собственной вине. Катался на виндсерфере в сильный ветер. А техника владения виндсерфером была плохая. Я непрерывно ронял парус в воду, а оторвать пятиметровый парус от воды за короткий шнур, да ещё в сильный ветер - очень нелегко. Мне же пришлось это проделать, наверное сотню раз - меня унесло от берега и я долго не мог вернуться. Перегрузил сердце. В результате, когда вернулся, мне “поплохело”. Оказалось - инфаркт. Отлежал месяц в госпитале, потом ещё в санатории. Но кончилось всё неплохо - через год-два я уже не ощущал никаких последствий и спокойно воспринимал немалые физические нагрузки.
 
Но с природой не поспоришь. Ведь мне уже 70. И сейчас есть более грозные проблемы.
 
Вскоре после инфаркта, гуляя по лесу в Одинцово, куда мы часто ездили по старой памяти, хотя с 1976 года живём в Москве, я сочинил такое:
 
                                                Был вчера ещё лес зелёным,
                                                А сегодня, тихо кружась,
                                                Засыпает золото клёнов
                                                Опустевших тропинок вязь.
 
                                                И шуршит, шуршит под ногами,
                                                Всё укрывший толстым ковром
                                                Рыхлых листьев сухой пергамент
                                                Под нагими скелетами крон,
 
                                                В паутине осенней печали
                                                Я бреду сквозь прозрачный лес.
                                                Тихо мёрзнут без тёплой шали
                                                Лапы веток под стынью небес.
 
                                                Всюду мёртвых деревьев туши
                                                Засыпает жёлтой листвой.
                                                Любопытных вешенок уши
                                                Облепили упавший ствол,
 
                                                И лишь редкая неба просинь
                                                Вдруг мелькнёт сквозь рёбра ветвей.
                                                Это осень. Да, просто осень
                                                И в природе, и в жизни моей
 
Осень. Но это было 15 лет назад. А что сейчас? Зима?
Какой то неглупый человек сказал: “Старость тоже неплохая пора жизни. Плохо только, что и она кончается”. И невольно приходят в голову такие слова:
 
                                               Уходит наше поколение -
                                               Людей, родившихся в тридцатых.
                                               Вполне нормальное явление,
                                               Наш век кончается, ребята.
 
                                               А жизнь и не заметит - что вы ей!
                                               Она идёт и нет конца ей.
                                               Планету топчут люди новые,
                                               Её по своему кромсают.
 
                                               На нас как будто бы похожие,
                                               Потомки наши дорогие,
                                               Но вижу, ясно вижу всё же я:
                                               Они - не мы, они другие.
 
                                               Другая речь, другие мнения,
                                               Другие нравы и одежды,
                                               И музыка, и развлечения,
                                               И даже беды и надежды.
 
                                               Закономерность это, может быть,
                                               Цивилизации, судьбы ли.
                                               Наверное, когда-то тоже мы
                                               Такими же “другими” были.
 
                                               Ну, что же, мы прошли дистанцию,
                                               Свой факел пронесли по свету,
                                               И здесь, вблизи конечной станции,
                                               Передадим им эстафету.
 
10 января 2001 г.
 
Толкачёв Юрий Павлович родился 24 ноября 1930 года в Москве. После окончания в 1948 году московской школы № 151 поступил на радиотехнический факультет Московского авиационного института. В начале марта 1953 года с последнего семестра пятого курса был призван в Вооружённые Силы и зачислен для доучивания на 5 курс факультета реактивного вооружения Артиллерийской инженерной академии имени Дзержинского (специализация - радиотехника).
В июне 1954 года успешно окончил академию, получив диплом с отличием и квалификацию «артиллерийского инженера-механика по специальности радиотехнические приборы» (такая формулировка в дипломе указывалась, вероятно, из соображений режима секретности, так как ни к артиллерии, ни к механике полученное образование отношения не имело). По окончании академии получил назначение на 4 Государственный Центральный полигон (Капустин Яр) старшим инженером-испытателем 3 группы 2 отдела войсковой части 15646 (Первое испытательное управление). На полигоне с 1954 по 1962 год занимался испытаниями систем радиоуправления баллистических ракет в должностях старшего инженера-испытателя, старшего офицера-испытателя.
В этот период был руководителем крупной НИР по определению влияния параметров местности на точность системы радиоуправления. Экспериментальные работы по этой НИР выполнялись в течение двух лет. Для изучения влияния различных рельефов была организована экспедиция на Урал, в составе которой был сложный наземный комплекс и авиационные средства (вертолёты и самолёты) со специальной аппаратурой.
В 1961-1962 годах, когда началась подготовка к запуску космических ракет с полигона Капустин Яр, руководил группой подготовки спутников. Готовил первые спутники для ракет 8К63С1, в том числе первый запущенный с полигона 16 марта 1962 года спутник, получивший название «Космос 1».
С 1962 по 1964 год служил в Вычислительном Центре полигона, где в должностях старшего научного сотрудника, а затем начальника лаборатории занимался монтажом и вводом в строй специализированной ЭВМ «Старт» для автоматической обработки телеметрической информации.
В 1964 году был переведен в Главное управление ракетного вооружения (ГУРВО) на должность старшего офицера Отдела измерений, а затем - Отдела систем управления в 3 Управлении (твердотопливных ракет). Занимался вопросами оснащения ракет средствами преодоления противоракетной обороны (ПРО) и создания первых образцов бортовых цифровых вычислительных машин (БЦВМ) для принципиально новых систем управления баллистических ракет. В 1969 году назначен начальником Отдела средств преодоления ПРО Управления радиоэлектронной борьбы Главного штаба Ракетных войск. Отделом были организованы разведывательные походы кораблей ВМФ в район испытаний системы ПРО США «Сейфгард» (атолл Кваджелейн) с целью получения технических данных об этой системе. Для регистрации данных была скомплектована уникальная для того времени аппаратура. На основе добытых сведений была разработана модель ПРО. Полученные результаты способствовали созданию эффективных средств преодоления ПРО для стратегических ракет, что в конечном итоге вынудило США в 1972 году подписать договор об ограничении развёртывания систем ПРО.
В 1973 году переведен в Генеральный штаб ВС СССР, где проходил службу в должностях старшего офицера, начальника группы, заместителя начальника отдела.
Участник боевых действий в Афганистане. За организацию защиты от разведки радиосетей 40-й Армии во время её боевых действий в Афганистане награждён орденом Красной Звезды. Награждён также 9-ю медалями. Почётный радист СССР. Уволен в запас в 1985 году в звании полковника.
После увольнения с 1985 по 1992 год работал в Министерстве нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности на должности заместителя начальника Главного управления специальных производств, а с 1992 по 2004 год был начальником группы мобильной спутниковой связи в ЗАО «Комбеллга». С 2004 года не работает.
 
Источник: www.specnabor1953.narod.ru