Воспоминания ветеранов - ракетчиков
о службе на пунктах радиоуправления - РУПах
 
Полковник запаса, ветеран в/ч 13973 А.А. Авсеевич
 
ПОКА МЫ ЖИВЫ - ПОМНИМ!
 
Далекий теперь уже 1957-й. Ростовское высшее артиллерийское инженерное училище. Июль месяц. Идет защита дипломных проектов выпускниками училища. Кто уже защитился, а кто ждет защиты, коротая время в курилке первого учебного корпуса. Подходит полковник Михаил Григорьевич Григорьев, в то время первый заместитель начальника училища. Присутствующие дружно встают,
приветствуя полковника. Перед этим его длительное время не было в училище. Поздоровавшись с нами, обращается: «Ну что, ребята, кто поедет служить ко мне?» Естественный вопрос: «Куда?»  «Средняя полоса Европейской части, 21 час от Москвы, река, в реке форель и хариус, через реку мост, на мосту девушки с цветами». Все оказалось правдой, только девушки с цветами  шуткой.
 
Закончилась защита дипломных проектов. На мандатной комиссии по распределению выпускников объявляется решение: «Назначаетесь в распоряжение полковника М.Г. Григорьева». Всего из выпуска Ростовского училища 1957 г. в в/ч 13991 было назначено около 20 молодых офицеров, в том числе: А.Н. Алентьев, Ю.К. Василевский, В.П. Григоренко, П.И. Егоров, Л.Л. Ищенко,
Б.С. Каныгин, А.И. Козлов, Е. Кузьмин, А.Д. Луцкий, В. Меламедов, Е. Олеярник, В. Романов, А.А. Румянцев, Н.С. Пряхин, В.С. Тютин, В.И. Швадрин, Л.А. Шаплыко, Э.П. Шашкин.
 
После мандатной комиссии собрал нас полковник М.Г. Григорьев и сообщил, что он убывает на место постоянной дислокации объекта, а мы направляемся на один из полигонов, примерно на один год, для изучения и освоения новой техники.
 
Так большинство из нас 9 октября 1957 г. впервые ступили на землю станции Тюра-Там Кзыл-Ординской области и поступили в распоряжение полковника Б.Г. Ханина. За начальника штаба был
полковник И.П. Филатов. Подразделение наше именовалось в/ч 11284-Х. В это время шло комплектование основных боевых подразделений личным составом, поступавшим из ракетных частей и призыва молодых солдат 1957 г. Офицеры тоже прибывали из ракетных бригад, из Капьярского полигона и некоторых военно-учебных заведений. Среди них: подполковники Н.Н. Романов, Б.В.
Уткин, майоры В.А. Лебедев, ГЛ. Анисенко, В.Г. Горохов, капитаны П.В. Богодаев, А. Шарончиков, старшие лейтенанты Е.Я. Яковлев, В.И. Лопатков и другие.
 
Были сформированы и проходили обучение подразделения (группы) по специализации: стартовая, техническая и радиоуправления, которые впоследствии стали основой боевых подразделений в/ч 13973 и войсковых частей  пунктов радиоуправления.
 
Личный состав размещался в больших землянках на площадке № 2 (ныне Гагаринской) в/ч 11284.
Офицеры жили в так называемой гостинице № 10 (сборочно-щитовое здание) и в общежитии (называли его тогда «Казанским вокзалом») площадки № 10 (Ленинск), и в вагонах площадки № 2.
 
Осенью 1957 г. с офицерами в/ч 11284 были проведены сборы по ознакомлению с ракетной техникой, которую нам предстояло осваивать. А в декабре того же года большинство офицеров основных специальностей были командированы на длительный срок в конструкторские и научно-исследовательские институты-разработчики ракетной техники для углубленного изучения техники, которую предстояло эксплуатировать. В том же месяце личный состав группы радиоуправления был
прикомандирован к частям радиоуправления в/ч 11284, главному и зеркальным пунктам радиоуправления, дислоцированным в районах Тартугая, Тугуза и Иргиза Кзыл-Ординской области.
 
Возвратившись летом 1958 г. из командировки в КБ и НИИ, получив там глубокие знания по ракетной технике, офицеры вплотную приступили к ее практическому освоению и обучению личного состава боевых расчетов.
 
Офицеры и солдаты нашего соединения включались в состав боевых расчетов в/ч 11284 вначале стажерами, а затем многие и основными номерами боевых расчетов. Летом 1958 г. началось формирование первых основных боевых частей и соединения:
 
в/ч 13973  командир полковник Г.К. Михеев;
 
в/ч 14117 (главный пункт радиоуправления)  командир подполковник Б.В. Уткин, с 1959 г.  майор В.И. Шабаров;
 
в/ч 14162 (зеркальный пункт радиоуправления)  командир майор Н.С. Евдокимов;
 
в/часть (зеркальный пункт радиоуправления)  командир майор А. Лунев.
В 1958 г. на укомплектование частей прибыло большое количество офицеров  выпускников военно-морских и авиационных училищ, а также других военно-учебных заведений. А вообще, пожалуй, трудно назвать род войск, откуда бы ни прибывали офицеры на укомплектование частей соединения. И всех надо было обучить. Техника для всех была новой, ни в одном учебном заведении, ни в одной ракетной части, за исключением полигона Тюра-Там, о ней ничего не знали. Использовались все возможные формы обучения, но основной формой было индивидуальное, самостоятельное изучение техники.
 
Трудностей при формировании частей было множество: бытовые, жилищные, чисто технические, оторванность семейных офицеров от их семей. Моряки грустили по флоту, сожалея, что их
оторвали от него. Немногим из них удалось возвратиться на флот, а многие распоряжением Главного маршала артиллерии М.И. Неделина были зачислены слушателями заочного факультета Ростовского училища.
 
Продолжалось освоение личным составом боевой техники,сколачивание боевых расчетов в войсковых частях. В 1959 г. боевые расчеты соединения в составе в/ч 13973 и частей радиоуправления
были допущены к самостоятельной работе и 30 июля успешно (с отличной оценкой) провели первый пуск учебно-боевой ракеты 8К71, получив тем самым допуск к несению боевого дежурства. В
августе 1959 г. первые боевые части соединения прибыли в район постоянной дислокации:
 
в/ч 13973  Плесецкий район Архангельской области;
 
в/ч 14117 (Главный ПРУ)  Пудожский район Карелии;
 
Зеркальные ПРУ  Пинежский и Каргопольский районы Архангельской области.
 
К этому времени завершались строительно-монтажные работы по созданию стартового и технического комплексов 1-й площадки (в/ч 13973) и пунктов радиоуправления. Мне довелось проходить службу в этот период времени на главном пункте радиоуправления (в/ч 14117). По прибытии части на постоянное место дислокации началась напряженная работа боевых расчетов части совместно с представителями промышленности по развертыванию ПРУ, проведению автономных и комплексных испытаний, которые продолжались до конца 1959 г. А в начале 1960 г. ракетный комплекс ракеты 8К71 в составе первой установки и пунктов радиоуправления приступил к несению боевого дежурства.
О трудностях в этот период думать было некогда. А их было предостаточно. И прежде всего удаленность от центров снабжения и абсолютное бездорожье. До города Пудож добраться в весеннюю и осеннюю пору можно было только на АТТ или ГТС. А от Пудожа до железной дороги  теплоходом (летом) или самолетом АН-2 (зимой) до Петрозаводска. Бездорожьем обусловливались трудности снабжения, прежде всего продовольствием офицерских семей. Отсутствовало водоснабжение, устойчивое энергоснабжение. Зачастую офицер до поздней ночи был занят на технической зоне, а придя со службы, вынужден был идти в лес добывать дрова. Однако личный состав, в отличие от в/ч 13973, в палатках не жил, а сразу был размещен в сборно-щитовые казармы.
 
Базовые (разнесенные) пункты радиоуправления несли боевое дежурство, пока на вооружении находилась ракета 8К71. К 1961 г. была усовершенствована система радиоуправления ракеты
с использованием пристартовых ПРУ, которые были введены вэксплуатацию в конце 1961 г. Ракета с новой системой радиоуправления стала носить индекс 8К74. Большинство офицеров-специалистов со старых пунктов радиоуправления были переведены в в/ч 13973,14003 и 14056 на вновь созданные пристартовые ПРУ, а автор этих воспоминаний принял электроогневую команду в стартовой группе в/ч 13973. За время несения боевого дежурства боевые расчеты в/ч 13973, 14056 и 14003 выезжали на полигон в г. Ленинск для проверки их боеготовности пусками ракет в 1961 и в 1964 гг.
 
Готовились к пускам очень ответственно, как к выполнению настоящей боевой задачи. Предварительно офицерами службы ракетного вооружения в/ч 13991 тщательно проверялась специальная подготовка каждого номера боевого расчета. И, как правило, комиссия в/ч 11284 отмечала высокую степень готовности наших боевых расчетов, что подтверждалось отличными пусками.
В 1964 г. в/ч 13973 вошла в состав 2-го испытательного управления. В начале 1965 г. она была снята с боевого дежурства, и в марте начата реконструкция (переоборудование) стартового и технического комплексов для обеспечения запусков космических аппаратов военного и народнохозяйственного назначения. Вместе с представителями конструкторских бюро и монтажных организаций в работах по переоборудованию и наладке агрегатов и систем активно участвовали личный состав подразделений части и инженеры-испытатели 2-го управления, что способствовало освоению новой техники и подготовке ее к грамотной эксплуатации.
 
С позиций сегодняшнего дня невозможно без ностальгии, в самом лучшем понимании, без восхищения не вспомнить ту высочайшую степень организации при проведении первой реконструкции комплексов по всем без исключения направлениям: заказы, поставка оборудования, монтажной и рабочей документации, слаженная работа строителей, монтажных организаций, представителей конструкторских бюро и заводов-изготовителей, боевых расчетов части. В результате колоссальный объем работ был выполнен в кратчайшие сроки. 19 марта 1965 г. монтажники приступили к демонтажу старых ферм обслуживания 8Т019 и других агрегатов, а 14 декабря того же года с прошедшего реконструкцию СК-1 был произведен первый (контрольный) пробный пуск ракеты 8К74.
17 марта 1966 г. с полигона был осуществлен первый запуск искусственного спутника Земли «Космос-112».
 
После реконструкции ТК и СК в/ч 13973 до 1968 г., наряду с подготовкой и проведением запусков КА различного назначения, несла боевое дежурство с готовностью в одни сутки, имея на вооружении боевую ракету 8К74.
 
Александр Алексеевич Авсеевич, полковник в отставке, родился 20 сентября 1934 года, в Верейском районе Московской области. Окончив 7 классов, поступил в 1950 г. в Первое артиллерийское подготовительное училище, по окончании которого в 1953 г. был направлен на учебу в Ростовское высшее артиллерийское инженерное училище. По окончании училища назначен в 1957 г. в в/ч 13991.
Службу на космодроме «Плесецк» проходил в должностях начальника отделения и начальника команды в/ч 14117 (главный пункт радиоуправления, г. Пудож Карельской АССР), начальника команды, заместителя начальника стартовой группы по ИРС, начальника стартовой группы в/ч 13973, заместителя командира в/ч 14056, командира в/ч 13973 (июнь 1970  июль 1976 гг.), начальника испытательного отдела 2-го испытательного управления (в/ч 07376) 53 НИИП (в/ч 13991). Воинскую службу на космодроме закончил в августе 1985 г.
 
Источник: www.plesetsk-info.ru
 
Полковник Иван Андрианович Пругло
 
ЭПИЗОДЫ
 
В начале 60-х годов я командовал войсковой частью, которая занималась отработкой системы полётом баллистических ракет. Часть подчинялась Плесецкому полигону, но базировалась на второй площадке на Байконуре, так как в Плесецке еще велось строительство объектов. Здесь мы несли боевое дежурство и участвовали в запусках ракет. В то время существовало две системы радиоуправления. Первая система - выносные пункты радиоуправления (РУП). На Байконуре были два выносных РУПа - Тугуз и Туртугай, и стрельба велась в створ между ними.
 
В Плесецке каждому главному РУПу делали два зеркальных выносных, что обеспечивало больше число азимутов стрельбы. Система выносных РУПов была очень громоздкой, неудобной и ненадежной. Чтобы подготовить боевой пуск - нужно иметь связь с пунктами РУП, и для надёжной связи у меня была ВЧ, радиостанция большой мощности, такая как у Генерального Штаба в годы войны с командующими фронтами. Еще была большая станция РБМ -13 (или РБМ-14).
 
Всё это должно функционировать безукоризненно - связь с РУПов со стартовым комплексом, связь между пунктами радиоуправления, обратная связь. Иметь такую громоздкую систему управления для боевой ракеты - чепуха. Пожалуй, это выполнимо для испытательного полигона, чтобы пустить на Камчатку испытательную ракету, но для использования в боевых условиях не годилось.
 
Недостатки системы РУП все понимали, поэтому Королёв и Рязанский создали пристартовую систему радиоуправления, опытный образец её разместили на 52-й площадке космодрома Байконур, и мы занимались её испытаниями. Мы отработали пристартовый РУП и отработали фазово-метрическую систему для всех ракет РВСН. 15 лет все полки были на дежурстве с отработанной системой. В конце 1960 года начинаются запуски кораблей-спутников, мы работаем по ним, проводя измерения и выдавая команды.
 
Помимо участия в запусках, нас поставили на боевое дежурство вместе с полком на 31-й площадке. В начале апреля наша часть была передислоцирована в Плесецк. Командование Байконура старалось добиться, чтобы часть оставили до пуска Гагарина, но начальник северного полигона Григорьев Михаил Григорьевич забрасывал телеграммами штаб РВСН, что без моей части он не может встать на боевое дежурство. Генеральный Штаб, вместо того чтобы разобраться, нужна ли Григорьеву наша часть, так как у него стартовые комплексы ещё не были готовы, дал команду нас срочно передислоцировать.
 
7 апреля, по решению ГШ, часть погрузилась в вагоны и отправилась на север. Когда мы прибыли в Плесецк, РУПы еще только строились, работать и учиться было не на чем. На Байконуре боевое дежурство вместо нас стал нести 13-й отдел управления и группа войсковой части 25741, которой командовал Нестеренко Василий Иванович.
 
При запуске Гагарина у РУПов была проблема: пуск обеспечивали Тугуз и Туртугай, старт прошёл хорошо. Вдруг доклад: в Туртугае остановились пеленгаторы. Стали разбираться. В результате, как оказалось, орбита "Востока" получилась выше - команда системой РУП на выключение двигателей не была выдана в нужное время. Двигатель отключился позже, по команде системы бортовой автоматики. Когда "Восток" запускали, орбиту специально рассчитывали так, чтобы в случае сбоя АСУ, корабль затормозился об атмосферу и приземлился через несколько суток полета. Получилось же, что корабль был выведен на более высокую орбиту, и если бы АСУ не сработала и не выдала команду на торможение, то Гагарину пришлось бы находиться в космосе суток 14 - 15.
 
К счастью, всё прошло благополучно, тормозной импульс был выдан вовремя и Гагарин удачно приземлился.
 
29 октября 2001 года перестало биться сердце этого замечательного, беспокойного человека -  Ивана Андриановича Пругло. Для всех байконурцев он был и остался знаменитым "батькой Пругло", о котором на космодроме до сих пор ходят легенды.Ему довелось стоять у истоков создания РВСН, формировать и служить в первых частях радиоуправления, в войсковой части 25741 на второй площадке, потом на северном полигоне. В середине 60-х годов Ивана Андириановича возвращают на Байконур, где он формирует "протоновскую" часть. Трижды за время своей армейской службы И.А.Пругло производил формирование войсковых частей - с первого колышка, с первой палатки.
Он был примером для друзей и подчинённых. Примером оптимистичного отношения к жизни, примером активной жизненной позиции, примером беззаветной работы.
 
Источник: www.kosmodrom.nm.ru
 
 
Полковник Толкачёв Юрий Павлович
 
ЧТО БЫЛО - ТО БЫЛО
 
- Какой твой любимый город?
- Кап. Яр.
- А какая твоя любимая песня?
- “Прощай любимый город.”
 
Кап. Ярская шутка
Когда мне предложили написать воспоминания о спецнаборе, о Кап. Яре, о себе, для сборника, который намереваются выпустить мои коллеги по спецнабору, я поначалу отнесся к этой идее скептически. Кто издаст такую книгу! И, самое главное, кто будет ее читать, кому это будет интересно! Когда пишут мемуары известные артисты, знаменитые учёные, писатели, политики, военноначальники - это многим интересно. Они общались с другими, такими же известными всей стране людьми, могут много рассказать о каких то малоизвестных фактах, случаях, эпизодах из своей жизни и жизни других знаменитостей. А мы…
 
Конечно, мы, волею судьбы, были причастны к зарождению и развитию реальной ракетной техники, началу освоения космоса. При этом мы тоже немало общались с людьми, которых, мне кажется, справедливо называть великими. Ведь конструкторы ракетной техники шли буквально в неведомое. Делали такое, что хотя теоретически и было обосновано, но практически даже трудно было себе представить. Но в то время они были засекречены и мало кому известны. А сейчас, много лет спустя, хотя имена их стали известны, перестали быть секретными ракеты той поры, но кому это все интересно! По-моему, любителей покопаться “в пыли веков” очень мало. Кто, например, интересуется зарождением автомобилестроения, людьми, которые создавали и испытывали первые машины, читает книги о том как продирались через неизвестное, радовались находкам и страдали от неудач первые конструкторы автотехники. А ведь автомобиль изменил жизнь людей не меньше, чем ракета (по крайней мере до сегодняшнего дня).
 
К тому же роль каждого из нас в масштабах этого гигантского дела, в котором участвовали многие десятки, даже наверное сотни тысяч людей, была относительно мизерной. Я не принадлежу к числу современных “бонапартистов” - сторонников Сталина, но его многократно обруганные слова о “винтиках” по-моему вполне подходящий образ применительно к этому делу, да и вообще к крупной общественно разделенной работе. Если, конечно, понимать под этим разделение труда, а не отношение к человеку, как к бездушной детали: вышла из строя или не понравилась - выбросил, заменил другой, и ничего не изменилось. И нет никакого дела до чувств этой “детали”, её жизни, судьбы.
 
С точки зрения выполняемых нами задач мы были именно “винтиками”. Это, конечно, совсем не значит что наша роль была ничтожной. Как и настоящая машина может хорошо работать только если все её детали работают безукоризненно, так и в такой работе успех - это результат отличной работы каждого участника. А сбои в работе этого самого “винтика” могут приводить к тяжёлым последствиям для всей “машины”. К сожалению это иногда проявлялось и в истории ракетной техники в виде аварий и катастроф с гибелью многих десятков людей.
 
Относительная узость задач, которые решал каждый из нас, не принадлежащих к числу крупных военных или гражданских руководителей, не позволит возможному читателю получить из таких как мои воспоминаний масштабную картину истории создания и развития ракетной и космической техники. Если, конечно, не переписать кучу сведений из мемуаров этих руководителей и других источников. Только зачем? Лучше уж читателю обратиться к первоисточникам. Так, вероятно, сведения о какой то крупной стратегической операции можно получить только от высшего командного состава, который её планировал и проводил, но не от рядового солдата, участника сражений.
 
Но, с другой стороны, и воспоминания этого солдата могут быть по-своему тоже интересны кому то. Прежде всего тому, кого интересуют не только исторические события, но и судьбы людей, которые в них участвовали.
 
Кроме того, я подумал, что если даже это мало кому будет интересно читать, то по крайней мере это интересно писать! Ведь как бы заново проживаешь самый замечательный период своей жизни. Вот и решил я попробовать что-то написать.
 
Заранее прошу прощения у возможного читателя за то, что в моих записках не будет строгой хронологии, буду рассказывать так, как это вспоминается. Так легче писать, да и интереснее, как мне кажется, читать. Кроме того, мне не хочется излагать все в классическом стиле мемуаров, где все, главным образом, посвящено общественно значимым событиям. То есть, в данном случае, более или менее детально рассказывать о ракетной технике, этапах испытаний, постановлениях правительства, решениях ВПК и т. д. Об этом существует немало различной литературы, от документальных архивов до мемуаров руководителей различного ранга. Мне интереснее рассказывать о том, как все это воспринималось и переживалось обычным человеком, волею судьбы оказавшемся в этом спецнаборе и ставшем инженером испытателем первых образцов ракетной техники.
 
Спецнабор! О нем, наверное, можно рассказывать бесконечно. Может быть я слишком субъективно оцениваю, но я думаю, что первый советский ракетный полигон Капустин Яр, таким, каким его знали Ракетные войска - высококвалифицированной авторитетной организацией, на основе которой создавались потом два других полигона, - сделал спецнабор.
 
Да, были конечно и до нас на полигоне грамотные, умные офицеры, о них уже упоминали в своих воспоминаниях мои “соратники” по спецнабору. Но только спецнабор привел на полигон массовое количество молодых, умных энергичных, прекрасно образованных инженеров. Ведь что такое спецнабор. Из лучших технических ВУЗов страны с последних курсов были взяты наиболее хорошо подготовленные ребята. Потом нас еще чуть больше года доучивали в академии. Поэтому на полигон пришли прекрасные специалисты со свежими знаниями, хорошо изучившие новейшие достижения науки и техники. Наверное, это особенно заметно было у радистов. Радиоэлектроника в те годы развивалась так стремительно, что знания, полученные в ВУЗах несколько лет назад быстро устаревали.
 
И еще вот что очень важно. Хоть у нас в дипломах записано “Военная артиллерийская инженерная академия им. Дзержинского” на самом деле мы были людьми с гражданским образованием. Проучившись 5 лет в институте, а потом год в Академии, я увидел принципиальную разницу в этих видах образования. Институт готовил разработчиков, то есть нам давали глубокие теоретические знания, все возможные технические, схемные решения, даже перспективные, и их сравнительный анализ. В академии же готовили эксплуатационников. Подход совсем другой. Сделано так то. Знать твердо, чтобы работать на данном оборудовании уверенно, без ошибок. А вот почему сделано именно так, возможны ли другие технические решения - это уже за рамками. Поэтому нам, как инженерам-испытателям, было гораздо легче говорить с инженерами КБ и заводов (“промышленниками” - как их называли на полигоне). Мы были такими же, говорили с ними на одном языке. А поскольку, как я уже говорил, отобрали из институтов совсем не худших, мы могли говорить с ними на равных. И поэтому, как мне кажется, наш вклад в развитие ракетной техники, доведение ее до того высочайшего уровня, которым потом много лет гордилась страна, был очень значительным.
 
Но была у этой медали и обратная сторона. Гражданским у нас было не только образование, но и весь дух. Мы были прекрасными специалистами, но не прекрасными офицерами. Это не значит, что мы были недисциплинированными разгильдяями, вовсе нет (хотя были среди нас отдельные личности). В основной массе все мы вполне добросовестно соблюдали все атрибуты военной службы. Но в душе… Нам претили все эти армейские уставные слова, построения, форма, от которой, как от неприятной шкуры, мы немедленно и с громадным облегчением освобождались придя домой. Мне кажется эти настроения, даже не настроения, а душевное состояние хорошо отразилось в письме в стихах, которое по “поручению трудящихся” я написал в ответ на письмо Краскиных в Тюра-Там (сейчас более известный как полигон Байконур, хотя Байконур - это издержки глупого засекречивания той поры). Володя Краскин, мой однокурсник по академии, один из нас, из нашего студенческого братства, вместе со своей женой с редким именем - Хиония (в нашем просторечии - Хишка) - уехал на полигон Тюра-Там. Как формировался состав группы направляемой из Кап. Яра в Тюра-Там я, может быть, расскажу позднее. После нескольких лет службы на новом полигоне Краскины, которым, видимо, очень нехватало оставшихся в Кап. Яре друзей, прислали нам письмо в стихах о своей жизни там. Сочиненное мной ответное письмо начиналось так:
 
Здорово, Краскины! Привет!
Письмо мы ваше обсудили
И рады, что за столько лет
Вы пыл души не остудили.
 
Чтоб не ударить в грязь лицом
(ведь бережём мы честь мундира)
И мы вам о себе споём
На ржавых струнах пыльной лиры.
 
Мы тоже любим вспоминать
Те, всем нам памятные годы,
Когда пришлось нам променять
Студенческой поры свободу
 
На “слушаюсь!”, на сапоги,
Ремни, какие только можно,
На “здравия желаю!” и
На Асидола запах тошный.
 
Но тщетен труд был интендантский
И командиров всех мастей -
Мы были в шкуре лейтенантской
Студенты до мозга костей.
 
Мы вместе жили здесь в глуши,
Свои порядки насаждали,
А в самой глубине души
Пожалуй, все чего то ждали.
 
Но пронеслись за годом год,
Как путевые перегоны,
И звёзд весёлый хоровод
Усеял блеклые погоны,
 
На них по-прежнему просвет,
А в жизни, что-то нет и нет…
Или другой вопль души, уже не мой, а одного из наших - Шурки (как мы его тогда называли) Ваулина. Он сочинил такое, быстро ставшее среди нас популярным стихотворение:
 
Я буду служить
И отлично даже,
Я выверну себя наизнанку.
Но пусть мне сначала Жуков лично скажет:
Прослужишь 5 лет и иди в гражданку.
 
Жуков тогда был Минстром обороны.
 
Надо, наверное, сказать несколько слов о себе - кто я такой, откуда, собственно, взялся и как попал в этот самый спецнабор.
Родился я в Москве в 1930 году. До войны успел закончить три класса. Когда начались первые бомбежки Москвы, я с матерью уехал в эвакуацию на Урал. В начале1943 года мы вернулись, успев еще застать последние воздушные тревоги.
В пятом классе “заразился” радиолюбительством от своего товарища по школе Аркашки Гердова по кличке “Элемент Аркаше” (по аналогии с элементом Лекланше). До сих пор помню как я нес домой как величайшее сокровище подаренные им две радиолампы СО-118, красивые, зеркальные, мне они казались почти волшебными. На них я потом собрал свой первый в жизни радиоприемник. Мне это было чрезвычайно интересно. Может быть еще потому, что приемник был в то время экзотикой. Ведь когда началась война, все приемники у населения реквизировали (видимо, чтобы не могли слушать вражескую пропаганду).
 
Надо сказать, что эта “зараза” осталась у меня надолго, практически, на всю жизнь. Поэтому, когда я кончал школу, у меня не было вопроса - кем быть. Я хотел быть только радиоинженером. Вот, другое дело, в какой институт поступать - это надо было решить.
 
Сначала я собирался в институт связи. Но потом, когда в школу стали приезжать представители разных институтов и агитировать за поступление в свой институт, получилось так. Приехал однажды представитель Московского института инженеров связи. Это был преподаватель, хмурый, неприятный, недобрый. Ребята (в ту пору было раздельное обучение), как всегда на таких встречах, были немножко возбуждены, шумели. Он делал какие то грубые замечания по нашему поведению. Словом, произвел очень неприятное впечатление. А потом, однажды, пришел к нам из Московского авиационного института (МАИ), расположенного неподалеку от нашей школы, студент старшекурсник. Веселый парень со значком спортклуба МАИ. Живо и интересно рассказал нам об институте, разных сторонах его жизни. Пригласил на день открытых дверей. После этого визита, а, особенно после дня открытых дверей, у меня уже колебаний не было - только радиотехнический факультет МАИ.
Конечно, надо было еще поступить. Ведь в такие ВУЗы был приличный конкурс. Правда, в глубине души я надеялся получить медаль, с которой поступление происходило вне конкурса. Ведь учился я неплохо - в основном у меня были пятерки, иногда четверки. Экзамены обычно сдавал на 5. А ведь в аттестат зрелости шли только результаты экзаменов и, соответственно, они же определяли кто получит медаль. К тому же, тогда фактически все определяло сочинение по литературе, по которому нужно было обязательно иметь пятерку, а по другим предметам для получения серебряной медали можно было иметь до четырех четверок. А у меня то по сочинениям всегда были пятерки - ошибок не делал, был начитан.
 
Однако, мои надежды не оправдались. Дело в том, что наша школа, наш класс незадолго до этого “прославились”. Ребята у нас были талантливые, выпускали свой, конечно рукописный, журнал. Об этом как то стало известно и, как “модно” было в то время (эпоха Сталина), делу придали идеологическую окраску, надо сказать, абсолютно на пустом месте. Никакой идеологии там и близко не было - просто свой, может быть только нам понятный юмор. Но, однако… Поэтому, когда в РОНО представили полтора десятка сочинений из нашего класса (а все пятерочные сочинения утверждались РОНО), нашему директору сказали: “Вы что, с ума сошли! Максимум одно-два. Режьте сами, а то мы все зарежем”. Ну, к сочинению то всегда придраться можно, это ведь не математика. “Недостаточно раскрыта тема” - и все. Поди оспорь! Так и я получил четверку, а с ней и лишился медали, несмотря на остальные пятерки.
 
Было, конечно, обидно, но с точки зрения поступления в институт поправимо. Пришлось сдавать приемные экзамены, но, в общем то, я был довольно уверен, что конкурс пройду. Правда, эта уверенность меня чуть не погубила. Когда после экзамена по математике из потока поступающих в 250 человек осталось только 87, я посчитал, что все уже позади. Мы знали , что в предыдущем году набор на наш факультет был 200 человек, а нас осталось 87. Недобор! И к оставшимся экзаменам я готовился очень небрежно и недобирал баллы, которые вполне мог набрать. В результате по 6 экзаменам я набрал 24 балла. И вдруг оказалось, что сдает еще второй поток, и, кроме того, набор в этом году вдвое меньше. Вот тут я “завибрировал”. Клял себя за небрежность, но было поздно. К счастью оказалось, что и моих 24 баллов достаточно для поступления. Как я потом заметил, в МАИ вообще была такая политика - безжалостно резали на приемных экзаменах, занижали оценки, но и проходной балл был ниже, чем в других институтах, хотя конкурс даже выше. Многие мои знакомые, не прошедшие в МАИ, потом поступали в другие институты и набирали гораздо больше баллов.
 
Итак, я - студент. Это были прекрасные годы жизни. Я, как и большинство моих однокурсников, буквально жил в институте. Приходил туда рано утром и уходил поздно вечером домой, только поспать. Лекции, групповые занятия, лабораторки, задания, чертежка, читалка, спортивная секция, соревнования, клуб МАИ, телевизионный кружок, коллективная радиостанция - всего не перечислишь! Жизнь кипела, а кругом друзья, замечательные ребята (преимущественно ребята - девчонок на курсе из 100 человек было примерно 10), с которыми всегда интересно и весело.
 
И вот эта то прекрасная жизнь была грубо оборвана спецнабором, правда, когда она и так заканчивалась - на последнем семестре.
 
Когда я возвращаюсь мыслями к тому, как переломилась тогда моя судьба, я всегда вспоминаю Вениамина Каверина. В моей любимой когда то книге - “Два капитана” он хорошо сказал о роли случайности в жизни человека. Не помню дословно, но примерно так, что иногда достаточно пройти не по этой улице, а по параллельной, и вся твоя жизнь пойдет другим путем. В моей жизни это очень ярко проявилось несколько раз.
 
В зимние каникулы перед последним семестром, в январе 1953 года, я собирался ехать в институтский спортлагерь. Но потом почему то, сейчас уже не помню почему, передумал и остался дома. Через несколько дней вдруг раздался телефонный звонок. Звонила секретарша деканата Лида. Она спросила: “Ты, наверное, удивлен, что я звоню?” Я действительно был удивлен, но не очень - мало ли что понадобилось деканату. Но тут она сказала: “Тебя вызывает ректор института”. Вот тут уж я действительно был удивлен. Ректор такого огромного института как МАИ! Да я и видел то его за пять лет раза два и то издали, и вдруг он меня вызывает! Зачем? Я не мог придумать ни одной разумной гипотезы, но, как то интуитивно, не ждал от этого вызова ничего хорошего.
 
Пришел в назначенное время и оказалось, что вызвали не только меня, но и еще полтора десятка человек с нашего курса. Стало немного полегче. Быстро выяснилось, что приехала какая то высокая комиссия, якобы Центрального комитета партии, и будут предлагать нам военную службу. Помню свой разговор с этой комиссией. Мне предложили стать военным инженером. Я сказал, что не хочу.
-Почему?
-Потому, что я хочу быть разработчиком. Я с пятого класса занимаюсь радиолюбительством и хочу заниматься созданием аппаратуры, а не эксплуатацией.
-Ну и что же, вы можете и в армии заниматься разработкой.
 
В это я, конечно, не поверил и сказал, что я все равно не хочу. Мне сказали, что учтут мое мнение, но попросили все же заполнить анкету. От этого я не мог отказаться - институт то режимный. Заполнил и в смутном состоянии духа ушел домой.
Начался последний семестр. Мы, полтора десятка ребят, побывавших на этой комиссии, пребывали в изрядном смятении. Мы ведь прекрасно понимали, что в нашей стране никто не будет считаться с нашим желанием или нежеланием. Поэтому повис вопрос - призовут нас или оставят в покое. Конечно, ясно было, что просто так это не кончится, но вполне вероятно было, что возьмут не всех. Но кого! Поэтому, когда все наши однокурсники уже закрутились в обычной учебной кутерьме - задания, проекты - мы ничего не делали, у нас было “чемоданное” настроение. Кстати, за это время выяснилась любопытная деталь. Когда Лида обзванивала облюбованных комиссией ребят, то если кого то не оказывалось в Москве - его кандидатура отбрасывалась и выбирался кто-то другой! Вот тут я много раз клял себя: “ну почему я не поехал в спортлагерь!” И в первый (но не в последний) раз вспомнил Каверина. Правда теперь, по прошествии стольких лет, я об этом не жалею. Жизнь, как и история, не терпит сослагательного наклонения. Если бы, да кабы. Неизвестно, как сложилась бы жизнь в другом варианте, но о прожитых годах жалеть я не могу.
 
Прошел почти месяц, и вдруг, в конце февраля примерно пяти из нас вручили повестки. Они ушли и пропали. Дня через два еще пятерых. Меня не трогали и у меня появилась надежда, что с моим отказом все же посчитались. Я решил, что пора браться за учебу, надо было наверстывать упущенное. Я взял на кафедре задание на обязательную НИР и сидел на лекции, просматривая его. Вдруг открылась дверь в аудиторию и та же секретарша деканата поманила меня пальчиком. Я вышел и она вручила мне повестку.
 
У меня еще сохранялась дурацкая надежда, что в военкомате я сумею убедить что это ошибка, ведь мне обещали учесть мое мнение. Приехал в военкомат. Меня принял какой то майор. Я подал ему повестку и начал говорить о том, что комиссия обещала учесть…
-Подождите, подождите, - перебил он меня, - Вы Толкачёв?
-Да, я.
-Дайте ваш паспорт.
 
Я протянул ему паспорт. Он прочитал мою фамилию, потом надорвал паспорт почти пополам и нанизал его на спицу, вроде той, на которую в магазине нанизывают чеки (по крайней мере нанизывали в то время). И я как то сразу понял, что все мои жалкие попытки сопротивляться бесполезны. (Забавно, что много лет спустя в моем личном деле я обнаружил запись: “Добровольно вступил в ряды Вооруженных Сил”).
 
Через несколько минут я уже направлялся по указанному во врученном мне предписании адресу: Китайский проезд 9/5. Адресу тогда незнакомому, а потом ставшему таким привычным.
 
В академии меня направили в комнату общежития № 22. Большая комната, где разместились 100 человек, весь курс, радистов. Первое отделение - москвичи, в основном из МАИ и несколько человек из МЭИ, второе отделение - ЛИАП, третье и четвертое - другие институты. Попавшие раньше меня мои друзья встретили меня радостно. Так же мы встретили через пару дней последних наших “новобранцев” маевцев. Почему нас забирали такими “квантами” - не знаю, но догадываюсь, что по мере того, как соответствующие “органы” проводили проверку. Последним из МАИ прибыл мой сокурсник Валерий Зинин, прекрасный радиолюбитель, впоследствии выдающийся (без преувеличения) инженер, человек с очень трудной, даже трагической судьбой, сложившейся так “благодаря” его инженерному таланту и кристальной, просто таки патологической честности, которые оказались несовместимы с существующей административно - бюрократической системой. Но его судьба выходит за рамки этого повествования, тем более, что он после академии попал не в ракетные войска, а в ПВО.
 
Так началась моя военная служба.
 
Впрочем, нет. Началась она значительно раньше.
 
В институте из нас готовили офицеров запаса. В конце обучения мы сдавали Государственные. экзамены и получали звания техник-лейтенантов запаса (поэтому и в академии мы сразу оказались в этом звании, только уже без приставки “запаса”). А до этого в ходе военного обучения мы дважды выезжали в военные лагеря - после второго и после четвертого курсов. После четвертого мы были уже “военными интеллигентами” - без 5 минут лейтенанты, мы проходили стажировку в должностях инженера полка по радио, в авиационном полку в маленьком городке Пружаны в Западной Белоруссии. А вот после второго курса, там же в Западной Белоруссии, в городишке Лунинец, мы были пехотой. Как нам “давали прикурить” еще с войны служившие сержанты - это отдельная песня. Мы, правда тоже в долгу не оставались. Но речь не о том.
 
Однажды был такой эпизод. Мы изучали тему “Взвод в обороне”. Мне и еще десятку, или чуть побольше, ребят повезло - нас направили обозначать наступающего противника. И, пока обливаясь потом, наши друзья окапывались и слушали лекцию командира роты, мы блаженно бездельничали метрах в 200 от них на опушке леса. После войны прошло не так уж много времени, и еще много всякого военного хлама валялось там, где прошла война. Мы нашли пару немецких касок и кому то пришла в голову “светлая идея” - изобразить наступление пьяных немцев. Надели каски, нацепили на себя всевозможной бутафории, которую только подсказало наше воображение исходя из окружающих возможностей и, главное, соорудили танк из живых тел и найденного неподалеку какого то бака. И когда командир роты крикнул нам, чтобы мы наступали, мы, по-моему довольно живописно, распевая во всю глотку пьяными голосами песню (почему то “Барон фон дер пшик”) двинулись в атаку. Ребята в обороне нам еще подыграли: один выполз навстречу танку и бросил под него связку гранат (учебных, конечно). “Танк” картинно прокрутился вокруг “гусеницы” и рухнул. Мы веселились от души. Ожидали, правда, что нас накажут за то, что мы превратили серьезные занятия в комедию. А наказывали нас на тех лагсборах очень часто. Но неожиданно командиру роты этот цирк понравился и нам (наступающим) всем объявили благодарность.
 
Вот тут впору еще раз (и тоже не в последний) вспомнить Каверина. Много лет спустя, когда вся моя жизнь была сломана призывом на военную службу я часто думал, пытался понять - по какому же принципу отбирала нас в институте комиссия. Как я уже говорил, в основном, были отобраны ребята, которые хорошо учились. Но было и несколько троечников. Большинство ребят были спортивными, физически развитыми, но были и “слабаки”. С нашего курса взяли, в основном, москвичей. Но были и иногородние ребята, которые жили в общежитии. Словом, я долго не мог выявить какой-нибудь закономерности. И только потом, когда я уже как то врос в военную службу, постиг ее нехитрые законы, я понял, что отбор велся по туповатому армейскому принципу - брали тех, у кого были хорошие военные характеристики (написанные по результатам лагсборов) и в первую очередь тех, у кого были благодарности. Вот так мне и аукнулся “Барон фон дер пшик”!
 
Из первых дней в академии мне мало что запомнилось. До принесения присяги нас посадили на карантин и никуда не выпускали за пределы территории академии целых два месяца. Да, собственно, нам и выйти то было не в чем. Когда мы прибыли, всем выдали полевую форму - гимнастерки, бриджи (тогда еще х/б), сапоги, бушлаты без погон. Было заготовлено много полуфабрикатов офицерской формы, ее подгоняли тем, кому она более или менее подходила, но почему то все это было на малый рост. Мне, хоть я далеко не великан (178 см.), ничего подходящего не нашлось. В каком то военном ателье заказали нам шинели и форму тем, кому не подобрали.
 
Под утро 5 марта всех разбудил дневальный по комнате. “Сталин умер!” Известие было нельзя сказать, что очень неожиданное, но чрезвычайное. Умер тот царь и бог, под которым мы ходили всю свою, пока не очень долгую жизнь. Не знаю уж, насколько искренней была всеобщая скорбь у нас. Но внешне эта скорбь была проявлена всеми. В те времена не выказать свою скорбь по такому поводу было просто опасно.
 
Что творилось в Москве на похоронах Сталина уже многократно описано и показано в фильмах. По-моему нередко даже изрядно преувеличено. Нас бросили в оцепление. Мы были в своих бушлатах и перекрывали улицу тремя цепями. Одна, сцепившись руками, сдерживала толпу. Вторая, так же сцепившись руками, страховала сзади, блокируя то и дело возникающие прорывы. А третья как бы отдыхала. Все цепи периодически менялись. Мы простояли так два дня, а на третий нам сказали, что тех, у кого уже есть форма, поведут в Колонный зал для прощания со Сталиным. А у меня то ничего нет! Кто-то подал мне идею - спросить лишнюю шинель у кого-нибудь из обычных офицеров, которые учились в академии. Я зашел в какую то комнату в общежитии, и один из офицеров дал мне номерок от гардероба, на котором висела его вторая шинель. Я радостно помчался в гардероб. На шинели оказались подполковничьи погоны, причем один из них только с одной звездой - но какое это имело значение!
 
Нас повели строем, причем все было блестяще организовано, это я в полной мере смог оценить уже много лет спустя, побывав на аналогичных мероприятиях и сравнивая организацию. При таком то столпотворении, когда вся Москва, да даже вся страна, дикими толпами давилась на всех центральных улицах и площадях, нас провели по каким то улицам без всякой задержки. чуть ли не бегом. После выхода из Колонного зала мы все как то рассеялись и добирались до академии самостоятельно. И я был изрядно смущен, когда многие встречные офицеры отдавали мне честь, принимая меня в этой шинели за подполковника.
 
Сидеть невылазно в академии два месяца было не очень то приятно, хотя свободного времени было мало. Здесь я впервые столкнулся с таким понятием как “самоподготовка”. Я, как все нормальные студенты, привык сам распоряжаться своим временем - когда сидеть над заданиями до глубокой ночи, а когда и заниматься чем то другим. Здесь же - обязательная самоподготовка. И за непоявление на ней, или преждевременный уход наказывали так же, как за прогул лекций или семинаров. Я не бездельник, но эта обязаловка меня очень тяготила.
 
Из занятий были интересны те дисциплины, которых не было в институте, в особенности теория вероятностей. По нашей же основной специальности, радиотехнике, мы ничего нового не узнали. Изучили, конечно, конкретные системы, которые существовали тогда в зарождающейся области радиотехники для ракет (систему радиоконтроля траектории - РКТ, систему телеметрических измерений - СТК и систему боковой радиокоррекции - БРК), но общетеоретические вопросы преподносились много слабее. чем в институте, где нам читали такие корифеи как Нейман, Гоноровский , Алексеев, Сайбель, Высоцкий, Гитис, Пестряков, Белоусов и другие. В академии мы иногда даже забавлялись, задавая на лекциях по теоретической радиотехнике каверзные вопросы преподавателям и “сажая их в лужу”. Впрочем, без особого энтузиазма.
Неприятными были занятия по марксизму-ленинизму. Я как то никогда не любил эту науку. Логичен и даже как бы математически выверен в ней один раздел - политэкономия капитализма. Но вот уже политэкономия социализма, история партии - тут я логики найти не мог никогда. А этим наукам придавалось важнейшее значение, даже больше, чем специальности. Тройка по специальному предмету - это было допустимо. Но тройка по марксизму - это ЧП. И начальник курса “замордует”, и на комсомольском собрании будут “прорабатывать”. В институте тоже было подобное отношение, но там это было не так резко выражено.
 
Особенно мне не нравилось, что к каждому занятию требовалось конспектировать “первоисточники” - работы Ленина, Сталина, Маркса. Я обычно этого не делал и как то это сходило мне с рук. Но однажды начальник курса подполковник Лашманов потребовал, чтобы мы завтра принесли все конспекты за год ему на проверку. А у меня то почти ничего нет! Нависла угроза грандиозного скандала. И я придумал такой выход.
 
Ещё в школе я начал самостоятельно изучать стенографию. Думал, что она пригодится мне в институте. Оказалось что там она не нужна. Во-первых потому, что лекторы не расчитывают на то, что студенты умеют стенографировать, а во-вторых, как оказалось, и не требуется записывать много слов, больше - формулы. К тому же стенографические конспекты всё же труднее читать. Поэтому я ей не пользовался. Вернее, изредка пользовался, но для других целей - как шифром, когда хотел чтобы кто-то другой не мог прочесть мою запись.
 
А в этой трудной ситуации я решил использовать стенографию. Я чуть ли не всю ночь делал очень краткие выписки из нужных работ стенографическим письмом. Оно очень размашистое и я без особого труда исписал большую столистовую тетрадь. Человеку, не знающему стенографию трудно оценить, насколько подробны такие конспекты.
 
На следующий день, когда Лашманов собирал конспекты, я с невинным видом спросил, нужно ли мне сдавать, так как я их стенографирую. Но Лашманов спокойно сказал:
- Ничего, сдавайте, я прочту.
 
Когда через несколько дней он возвратил тетради, он ничего мне не сказал. Я так и не знаю, прочёл ли он, но, учитывая его характер, могу предположить, что он кого то попросил прочесть хотя бы фрагменты. Но там ведь действительно были кусочки из заданных работ, так что криминала он найти не мог.
 
Любопытно, конечно, было изучать ракету. Мы изучали “единичку” - ракету Р1. Конструкция была полностью скопирована с немецкой ракеты ФАУ-2. Настолько, что когда я жил уже дома, то чтобы не сидеть в читальном зале с секретными описаниями, я готовился дома по книжке с описанием ФАУ-2, которая свободно продавалась тогда, и где были подробно описаны конструкция и схемы автоматики ракеты.
 
Пока мы сидели в академии “на карантине” единственным методом вырываться оттуда была баня. Периодически нас везли в баню и мы, приехав туда, ухитрялись как то договариваться с сопровождающим, что соберемся у бани снова в такое то время и вместо бани разбегались кто куда.
 
Конечно, мы быстро сдружились. Особенно тесно - внутри отделений. Это понятно, ведь внутри отделений люди были, как правило, из одного института и давно друг друга знали. Просто жизнь поставила в рамки более тесного общения. И было много общих проблем и интересов. В нашем отделении большинство было из МАИ, но и ребята из МЭИ легко “вписались” в наш коллектив - тот же дух, та же школа, те же настроения. Мы прекрасно понимали друг друга, хотя иногда и поддразнивали. Мы называли их монтерами (институт-то энергетический), они нас - вентиляторами. Например, когда мы из академии ехали на практику в Ульяновск, для одного из них, Рэма Прудковского, в поезде я сочинил такую “дразнилку”:
 
Стон монтера
 
Луна светила в полнакала
(сгорела фаза где-нибудь),
А звезд стоваттных нехватало,
Чтоб осветить хоть млечный путь.
 
Одна звезда перегорела,
Одна мигает - плох контакт,
Да мне до них какое дело -
Пусть сами чинят, я ведь так…
 
Навстречу мне людей потоки
Как электроны мчат толпясь.
Куда текут людские токи?
Ведь негде лампочке упасть!
 
А я все сдал, хожу без дела
И потерял и цель, и нить.
Эх, хоть бы пробка где сгорела,
Да мне бы дали починить!
 
И вдруг коротким замыканьем
Мне душу страшно обожгло,
По нервам переменным током
Волненье в сердце потекло.
 
Как будто мощный кипятильник
Мне кто-то прямо в грудь занес,
И электромоторчик сердца
Пошел отчаянно вразнос!
 
Навстречу мне идет красотка,
Походка как асбест легка.
На ней изящная оплетка,
Чулки из непроводника.
 
Её трёхфазная прическа
Любого сразу бросит в дрожь.
Такую сложную проводку
Пожалуй лучше и не трожь!
 
Мой взгляд был сразу закорочен,
А вместо сердца - сноп огня!
Но равнодушно, словно счетчик.
Она взглянула на меня.
 
Клянусь самим законом Ома
И элементом Лекланше -
С тех пор ни на столбе, ни дома
Покоя нет моей душе!
 
Впрочем Рэм на меня за это не обиделся, наоборот, ему понравилось
Наверное, я должен объяснить вкрапления стихов в этот текст. Я никогда не вёл дневников и, в какой-то степени роль дневника выполняли для меня стихи, которые я иногда писал “для внутреннего употребления” по какому-нибудь случаю или просто под настроение. Об этом я, кстати, тоже однажды написал:
 
Свои стихи порой перечитаешь
И кажутся плохими стиль и слог,
Но память прежних дней вдруг как живая
Встает и с самых неудачных строк.
 
И если, вдруг, случайно всё вот это
Когда-то кто-то может быть прочтет
Пусть он меня не судит как поэта
И пусть за графомана не сочтет
 
Поэзией я это не считаю,
Яд самомненья в душу не проник.
Тогда зачем пишу? Зачем читаю?
Такой уж просто у меня дневник.
 
Дневник же, естественно, очень полезен при таком занятии как воспоминания. К тому же, мне кажется, что стихи наиболее точно и выразительно передают если не факты и события, то настроение и впечатления, вызванные ими. Поэтому, я прошу прощения, но, вероятно и дальше буду цитировать сам себя.
 
А с Рэмом Прудковским дружба у меня сохранилась на долгие годы, несмотря на то, что я на 10 лет уехал из Москвы, а он остался в подмосковном институте - НИИ-4, в Болшево. Мы часто встречались, иногда даже вместе ездили в отпуск, то в Терскол, кататься на горных лыжах, то на Онежское озеро, в поход на его яхте.
 
Интересно происхождение его имени. Он родом из Воронежа. Его отец, если не ошибаюсь, был секретарем союза писателей в Воронеже. Он был, видимо, довольно романтичным человеком, и, отдавая дань рыцарской романтике, назвал своих двух сыновей Рэмир и Гаральд.
 
Рэм - интересный, увлекающийся человек. Занимался подводным плаванием с аквалангом, причем еще в те времена, когда это было труднодоступно, оборудование купить было невозможно и нужно было все делать самому. Потом увлекся яхтой. Получил звание яхтенного капитана, позволяющее плавать в неограниченном районе мирового океана (что, впрочем, в советские времена выглядело как насмешка над реальным положением вещей, особенно при его допуске к секретным работам и документам). Очень любит путешествовать, посещать новые места. Однажды, когда я собирался в пятый или в шестой раз поехать на море в Гагру, где мне очень нравилось, он мне сказал: “А тебе не жалко столько раз ездить в одно и то же место, когда есть столько мест, где ты еще ни разу не был?” Сейчас, вероятно, он бы объехал весь мир, но, к сожалению у него серьезные проблемы со здоровьем. Еще в молодости он перенес тяжелую операцию на спинном мозге. Возможно другой бы на его месте всю оставшуюся жизнь берегся и чувствовал себя полу инвалидом, но Рэм, как видите, не “другой”. Однако, болезнь, временно отступая под напором его темперамента и разносторонних интересов, все же постепенно берет свое, да еще и возраст.
 
Но вернёмся в академию.
 
Потом была присяга, у всех уже была форма, и мы стали полноценными офицерами-слушателями академии. Жить можно было где угодно, и многие наши иногородние ребята (особенно женатые - правда, их было очень мало) снимали в городе комнаты. Я, конечно стал жить дома, но некоторое время сохранял за собой койку в общежитии - удобно было, иногда припозднившись, иметь возможность заночевать в центре Москвы, ведь я то жил на окраине. Правда окраина - это по тем временам, а сейчас это хоть и не центр, но старый обжитый район - у метро “Щукинская”. Потом от койки в общежитии вынужден был отказаться, так как регулярно получал выволочки за плохо заправленную койку, а я ведь заглядывал в общежитие редко.
 
Говорили. что наш спецнабор принес академии больше “ЧП” (чрезвычайных происшествий), чем она знала за всю свою историю. В это можно поверить, и тому было немало причин. Ведь было грубое вмешательство в жизнь многих сотен молодых ребят. Рухнули все их планы на свое будущее, мечты. К тому же они оказались оторванными от своих семей, друзей, любимых, от родных мест. Естественно, что многие были в некоторой растерянности и смятении. И, как это принято на Руси, заливали все это водкой. Этому еще благоприятствовало то, что после студенческой нищеты мы, вдруг, оказались довольно состоятельными людьми. Если студенческая стипендия в ту пору была не больше 300-400 рублей, то здесь мы сразу стали получать 1450 рублей, так что на выпивку хватало. Поэтому большинство нарушений составляла пьянка. Помню стандартную речь начальника курса подполковника Лашманова при разборе очередного ЧП: “…зашли в пельменную на проезде Серова, напились босяцкими методами водки с пивом, а дальше путь известный - милиция, комендатура, дежурный по академии”.
Но были ЧП и посерьёзнее. кто-то перелезая через металлический забор в пьяном виде, проткнул живот металлической пикой забора и так и повис на ней. Такое вот харакири. А на нашем небольшом курсе радистов вдруг исчез Эрик Чупин (по-моему, из ЛИАП). Было подозрение. что он где то пьянствует. У нас на курсе было создано несколько групп, которые ходили по московским ресторанам и искали его. Но не нашли. А потом оказалось, что он действительно несколько дней пьянствовал, а потом повесился в Раменском. Как его туда занесло - уж и не знаю. Было расследование. Слышал, что при нём нашли записную книжку, где были какие то записи о его последних днях, но всё это от нас скрывалось.
 
Хочу рассказать об одном интересном случае из той поры. Однажды, после занятий я ехал домой. Станции метро Китай-город тогда не было и я ходил пешком от Китайского проезда до станции Площадь Свердлова (ныне Театральная). Вошёл в вестибюль и вдруг ко мне подошла симпатичная молодая женщина. С тысячью извинений она обратилась ко мне и попросила двести рублей. Объяснила, что муж её тоже офицер, она приехала к нему, но не застала его - он уехал в лагеря. А у неё теперь нет денег даже чтобы купить билет обратно домой. Говорила она очень вежливо и культурно, непрерывно извиняясь, говоря примерно такие слова: “только если это для Вас затруднительно - ради бога не надо” и т.д. Двести рублей - по тем временам сумма немалая. Студенческая стипендия была 300 рублей, на которую многие жили целый месяц. Причем, она даже не обещала вернуть, не спрашивала адрес, чтобы выслать деньги. Но я был полон юношеского романтизма, считал, что такой и должна быть взаимовыручка офицеров, и, ни секунды не сомневаясь, полез в карман. У меня оказалось всего около 150 рублей. Я отдал ей деньги, и ещё, помню, мне было стыдно, боялся, что она подумает, что я пожалел деньги и не дал ей все 200. Прошло недели две. Однажды я зачем то подошёл к группе наших ребят в курилке. И вдруг слышу, как один из них рассказывает такую же историю. Я не успел и рта раскрыть, как другой говорит:
-Постой! В вестибюле станции Площадь Свердлова?
-Да
-А девушка такая то? (описал)
-Да
-Так и я ей дней 5 назад дал 200 рублей!
 
Тут же выяснилось, что и ещё кто-то из присутствующих попался на тот же крючок. Я уж промолчал. Но ощущение было поганое. Как будто кто-то меня в дерьме вывозил. После этой аферистки я всю жизнь подозреваю в побирающихся под различными предлогами людей просто жуликов.
 
А учёба шла своим чередом. Неизгладимое впечатление произвела летняя стажировка в Кап. Яре. Техническая и стартовая позиции, ракеты - все это конечно было очень интересно, но как то сгладилось, поблекло после многих лет службы на полигоне. Но жара! Даже после 10 лет службы там и по прошествии стольких лет я не забыл эти ужасные ощущения при моей первой встрече с такой жарой. Температура держалась в районе 43 градусов в тени. Но тени то нет! Так что это чисто абстрактная категория. А на солнце! Ситуация усугублялась тем, что жили мы в этой раскаленной как будто до бела степи в палатках. В них летом и в нашем то климате жарко, а уж там! Эта дикая жара действовала на меня даже психологически. Ведь когда мерзнешь - подсознательно всегда понимаешь, что это временно. Вот я сейчас войду в помещение и там будет тепло, нормально. А здесь - ни секунды передышки. И если мне, например, от жары станет плохо, то никто ничего не сможет сделать, перенести меня в какую то прохладу просто невозможно (о бытовых кондиционерах тогда никто и не слыхивал, я, по крайней мере). Помню ощущение жуткого разочарования, когда нас однажды повели купаться. Мы шли по этой адской жаре и я предвкушал, что вот сейчас войду в воду и наступит блаженная прохлада, я хоть несколько минут отдохну от этой адовой пытки жарой. Но привели нас на речку Подстепка, видимо потому, что она близко, а до Ахтубы километра 4. Мы с лихорадочной быстротой разделись и бросились в речку, предвкушая блаженство. А вода горячая! В этой Подстепке, когда мы потом служили в Кап. Яре, никогда никто не купался - маленькая мелководная речонка. А в Ахтубе, конечно, даже в жару купаться приятно, вода не перегревается.
 
Не удивительно, что очутившись в этом пекле, многие из нас болели. Постоянно хотелось пить, но питье не приносило облегчения, казалось, что все выпитое тут же выступает потом на гимнастерке. А пить хотелось еще больше. Вода противно теплая и далеко не стерильная. Естественно, нас здорово косила свирепствующая в тех благословенных местах дизентерия. Не миновала она и меня. Помню то ужасное самочувствие и страшную слабость. Бреду в тапочках из госпитальной палатки в туалет. На дороге грязная зловонная лужа. Обойти ее - лишние три метра. Но у меня нет сил и на эти три метра и бреду прямиком по луже.
 
Дизентерия вообще одно из главных проклятий этого края. С началом жары мгновенно переполняются дизентерийные бараки госпиталя. Врач эпидемиолог Кац - очень известная и популярная фигура на полигоне. “И вот, зачислен рядовым в бесчисленные роты Каца” - это из нашей жизни. Пить можно только кипяченую воду и только в кипяченой воде купать маленьких детей. Иначе можно подхватить дизентерию, да порой не простую, а какую то амебную.
 
Во время нашей службы нас постоянно проверяли на дизентерию. На площадку (техническую позицию) приходил вагон и всем делали “телевизор” - так это у нас называлось. У медиков это по-моему, называется ректороманоскопия. Многие старались избежать этой неприятной процедуры, но это было нелегко.
 
До сих пор благодарен одному врачу (не помню его фамилии) который научил меня замечательно простому и очень надежному способу защиты от дизентерии. Он объяснил, что нормальный желудочный сок вполне справляется с попавшими в желудок дизентерийными палочками. Беда в том, что в жару люди много пьют, концентрация желудочного сока падает и он не в состоянии справиться с инфекцией. Поэтому нужно после еды напиться, выпить сколько хочется. Это не опасно, потому что во время еды выбрасывается очень много желудочного сока и концентрация его сильно не упадет. И до следующей еды не пить ни капли, как бы ни хотелось. После еды опять напиться. Я стал применять это на практике. В первое время очень трудно было удержаться, чтобы не пить от еды до еды, но быстро привык и пить уже и не хотелось. Стал чувствовать себя гораздо лучше и за 10 лет службы в Кап. Яре дизентерией ни разу не болел.
 
Кстати, упомянутое мной купание детей в городке во время нашей службы, было непростой проблемой. Во-первых, нужна вода, а она бывает только ночью, днем вся уходит на полив деревьев. Но на это грех жаловаться, потому что деревья хоть немного скрашивают нашу жизнь в раскаленной степи. К тому же это в основном белые акации и когда они весной цветут и еще нет сильной жары - городок вообще райское место. За ночь наполняется водой дровяная колонка в ванной. Теперь воду надо вскипятить. Задача тоже непростая. На чем вскипятить пару ведер воды? Вершиной нагревательной техники за время моей службы там был керогаз, и тот появился не сразу, а где-нибудь так году в пятьдесят девятом - шестидесятом. Поэтому процесс “вскипячения” долгий. Но летом еще более долгий процесс - остудить потом воду до нужной для купания ребенка температуры. До требуемых по науке тридцати шести градусов конечно, не охладить - какие тридцать шесть, когда температура воздуха выше, но до какой то приемлемой величины можно, если, конечно, начать этот процесс с самого утра.
И еще - природа как будто испытывала нас. За 10 лет моей жизни в Кап. Яре не было более жаркого лета, чем в 1953 и в 1954 годах, наших первых годах на полигоне. В 1954 году несколько человек умерло от тепловых ударов. Чаще всего это были солдаты, которые стояли на постах на улице. Но не только. Например, незадолго до нашего прибытия умер от теплового удара начальник лаборатории, в которую я был назначен после академии, полковник. Потом, когда мы как то все же адаптировались, мне переносить жару стало легче да и жили мы в городке, в каменных домах, там все же полегче. Но уже и жары такой сумасшедшей не было. Конечно жарко было всегда. Нередко переваливало и за 40. Но чтобы так все лето без передышки - такого не было. Может быть повлияло то, что построили Волгоградскую ГЭС с большим водохранилищем?
Впрочем жара всегда была для меня главным бичом службы в Кап. Яре. На службу мы обычно ходили в полевой форме, которая к тому времени, к нашему несчастью, хотя и сохранила в быту историческое название “х/б”, на самом деле стала шерстяной. И вот, нетрудно себе представить, - в такую то жару в шерстяной гимнастерке с глухим стоячим воротником, в бриджах, в сапогах, в фуражке. Да еще, это наше “х/б” было из такой грубой шерсти, которая, тут же пропитавшись потом, страшно царапала и раздражала кожу. Поэтому я под нее еще вынужден был поддевать футболку. А КУНГи спецмашин, где мы часто работали, накалялись не только от солнца, при постоянно безоблачном Кап. Ярском небе, но и еще от мощной радиоаппаратуры, размещенной там. Обычно, градусники на стене показывали 70 градусов, несмотря на настежь открытую дверь.
 
Но и повседневная форма была ненамного лучше - толстый шерстяной глухой закрытый китель со стоячим воротником. Поэтому когда несколько лет спустя ввели новую повседневную форму, это было счастьем. Открытый китель, под ним рубашка с галстуком. Да еще стало можно ходить без кителя, в одной рубашке, получившей народное название “разгильдяйка”. Нашу радость и нетерпение побыстрее получить заветные разгильдяйки, которые, конечно, по обычным интендантским каналам мы получили бы не скоро, можно понять из письма, которое я, Гусев Геннадий и Герасимов Александр написали в Кронштадт Юрию Смирнову, который как раз в ту пору уехал туда в отпуск.
 
Здорово, друг, Смирнов-Кронштадтский!
Ты там костюмчик носишь штатский,
А здесь - ужасная жара!
Настала трудная пора.
 
И вот мы, обливаясь потом
И утирая пыль с лица,
Горя под солнцем на работах,
Тебя мы просим, подлеца:
 
Влезь на минутку в нашу шкуру,
Хотя бы мысленно пока,
И ты поймёшь, наверняка,
Проделав эту процедуру,
 
Хоть ты и очень далеко,
Что жить нам стало нелегко.
А потому к тебе взываем
(и тут же деньги высылаем).
 
Купи на них нам “разгильдяйки”*
Со всем к ним прочим барахлом
Три штуки надо нашей шайке,
Размеры тоже тебе шлём:
 
Две штуки нам второго роста,
А третью - третьего бери.
С воротниками очень просто -
Сороковые нам все три.
 
Ещё хотим сказать мы вот что:
Приезд твой ждать нам здесь невмочь,
И, чтоб быстрее нам помочь,
Немедля шли товар по почте.
 
На этом мы письмо кончаем,
За ним и деньги отправляем,
Всего три сотни - не вагон,
И пожеланий миллион.
 
Ты отпуск проводи со вкусом,
Не напивайся, будь здоров,
С приветом остаёмся
Гусев,
Герасимов и Толкачёв.
После этой стажировки Кап. Яр стал для нас изрядным пугалом. Правда, я как то не думал, что туда попаду, не знаю уж почему.
 
Между тем приближался выпуск. Учился я неплохо. Средний балл (впервые я с этим понятием встретился в академии, в институте такого не было) у меня был в районе 4,7-4,8. Просматривался диплом с отличием, который я и получил. Вероятно поэтому начальник курса подполковник Лашманов предложил мне после окончания академии остаться в академии на кафедре. Но я сразу же отказался. Мне казалось, что это как то неправильно: учился - учился 16 лет и, ни дня не поработав, не приобретя никакой практики никакого опыта, начинать учить других.
До окончания академии оставались считанные дни. И вот, в один из этих дней, я опять прошел по Каверинской “параллельной улице”.
 
Дело было так. Мы сидели в академии заканчивали работу над курсовым проектом, который для нас играл роль дипломного. Было около 6 вечера. Вдруг вошел начальник курса подполковник Лашманов и сказал, что приехала комиссия и наше первое отделение приглашают на распределение. Он же сообщил, что в составе комиссии представители полигона Капустин Яр, которые будут отбирать себе специалистов.
 
Я уже говорил, какое впечатление у нас осталось от Кап. Яра, поэтому легко понять, что энтузиазма это сообщение не вызвало. Поскольку никто не рвался идти первым, Лашманов предложил идти по алфавиту. Первым пошел Блистанов Юрий. Его возражения не были приняты. Назначение в Кап.Яр. Вторым Беспалов Геннадий. То же самое. Настроение у всех подавленное и желающих идти на комиссию нет.
 
А у меня в этот день с моей будущей женой назначена встреча в театре Станиславского и Немировича-Данченко. Я купил билеты на балет “Лебединое озеро” и договорились, что встретимся прямо в театре. На первый акт я уже опоздал и беспокоюсь, что она там, наверное, уж не знает, что и думать. А тут комиссия. Ждать своей очереди по алфавиту долго, а ведь все равно этой неприятности не избежать. И я вызвался идти на комиссию вне очереди. Ребята меня с радостью пропустили.
 
Разговор на комиссии состоялся такой. В ответ на предложение служить в Кап.Яре я сказал, что не хочу и что когда меня призывали, мне говорили, что я смогу заниматься разработкой аппаратуры. кто-то из состава комиссии мне сказал:”Ну это вы так говорите, а сами, видимо, просто из Москвы не хотите уезжать”. На это я сказал, что присутствующий здесь начальник курса может подтвердить, что мне предлагали остаться в академии, но я отказался именно потому, что хочу заниматься разработкой. Этот член комиссии пристально глядя на меня спросил: “А на разработку вы готовы поехать в любую точку Советского Союза?” Я, ни секунды не задумываясь ответил: “В любую”. Успев при этом подумать, что разработки в очень уж “любой” точке Советского Союза не бывает. “Хорошо, идите”. Я и пошел. Пошел в театр, где “обрадовал” свою будущую жену нашим будущим местом жительства. Потом оказалось, что в этот день на мне распределение кончилось, а на следующий день прибыло много представителей заказывающих управлений и других организаций и, поскольку требовалось немало специалистов в Москве и Подмосковье, а квартира и прописка были тогда большой проблемой, то все москвичи были нарасхват и больше из нашего первого отделения никто из Москвы не уехал. Поэтому я всегда потом говорил, что попал в Кап.Яр из-за Лебединого озера.
 
Итак, долгие годы учебы и завершающий ее этап, академия, позади. А впереди последний июнь в Москве. Отпуск. На руках предписание - прибыть в в/ч 15644 13 июля 1954 года.
 
Назначен я на должность старшего инженера-испытателя. Категория инженер-подполковник. Это особо подчеркивали на комиссии, ожидая, видимо, восторга с моей стороны. Но тогда это не произвело на меня ни малейшего впечатления. Не говоря уже о шоковом настроении, я просто не мог оценить этого великого для обычных армейских условий подарка, не видел в нем чего то необычного. Это уже потом, прослужив много лет, я понял, что даже назначение на две ступени выше своего звания является редким благом. Да что там на две - даже на одну ступень - это считается очень хорошо, так как позволяет получить очередное звание. А тут на четыре! Но тогда для зарождающихся ракетных войск средств (и, соответственно, званий) не жалели.
 
В городе все офицеры обращают на нас внимание. Диковинка. Лейтенанты со значками академии. В академии ведь в основном учились офицеры после училищ и войсковой службы. И заканчивали ее уже в приличных званиях, обычно это были старшие офицеры. И даже то незначительное количество выпускников, которые поступали в академию не имея офицерского звания, при существовавшем порядке и сроках выслуги выпускались, как правило, капитанами. А тут вдруг лейтенанты! При случае заговаривают с нами, расспрашивают. И тут возникает щекотливая ситуация. Погоны то у нас артиллерийские, вот нас нередко и спрашивают, в каком виде артиллерии мы служим. Да еще что-нибудь про орудия. Кошмар! У меня ведь об этом очень туманные представления. А сказать. что я ракетчик - нельзя. Режим. Вот и приходится бормотать что-то невразумительное.
 
26-го июня я женился. Жена моя, тогда Челнокова Рита, а теперь Толкачева Маргарита Викторовна, тоже из спецнабора, но из совсем другого. Я уже упоминал, что на четвертый факультет МАИ (так публично назывался наш радиотехнический факультет, вероятно из соображений режимности) до 1948 года набирали по 200 человек на курс, а в 1948 году набрали только 100. Чья светлая (в смысле - прозрачная) голова решила, что количество подготавливаемых радиоинженеров надо сокращать - для меня осталось неизвестным, но порочность этого решения при бурном развитии радиоэлектроники вскоре стала очевидной. И тогда власть имущие стали исправлять положение привычным способом. Со старших курсов физико-математических факультетов педагогических ВУЗов отобрали наиболее сильных студентов и бросили на доучивание на наш факультет. Одновременно набрали еще поток ребят после радиотехнических техникумов. Мы их так и называли: радиопедагоги и радиотехники. Их за полтора года надо было превратить в радиоинженеров, поэтому учебная нагрузка у них была запредельная. И нам они казались странноватыми, больно уж они были заморочены учебой. Например, в читалке, где мы привыкли иной раз и поболтать, эти мученики науки на нас шикали.
 
Моя жена была отличницей, персональным стипендиатом в Ярославском пединституте и попала в этот спецнабор. Но познакомился я с ней не в институте, а в ЗАГСе, когда женился мой товарищ. Такие странные зигзаги порой выделывает судьба! Казалось бы вероятность нашей встречи в нашей громадной стране была невелика. Я родился и жил в Москве, она - в Ярославле. Я - радист, она - педагог. Где мы могли встретиться? И вдруг по спецнабору она приезжает на наш факультет. Вероятность встретиться и познакомиться резко возрастает. Но судьба забавляется. Я ушел из института в академию и вероятность нашей встречи снова ничтожна. И вдруг встреча в ЗАГСе, на свадьбе Валерия Зинина, о котором я уже упоминал. Она была подругой невесты (свидетелей, без которых сейчас не обходится ни одна свадьба, тогда не существовало, не было такого обычая). А невеста была тоже из радиопедагогов, тоже из Ярославля и жили они в одной комнате общежития.
 
Кстати, к свадьбе Валерки Зинина (как мы все его называли) я сочинил “Эпитафию погибшему холостяку” и записал её на Валеркин самодельный магнитофон. Магнитофон тогда был не только диковинной экзотикой - про них практически никто просто даже не слышал. А Валерка каким то образом сумел “изваять” самодельную конструкцию, достаточно странную, если смотреть с более поздних позиций, когда магнитофоны уже вошли в жизнь (“легко переносится тремя человеками”, как мы шутили тогда, но в этой шутке было 100% правды), но прекрасно работавшую. Этот магнитофон играл огромную роль в жизни маёвского общежития, да и МАИ в целом. Он был стержнем на котором строилась художественная самодеятельность радиофакультета. В частности, знаменитый прогремевший на всю страну и даже выступавший на сцене большого театра “Телевизор”, у которого даже Аркадий Райкин позаимствовал ключевую идею. Он гремел в колонне МАИ на демонстрациях, со стенда, который везли в голове колонны. Он много где гремел и, благодаря этому, многие знали Валерку. Вот на этот магнитофон я и записал свою эпитафию:
 
Эпитафия “погибшему” холостяку
 
Ещё совсем недалеки
Мгновенья в комнатушке ЗАГСа,
Когда ты росчерком руки
Себя отдал навеки в рабство.
 
Всего лишь двадцать дней назад
Ты мог, одной душе в угоду,
Идти куда глаза глядят
И всюду чувствовать свободу.
 
Ты, верно, и сейчас не прочь,
Как в прежние года, бывало,
Поднять с холостяками в ночь
“За процветание!” бокалы.
 
Но поздно! Пробил страшный час!
Часы коварно прохрипели,
И, прямо на глазах у нас,
Вдруг на тебя хомут надели.
 
Теперь уж ты давно женат,
Уже почти что три недели.
И львицу, может быть, и ад
Уже успел узнать на деле.
 
Ну, ничего, ты не горюй.
Ведь мы тебя не позабудем,
И, по секрету говорю,
Я чувствую - мы все там будем.
 
Уже сейчас не просто так
Идут о свадьбах разговоры,
Лишь самый ярый холостяк,
Аничкин всё считает вздором.
 
Но может потому теперь
Он всё холостяком быть тщится,
Что, не признавшись сам себе,
Успел в кого-нибудь влюбиться?
 
Ведь многим кажется, что он
Не зря прислушивался к спорам.
А где-то, мрачен и влюблён,
Уже таится тот, который…
 
И мы пытливым ищем оком:
Так где ж он между нами тот,
Кто, позабыв свои зароки,
В анкете “холост” зачеркнёт
 
И, тесный круг друзей покинув,
Где шёл пять лет к плечу плечо,
Залезет со счастливой миной
Под чей-то женский каблучок.
 
Каблук, пила, - всё так не ново.
И обязательно хомут!
Не верь Валерка им на слово, -
Ещё к тебе же прибегут.
 
Шагай вперёд спокойно, смело,
Не верь шутливым пустякам,
Ведь что же остаётся делать
Завистливым холостякам!
Может быть, благодаря этой шутке моя будущая жена и обратила на меня внимание?
 
Моя жена закончила институт в конце 1953 года, получила диплом с отличием и работала в НИИ в Подмосковной Балашихе. Наша свадьба была простой, непохожей на те грандиозные балы, которые теперь нередко устраивают по этому случаю. Не было специальных свадебных костюмов, фаты, машин и даже обручальных колец. Просто приехали на трамвае в ЗАГС и расписались. Да еще дождь шел! Правда, видимо, не зря говорят, что любое дело, которое начинается в дождь будет хорошим. А потом была собственно свадьба у меня дома, где было десятка два близких родственников и друзей. А в качестве свадебного путешествия меня ждало путешествие в Кап. Яр, причем пока без жены, потому что ей еще надо было оформить кучу документов и уволиться с работы, что хотя и допускалось по такой уважительной причине, но было не совсем просто.
 
Предписания у меня, Беспалова и Блистанова были с разными сроками прибытия в часть: 12,13,и 14-го июля (видимо из за того, что разное количество дней нам было дано на дорогу в отпуск). Но мы, с одного курса МАИ и из одного отделения академии, решили ехать вместе и в качестве даты прибытия выбрали среднюю - 13-го июля.
 
Интересен был наш отъезд. Меня никто не провожал, я это как то не люблю. Не помню, провожал ли кто-нибудь Беспалова. Но мы прибыли на вокзал заблаговременно, пристроили вещи в вагоне, а их было немало - на новое постоянное место жительства ведь едем, - и вышли на перрон. А Блистанова что-то все не было и не было. И вдруг, буквально минут за пять до отправления такая картина: по перрону несется Блистанов, а за ним толпа родственников и ни у кого никаких вещей, только у Юрия в руке бутылка водки. Оказалось, что они отмечали отъезд, потом своевременно приехали на трех такси на вокзал, но понадеявшись друг на друга никто не вынул вещи из багажника такси. Обнаружив это, они и пытались до самого отправления поезда что-нибудь предпринять. Но что тут можно предпринять! Забегая вперед, могу сказать, что вещи не пропали. Когда таксист обнаружил в багажнике забытые вещи, он стал ездить по району, где его взяли и гудеть. Тогда еще подача звуковых сигналов в Москве не была запрещена. А адреса он не знал, потому что взяли его на улице. Родители Блистанова услыхали эти гудки и поняли в чем дело. Так что история эта со счастливым концом, в том числе со счастливым концом и для нас с Беспаловым, потому что, как я уже говорил, вещей у нас было много, а тут вдруг появился свободный носильщик. Это оказалось особенно важным для нас, так как путешествие оказалось значительно более сложным, чем мы предполагали, о чем я сейчас расскажу.
 
Вместе со все еще возбужденным Блистановым мы забрались в вагон, старенький плацкартный вагон еще с третьими полками для чемоданов под самым потолком (на которых, впрочем, нередко спали люди) и поезд Москва-Астрахань повез нас в новую неведомую жизнь. Распили Блистановскую бутылку и легли спать. Поезда тогда ходили неспешно. Например, на станции Саратов стоянка поезда была больше двух часов. Можно было на станции пообедать в ресторане (прямо на перроне), да ещё на троллейбусе съездить в город, зайти в магазины. До станции Верхний Баскунчак, где нам предстояло пересесть на поезд Астрахань-Паромная мы ехали, по-моему, больше двух суток. Приехали к ночи и тут нас ждала неприятная неожиданность. Оказывается поезд Астрахань-Паромная, на который мы тут должны были пересесть, ходит через день.
 
Видимо и не было необходимости пускать его чаще. Железнодорожная ветка от Верхнего Баскунчака до Паромной была построена в годы войны, во время обороны Сталинграда. Ее построили наспех, из рельсов еще того старого БАМа, который начинали строить до войны. После войны эта дорога использовалась очень мало, ведь на ней нет сколько-нибудь крупных населенных пунктов, если не считать двух полигонов, ракетного и авиационного, Кап. Яр и Владимировка (ныне г. Ахтубинск) и ее, похоже, ни разу не ремонтировали. Поэтому во время моей службы на полигоне поезда по ней не ходили, а ползали.
Мы оказались перед проблемой - как добираться дальше. Поговорили с железнодорожниками - не идет ли туда какой-нибудь товарняк. Нам сказали, что-товарные ходят редко, но, мол походите по путям, поспрашивайте. Мы довольно долго, нагруженные чемоданами, бродили по ночным темным путям. Наконец кто-то нам сказал, что вот этот состав должен идти туда. Мы залезли на тормозную площадку одного из вагонов. Состав тронулся. Он долго маневрировал взад-вперед по станционным путям и остановился. Приехали. Оказалось он никуда не идет. Еще побродили В конце концов поняли безнадежность этой затеи и решили дожидаться утра на вокзале.
 
Вокзал - это громко сказано. На самом деле это было какое то ветхое деревянное сооружение. Окна все были открыты. Естественно - ведь была страшная жара, несмотря на ночь. От попытки поспать пришлось очень быстро отказаться. В эти открытые окна летели прыгали, ползли мириады каких то неизвестных мне насекомых, всевозможных форм и размеров. Они ползали по лицу, лезли в нос, в уши. Какой уж там сон!
 
С трудом дожили до утра. Утром вышли на привокзальную площадь и стали ловить попутную машину. Нашли довольно быстро, но не до Кап. Яра, а гораздо ближе. Выбирать не приходилось, главное, что в ту сторону. Мы загрузились в открытый кузов грузовика и покатили по знойному и невероятно пыльному грейдеру - так называлась в тех краях эта дорога, идущая параллельно железнодорожной ветке, параллельно Ахтубе и даже параллельно Волге, но - увы! - слишком далеко от них, чтобы на ней ощущалась хоть капелька речной прохлады. Дорога, ставшая такой привычной за время жизни в Кап. Яре, что уже как само собой разумеющееся воспринимались густые клубы пыли от машины и навык - держать большую дистанцию между машинами, если их две или больше. Иначе не просто надышишься и пропитаешься насквозь этой тончайшей пылью, но и просто ничего не видишь.
 
Сейчас никто не ездит в открытом кузове грузовика, да это и запрещено правилами дорожного движения. А тогда это был, пожалуй основной, доступный нам способ передвижения. Я, в общем то, не знаю, возможно он и тогда был запрещен правилами, но по всей нашей необъятной стране люди так ездили и это считалось абсолютно нормальным. Максимальный комфорт, на который можно было рассчитывать - это когда в кузове грузовика поперек были установлены доски в качестве скамеек.
 
Кстати, полигонные дороги, с которыми мы вскоре познакомились, имели свою “изюминку”. Нет, конечно это были не грейдерные дороги - это была бетонка почти без колдобин и серьезной пыли. Но! Когда строили эти дороги - что-то экономили. То ли материалы, то ли время. Поэтому все они были однополосные и чтобы машинам разъехаться, нужно было хотя бы правыми колесами съехать на обочину. В обычную погоду это не представляло какой то неприятности. Но в дождь, к счастью редкий в том климате (в данном случае к счастью), машины с обочин натаскивали на бетонку глину и бетонка вскоре становилась очень скользкой, “намыленной”. В результате в такую погоду машины нередко слетали с бетонки и опрокидывались, что вносило существенную лепту в пополнение “населения” тринадцатой площадки (кладбища). Ведь население в городке, в основном, было молодое, и естественным путем эта площадка пополнялась слабо. Не потому ли эту тринадцатую площадку, которая вначале располагалась рядом с бетонкой, позже перенесли подальше от нее, так сказать, с глаз долой.
 
Вспоминается связанный с этой невеселой темой забавный случай. Однажды, офицеры отделения БРК, приехавшего к нам на стрельбы дивизиона, ехали по такой бетонке в закрытой машине и опрокинулись. “Я в первый момент был оглушен, - рассказывал нам один из офицеров, - очнулся - страшно болит голова. Провел рукой по голове, смотрю - полная рука какой то красной жижи. Ну, думаю, - мозги вылетели!”. В этом месте кто-то из слушавших съехидничал: “Чем думаешь то?”. Оказалось, что когда машина перевернулась об его голову разбило арбуз, один из тех, что они прихватили где то по дороге.
Впрочем, все это было потом. А пока мы, измученные бессонной ночью, жарой, вещами, многократными пересадками с машины на машину, добрались до Владимировки. Грязные, потные, изможденные присели у забора рынка, пытаясь найти хоть крошечный кусочек тени в ожидании очередной попутной машины. А из репродукторов лилась веселая бодрая песня: “До чего же хорошо кругом, земляника поспевает под кустом.” Запомнилась на всю жизнь эта картинка.
 
Полигон встретил нас очень гостеприимно. Несмотря на то, что было очень тяжело с жильем и многие офицеры полигона снимали с семьями глиняные мазанки в примыкавшем к городку грязном, пыльном, без единого деревца селе, для нас были зарезервированы под общежития два новых двухэтажных каменных дома. Кроме того были зарезервированы два двухэтажных восьмиквартирных дома для семейных, то есть 40 комнат. Стало быть на 40 семей (больше чем о комнате на семью тогда никто и не мечтал). Этого было вполне достаточно, потому что женатых было не так уж много. Как писал Симонов:
 
“Когда я возвращаюсь к этим датам,
Я и сегодня верю не шутя,
Что в тридцать первом не было женатых,
Что все женились года два спустя.”
 
Если заменить тридцать первый на пятьдесят четвертый, то и я могу присоединиться к этим словам.
 
Некоторое время мы, в общем-то, бездельничали на десятой площадке (т.е. в городке). Оформлялись, знакомились с частью, купались. Наконец настал день, когда мы отправились на мотовоз. Это такое интересное транспортное средство, состоявшее из чего то вроде большой мотодрезины в качестве локомотива и пары ископаемых вагонов. На этом “метро” мы потом много лет ездили на площадки. Мотовоз за эти годы слегка изменялся, увеличивалось количество вагонов, изменялись сами вагоны, локомотив, но принципиально все оставалось таким же. Ездить мотовозом было гораздо комфортнее, чем на “вибростендах” - грузовиках с тентом и скамейками в кузове, на которых тоже иногда приходилось ездить. Но у него было два недостатка. Во-первых он очень медленно ездил, и, во-вторых, до него было довольно далеко идти от городка, тогда как “вибростенды” обычно забирали своих пассажиров в городке, у штаба. Поэтому дорога на мотовозе занимала гораздо больше времени и все предпочитали “вибростенды” в тех редких случаях, когда была возможность выбора.
 
Этот ежедневный утренний маршрут на мотовоз за многие годы стал привычным, но остался таким же неприятным как и в первые дни. Мы чаще всего не высыпались, а из за этого мотовоза приходилось вставать рано, ведь только чтобы дойти до него нужно было минут двадцать пять, да еще и ползти потом на нем до площадки. Большинство выскакивало из дома в последнюю минуту и потом неслись со всей возможной скоростью, чтобы не опоздать. Наблюдательные люди скоро заметили, что есть “задний ограничитель” - майор Мацон из отдела телеметрии. Про него говорили, что он так точно рассчитывает время, что когда он ставит ногу на подножку вагона, мотовоз трогается. Следовательно по дороге нужно смотреть где идет Мацон и хоть немного забежать вперед него - тогда не опоздаешь. Шутка, конечно, хотя и небезосновательная.
 
Особенно неприятной была сама дорога. По городку нормальная, но потом мы выходили на бетонку, которая вела к железнодорожному переезду, вблизи которого была станция мотовоза, и шли среди машин. Необходимость дорожки к мотовозу для людей стала “притчей во языцях”. Но когда ее наконец построили, то оказалось, что построили ее бездарно. Она была сделана ниже уровня окружающего грунта и вся грязь лилась на нее. Поэтому нередко приходилось идти не по дорожке, а как и раньше - среди машин по бетонке.
 
Так получилось, что накануне того дня, когда я впервые поехал на вторую площадку (техническую позицию, или техничку, как обычно ее называли), ко мне приехала жена. Ребята из комнаты общежития, где я жил эти две недели, деликатно испарились. Мы переночевали в общежитии, а утром я уехал на площадку, рассказав перед этим жене, где найти женщину, которая была приставлена к нам, прибывающему спецнабору, кем то вроде коменданта и занималась нашим размещением.
Когда вечером я вернулся в общежитие, ребята мне сказали: “А ты уже здесь не живешь”. Оказалось, что жена уже получила комнату. Это была комната, площадью 13 кв. метров в трехкомнатной квартире на первом этаже одного из зарезервированных для нас домов. Адрес: ул. Ватутина 10, кв. 2. Это было радостным событием - первое наше самостоятельное жилье. Там мы прожили примерно семь счастливых лет, счастливых, потому что многие трудности, неприятности, с которыми мы обильно встречались в быту и на службе, вполне компенсировались нашей молодостью, любовью, прекрасными друзьями.
 
Жизнь разбросала нас потом. С большинством из них встретиться удавалось очень редко, с другими до сих пор не довелось, а с некоторыми теперь уж и никогда не встретиться. Умерли Жора Бобровник, Эдик Стеблин, Женя Михеев, Толя Дмитриев, Валера Суходольский (не из нашего спецнабора, но тоже бывший студент, замечательный человек с интересной незаурядной судьбой) и много других, может быть не столь близких мне, но отличных ребят, своих, составлявших тот круг, в общении с которым и жизнь была интересной, светлой и радостной, несмотря на то, что судьба занесла нас на “задворки империи”.
Войдя в первый раз в свою первую в жизни комнату, я увидел жену, несколько чемоданов, а поперек комнаты была натянута веревка и на ней, как белье после стирки развешана наша вынутая из чемоданов одежда. Больше в комнате ничего не было. Надо сказать, что в ней еще очень долго после этого ничего больше не было. Приобрести хоть какую-нибудь мебель было негде, да и не на что. Поэтому спали мы на полу, на моей шинели, ели тоже сидя на полу, используя в качестве стола чемодан, а вместо шкафа я соорудил в углу комнаты “систему координат” из трех реек с поперечиной, на которой и висела наша тогда немногочисленная одежда.
 
Оказалось, что есть, сидя на полу, чрезвычайно неудобно. Трудно понять, как это узбеки, например, по доброй воле предпочитают такой вариант. Ноги сразу начинают болеть, все устает. Поэтому, когда гарнизонная КЭЧ спустя немалое время сделала нам царский подарок - выделила старый обшарпанный канцелярский стол и несколько под стать ему стульев с железными бирками - мы в полной мере смогли оценить это достижение цивилизации.
 
Назначен я был в лабораторию радиоуправления. первого испытательного управления (в/ч 15646), находившегося на второй площадке, километрах в 18 от жилого городка (десятой площадки). Управление размещалось как бы в пристройке к монтажно-испытательному корпусу - большому зданию, похожему на лежащую на спине гигантскую толстую букву Г с короткой перекладиной. Внутри это был один большой и высокий зал, часть которого была высотной. Вероятно предполагалось, что там можно будет ставить ракету вертикально. Правда, при мне это никогда не делалось, да и практически сразу стало просто невозможным, так как уж по крайней мере начиная с ракет 8А62, 8К51, ни одна ракета там бы и не поместилась. Пристройка же была одноэтажной, тянулась вдоль всего зала и отделялась от него перегородкой и коридором.
 
В управлении было несколько испытательных отделов и две лаборатории. Лаборатория №1 - гироприборов и лаборатория №2 - радиоуправления. Наша лаборатория состояла как бы из двух довольно самостоятельных половин, каждая из которых занималась своей системой. Одна - системой радиоуправления дальностью (РУД), а другая - системой боковой радиокоррекции (БРК). Первой половиной руководил подполковник Завалеев, а второй, БРК, куда и был назначен я - сам начальник лаборатории подполковник Юртайкин Николай Иванович, личность на полигоне широко известная, но не с лучшей стороны, можно сказать довольно одиозная личность.
 
В эту лабораторию было назначено около десятка лейтенантов с нашего академического курса радистов. Кстати как то так забавно получилось, что в лаборатории образовался удивительный подбор довольно редких имен: Филипп Данилович (Завалеев), Лазарь Григорьевич (Микинелов), Рудольф Тимофеевич (Крутов), Вениамин Порфирьевич (Журавлев), Муксине Башаровна (Куделенская, жена нашего “спецнаборовца” с не менее броским именем - Аскольд), Эдуард Всеволодович (Стеблин). В общем то как бы ничего особенного, но все же на каждом шагу такие имена не встречается, тем более так густо.
Системами радиоуправления стали оснащать ракеты с целью повысить точность попадания в цель, так как существовавшие в то время гироприборы не могли обеспечить достаточной точности. Поэтому уже на ракете Р2 (8Ж38) стояла система БРК, работавшая в метровом диапазоне волн. На борту ракеты находился приемник, а на земле развертывался передающий комплекс с двумя антеннами типа “волновой канал”, разнесенными друг от друга на 100 м. Сигнал в антенны подавался через антенный коммутатор, который коммутировал диаграмму направленности, отклоняя главный лепесток то влево , то вправо от плоскости стрельбы с частотой, если мне не изменяет память, 50 Гц. При этом, при отклонении влево и вправо сигнал имеет свою модуляционную окраску. В плоскости стрельбы устанавливалась равносигнальная зона. Таким образом, когда ракета находилась в плоскости стрельбы, сигналы от левого и от правого лепестка были одинаковы, при отклонении же от плоскости стрельбы один сигнал возрастал, а второй убывал. Вырабатывался сигнал ошибки, который после соответствующей обработки подавался на рулевые машинки газовых рулей, возвращая ракету в плоскость стрельбы.
Наземный комплект состоял из трех машин: аппаратной машины, где находился собственно передатчик, контрольной машины, где размещался приемник, аналогичный бортовому, с помощью которого равносигнальная зона устанавливалась в направлении стрельбы, и вспомогательной машины, которая служила для перевозки антенн, кабелей и другого вспомогательного имущества. Антенны передатчика и контрольной машины, устанавливались в точках, привязанных геодезистами, причем антенны передатчика на строго горизонтальной линии и строго перпендикулярно к направлению стрельбы, для того, чтобы точно совместить равносигнальную зону с плоскостью стрельбы.
 
Системы радиоуправления, и БРК в частности, конечно усложняли ракетный комплекс, его развертывание, ухудшали боеготовность и, кроме того, создавали потенциальную опасность с точки зрения возможности подавления помехами противника. Но на это приходилось идти, чтобы получить удовлетворительную точность.
 
Очевидные недостатки системы БРК ракеты 8Ж38 (громоздкость, сложность топопривязки разнесенных антенн и контрольной точки и, особенно, незащищенность от радиопомех) вызвали необходимость новой разработки и уже на ракете 8К51 появилась новая система - БРК-2. Эта система работала в сантиметровом диапазоне волн, имела только одну передающую антенну, а приемная антенна была расположена на “спине” ракеты и, таким образом, корпус ракеты экранировал антенну от возможного воздействия помех со стороны противника. Однако все принципы работы системы остались прежние.
 
Главным конструктором систем БРК был Михаил Иванович Борисенко, работавший в НИИ-885, очень энергичный, немного грубоватый, напористый человек. Помню, как на меня произвел большое впечатление его рассказ о том, как он защищал диплом в Москве 16 октября 1941 года, когда в Москве была паника, так как казалось, что немцы вот-вот войдут в Москву. Как ему удалось собрать комиссию, “купив” ее членов тем, что он каким то образом достал им машины, на которых сразу после его защиты они умчались из Москвы.
 
Но мне чаще приходилось иметь дело с его заместителем, Германом Алексеевичем Барановским, замечательным человеком, бывшим фронтовиком, потерявшим на фронте руку. Я особенно высоко ценил его за редкую объективность. Когда мы, как офицеры-испытатели, давали замечания по недостаткам испытываемого оборудования, то нередко встречали сопротивление не только “промышленников”, разработчиков, но и тех, кто казалось бы, должен нас полностью поддерживать - военпредов. В общем то это понятно - ведь они уже приняли, пропустили это оборудование, значит выявленные недостатки - это брак в их работе. И для меня было неожиданным, когда послушав наши, нередко очень горячие споры, Герман Алексеевич вдруг вмешивался и говорил своим инженерам: “Бросьте спорить! Ребята дело говорят. Будем переделывать.”
 
Принцип работы системы БРК, как видно из вышесказанного достаточно прост, но при практической работе вскрывалось немало “подводных камней”. Первая проблема, с которой сталкивались недостаточно опытные операторы, состояла в том, что передающие антенны имеют многолепестковую диаграмму. Таким образом создавалась не одна, а несколько равносигнальных зон, причем в соседних с главной зоной, фазировка получается обратная. То есть при отклонении ракеты, например, влево от плоскости стрельбы бортовой прибор воспринимает это как отклонение вправо и, соответственно, дает команду довернуть ракету влево. Ракета еще больше уходит влево, сигнал ошибки возрастает и еще больше разворачивает ракету влево. Происходит лавинообразный процесс, в результате которого ракета опрокидывается. Конечно, при квалифицированной работе отделения БРК есть необходимые критерии, позволяющие проконтролировать правильность установки. Достаточно, вращая фазовращатель передатчика немного отклонить зону влево или вправо и, связавшись с контрольным пунктом, проверить, в какую сторону отклонилась стрелка контрольного индикатора. Но не было никакой “защиты от дурака”. И однажды такой “дурак” нашелся.
 
Было это уже много позже, когда мы были “зубрами” в своем деле и знали обе системы БРК досконально, до каждого сопротивления или конденсатора их немалых принципиальных схем. Об этом случае очень мало кто знает, так как у его участников не было оснований распространяться об этом. Ведь отношение к их действиям может быть мягко говоря двойственным. А дело было так. Пуск. Ракета опрокинулась. Бесстрастная телеметрия показала, что причиной явилась система БРК. Была типичная картина того, что я только что описал. Нам, офицерам лаборатории, картина была абсолютно ясна. Но ведь за этим были люди! Я сейчас уже не помню какое отделение БРК обеспечивало этот пуск - из части обслуживания первого управления (в/ч 31925), или это был какой то ракетный дивизион приехавший на стрельбы. Но если бы было установлено, что такой то офицер своими неправильными действиями угробил такую дорогостоящую ракету, результат труда тысяч людей, - трудно даже представить себе, что сделали бы с этим офицером. Во всяком случае жизнь его была бы сломана.
 
Как положено, была создана комиссия по выяснению причин аварии. В эту комиссию попал и я. В комиссии было довольно много людей, но как нередко бывает, всю работу делали “рабочие лошадки”, а остальные рассматривали и обсуждали результаты и подписывали заключение. Вот эти “рабочие лошадки”, одной из которых был я, решили все свалить на бортовую аппаратуру. Ведь в этом случае никто не виноват, отказ всегда может случиться, как бы надёжно ни было оборудование. Конечно, как я уже говорил это не очень то честное решение, но было жалко попавших в беду офицеров. Ведь пострадал бы не один непосредственный виновник, но и начальник отделения, да и его начальники. Нам пришлось немало повозиться со схемой бортового прибора, пока мы нашли какой то элемент схемы, при выходе из строя которого наблюдалась приблизительно похожая картина. Надо сказать - очень приблизительно. Если бы кто-то из специалистов вник, он легко бы мог увидеть, что указываемая комиссией вероятная причина аварии можно сказать притянута за уши, но гражданских специалистов в комиссии не было - это были не ЛКИ, а серийный пуск,- а военных специалистов кроме нас на полигоне не существовало. Так все и закончилось, оставшись смутным пятном на моей совести.
 
Немного отвлекусь. Я начал писать эти записки 27 марта 2000 года. Пишу на работе, так как дома у меня нет компьютера, а познав как легко и удобно писать на компьютере, и, особенно, редактировать, уже трудно писать вручную. Тем более, что для удобочитаемости все равно нужно будет набирать текст на компьютере. Поэтому пишу урывками. Обычно вечерами, но и вечерами часто много неотложных дел. Поэтому часто возникают значительные перерывы в моем, если можно это так называть, творчестве. Вот такой большой перерыв случился в мае. За весь месяц не удалось написать ни строчки. И за это время произошло два события, о которых хочу рассказать. Как в модных сейчас анекдотах - “одно хорошее, а другое плохое. С какого начать?” Начну все же с плохого, хотя в хронологическом порядке следовало бы наоборот. Приятнее “на закуску” иметь хорошее, а не плохое.
 
17 мая я узнал, что умер Игорь Шелапутин, мой однокурсник по МАИ. А 19 мая сообщили, что умер Геннадий Беспалов, о котором я уже упоминал в моем повествовании. Мы с ним вместе ехали в Кап. Яр, служили там, потом судьба разбросала нас, а в конце моей службы опять оказались в одном месте - в Управлении радиоэлектронной борьбы Генерального штаба. И вот эта почти одновременная смерть этих ребят произвела на меня сильное впечатление.
 
Дело в том, что когда мы учились в МАИ это были неразлучные друзья. Сначала они учились на курс старше нас. Оба лыжники, причем сильнейшие. Бессменные чемпионы МАИ. Только иногда первенство выигрывал Шелапутин, а иногда Беспалов. А быть чемпионом МАИ, многотысячного института, где спорт был возведен буквально в культ, это - я даже не подберу слова. Сказать, что это очень не просто - слишком слабо. Спортсмены МАИ, особенно в командных видах (женская баскетбольная, мужская волейбольная) иногда становились чемпионами страны. Естественно, что Беспалов и Шелапутин очень много времени уделяли тренировкам. Накопилась задолженность по заданиям зачетам и т.д. Других бы при такой задолженности, вероятно, отчислили, но спортсменами такого класса МАИ не разбрасывался. Поэтому их просто перевели на курс младше, на наш курс.
 
Они были неразлучными друзьями в буквальном смысле слова. Мы никогда не видели их друг без друга. Им даже фамилию общую придумали - Беспутины. Они и у нас вечно пропадали где то на тренировках, иногда приходили на лекции прямо с тренировок, усталые, с какими то мешками, и дремали где-нибудь на заднем ряду. Но учились неплохо, и успешно заканчивали институт, когда “стрясся” этот самый спецнабор.
 
На комиссию пригласили только Беспалова. Они пришли вдвоем и сказали, что хотят быть вместе и просят либо взять обоих, либо обоих не брать. Но наивно было ожидать, особенно в те времена, что кто-то к этому прислушается. Беспалова призвали, Шелапутин окончил институт и стал гражданским инженером. Беспалов в Кап. Яре, Шелапутин в Москве.
Не знаю, поддерживали ли они какие то отношения, когда жизнь их разбросала. Вероятно, да. Письма, встречи в отпуске. Но время - страшная штука и, скорее всего, эта дружба, после того как судьба вмешалась в нее со своим скальпелем, потускнела. Тем более, что у обоих появились жены, дети. Я даже не знаю, возродилась ли как то их дружба после того, как Беспалов, отслужив десять лет на полигоне, возвратился в Москву.
 
И, вот, эта, почти одновременная смерть. Невольно вспомнилась традиционная формула западных сказок: “они жили долго и счастливо и умерли в один день”.
 
А теперь о хорошем событии. 13 мая была традиционная встреча ветеранов полигона Кап. Яр в сквере у Большого театра. Я, по правде говоря, не знаю, кто придумал эти встречи, выбрал место, как сообщил всем об этом. Но эти встречи происходят уже много лет, мне кажется, что больше десяти. Поначалу на них было очень интересно. В сквере у Большого театра собиралась огромная толпа. Там были и “первопроходцы” Кап. Яра, люди, которые создавали полигон, проводили первые пуски, были люди старше нас, было много из спецнабора, ну и поколения после нас. Было очень интересно встретиться и с трудом узнавать людей, с которыми столько всего связано и которых много лет не видел. Москвичи с недоумением смотрели на возбужденную толпу запрудившую сквер и не понимали, почему здесь собрались эти люди. После одной из первых встреч я написал шуточные стихи и уверял всех, что вот мол, проходил тут Андрей Вознесенский, тоже удивлялся, почему это здесь собрались люди, и когда узнал, то написал такое стихотворение:
 
День победы отгремел салютом,
Отзвенел военными медалями,
Но сегодня снова почему-то
Ветеранов встречу увидали мы.
 
У Большого, на аллеях сквера,
Где цветами яблони увенчаны,
Обнимаются седые офицеры
И то плачут, то смеются женщины.
 
Люди здесь особенной породы,
Не грозит их дружбе увядание.
К ним сюда, презрев закон природы,
Молодость пришла на их свидание.
 
И звенит весна над стариканами,
И пылают щеки кумачово,
И зашевелились тараканами
Рифмы в голове у Толкачева
 
К сожалению, теперь на эти встречи приходит все меньше и меньше народу. В этом году собралось вообще всего человек тридцать-сорок. Не знаю уж почему. Может быть пропал эффект новизны от этих встреч. Посмотрели друг на друга - а дальше что? Общих тем для разговоров мало. Нельзя же без конца вести разговоры на тему “а помнишь…” Где то у Тынянова я прочёл: “Расспросы и рассказы имеют смысл только когда люди не видятся день или неделю, а когда они вообще видятся неопределённо и помалу - всякие расспросы бессмысленны”. Похоже, что это верно подмечено. А может быть причина еще в том, что старшее поколение, воспитанное в более романтичных традициях, сильно состарилось, многие тяжело больны и им не до встреч. А более молодые поколения более прагматичны, лишены этой романтики воспоминаний, заняты делами и считают все это ненужной чепухой, или во всяком случае чем то очень второстепенным, на что не находится времени. Кроме того, в это время горячая пора на садовом участке, которыми обзавелось большинство из нас. Словом, не знаю в чем причины. Возможно, все, что я упомянул, вносит свой вклад и что-нибудь еще, но факт остается фактом. Появившаяся не так уж и давно традиция потихоньку умирает. А жаль!
 
Но вернемся к хронологии.
 
До нашего прихода в лабораторию в подразделении лаборатории, занимающемся БРК, людей было мало - всего три человека: старший лейтенант Плахотный, капитан Тремасов и сам начальник лаборатории подполковник Юртайкин. Поэтому нас, вновь прибывших, сразу стали бросать “в бой”. Видимо Юртайкин полагал, что мы, люди с высшим академическим образованием обязаны справиться с задачей обеспечения пуска. В общем то это было верно, но надо сказать, что на первых моих самостоятельных пусках некоторая “дрожь в коленках” у меня была. Теоретически я, конечно, знал аппаратуру БРК, но даже “покрутить ручки” в академии не очень то довелось. А тут сразу живая ракета. Вообще то, строго говоря, моя роль при пуске была не ручки крутить, а контролировать работу расчета наземной станции БРК. Но дело в том, что этот самый расчет, из в/ч 31925, тоже не имел еще практического опыта, не говоря уже о том, что теоретически знал систему хуже меня. Например, начальником одного из двух имевшихся в части отделений БРК был Женя Михеев, тоже из нашего спецнабора, мой однокурсник по академии. То есть его подготовка была не лучше моей, тем более, что учился он не очень хорошо, в связи с чем и попал на капитанскую должность начальника отделения, в то время, как большинство из нас было назначено на подполковничьи, в крайнем случае, майорские должности. Правда, надо сказать, что с точки зрения военной карьеры, Женя Михеев потом обошел большинство из нас, так как к концу службы он, один из немногих из нашего спецнабора, стал генералом.
 
Два-три самых первых пуска, которые я обеспечивал с наземной станции БРК меня сопровождал, был моим наставником, капитан Тремасов Василий. Хотя у него и не было в то время высшего образования, но он имел хороший практический опыт и с ним мне, конечно, было гораздо спокойнее. У него я почерпнул и такой своеобразный опыт. Кажется на втором пуске, в котором я участвовал, у нас на станции возникла неисправность. Пытаемся разобраться и починить, а тут объявляется двухчасовая готовность к пуску. Тремасов докладывает:
-Принято.
Как принято! У нас же неисправность!
Часовая готовность.
-Принято.
Тридцатиминутная.
-Принято.
Пятнадцатиминутная.
И вдруг слышим: “Телеметрия просит задержку на 2 часа”.
 
Ух. От души отлегло. А Тремасов пояснил: “Ты думаешь у нас одних неисправность? Кто попросит задержку, того потом будут ругать. Тут уж у кого нервы крепче”. И, действительно. За это время мы спокойно починились и виноватыми в задержке не числились. Такая вот наука, несколько скользкая.
 
Вообще неисправности в наземной аппаратуре БРК, “бобы”, как это принято было называть на полигоне, возникали нередко, особенно зимой. Мы быстро поняли в чем основная причина зимних отказов. Когда люди входят в промерзший КУНГ и включают отопление, воздух начинает нагреваться и влага, которая была в воздухе и которую выделяют люди с дыханием, образует конденсат на холодных платах аппаратуры. Вот по этому конденсату и проходят электрические пробои. Поэтому мы стали действовать так: кто-то один входил в промёрзший КУНГ, включал вытяжную вентиляцию, тумблеры накала ламп на стойках аппаратуры и выходил. Остальные ждали на улице. Через некоторое время он включал анодное напряжение и опять выходил. И уже минут через 20-30, когда аппаратура прогревалась изнутри и становилась теплее окружающего воздуха, входили все операторы и включали отопление в КУНГе.
 
Когда начиналась наша служба на полигоне, пуски ракет были еще не очень частыми, были значительные перерывы между этапами испытаний. И когда начинался очередной этап, то “открывался заказ”. Специальным приказом отдавались люди, которые работают по этому заказу и им на период работы по заказу устанавливалась 50 процентная надбавка к окладу. Но при этом (уж не знаю, установлено ли это было официально свыше, или это была инициатива нашего “любимого” подполковника Юртайкина) полагалось находиться на площадке постоянно днём и ночью, то есть жить там. Для этого на второй площадке стояли вагоны и каждому отводилось место в купе для ночлега. Легко понять, как это “радовало” нас, молодых, только что женившихся офицеров. Мы с Эдиком Стеблиным, с которым работали параллельно до конца его службы на полигоне, протестовали против этой дурацкой установки, тем более, что в основном, делать то там было нечего. Даже при открытом “заказе” подготовка и пуски ракет были относительно редкими. Когда мы спрашивали - зачем мы зря круглосуточно здесь торчим, Юртайкин говорил: “Изучайте техническую документацию”. Хотя изучать то было нечего. В сотый раз перечитывать тощие технические формуляры на аппаратуру? Вообще, когда мы доказывали, что незачем жить тут в вагонах, Юртайкин искренне недоумевал: “А что вам дома делать?”.
 
Надо сказать, что одним из “пунктиков” Юртайкина было стремление научить подчинённых ему офицеров “стойко переносить тяготы и лишения воинской службы” - как записано в уставе, и он всячески стремился создавать эти трудности, даже там где это было совершенно не нужно.
 
Приведу в качестве иллюстрации такой эпизод. Однажды, когда я работал с бортовым оборудованием БРК на вертолёте (об этой работе я расскажу чуть позже), возникла неисправность в стенде, который мы устанавливали в кабине вертолета. Стенд этот хранился на наземной полевой позиции БРК. Когда прилетал по нашей заявке вертолет, он садился на этой позиции, мы втаскивали свой стенд, я летал с ним, а по окончании работы вертолет снова садился на этой позиции и стенд вытаскивали. Он стоял в степи под открытым небом. Стенд был размером с большой стол и на нём была смонтирована куча аппаратуры: бортовой прибор БРК, шлейфный осциллограф, приёмник сигналов единого времени, источники питания и разные мелочи. Все это соединялось большим количеством кабельных жгутов. Вот эти жгуты и погрызли вездесущие степные мыши. В результате что-то “коротило”, где то нарушался контакт - работа была неудачной.
 
Была зима. Короткий день. Я после полета добрался до лаборатории уже затемно и доложил Юртайкину, что аппаратура неисправна, на завтра не надо заказывать вертолёт, а надо привезти стенд в лабораторию всё проверить и исправить. На что Юртайкин мне ответил: “Нет, товарищ лейтенант, мы не можем терять день. Езжайте сейчас и чините оборудование”. И я поехал.
 
Ночь. Мороз с сильным ветром, как обычно в Кап. Яре. Полная темнота, Открытая степь. Такие “благоприятные” условия для ремонта. Водитель мне светил фарами, которые всё тускнели, так как “садился” аккумулятор. Паяльник на холоде и ветру не нагревался и я прятал его на груди, прикрывая полой куртки с риском прожечь одежду. Голые пальцы немели от мороза, ветра и ледяного металла. Зато - “стойко преодолевать тяготы и лишения…”
 
кто-то может подумать. что это действительно было необходимо, но в том-то и дело, что нет. Что всё лишь ради этих самых “тягот и лишений”. Однажды Юртайкин даже где то разыскал плакат, на котором было изображено, как солдаты по колено в грязи тащат пушку и написаны его любимые слова: ”Военнослужащие! Стойко переносите тяготы и лишения воинской службы”. Он повесил его в лаборатории. Но плакат провисел недолго. Как то в лабораторию зашел подполковник Боков, который, по-моему, был тогда начальником технической позиции. Он увидел плакат и сказал:”Что это ты тут повесил! Убери.” И Юртайкин вынужден был убрать. Но не забыл об этом. И нередко в дальнейшем упоминая в разговоре с кем-нибудь из нас о необходимости стойко переносить…ит.д., говорил: ”Вот плакатик у нас хороший есть. Надо бы повесить.” Но повесить не решался.
 
Возвращаясь к круглосуточной жизни на площадке должен упомянуть такой эпизод. Когда мы со Стеблиным изрядно надоели Юртайкину своими постоянными притязаниями жить не на площадке, а дома, он выложил аргумент, который, видимо казался ему неотразимым. Он сказал, что если мы хотим жить дома, то он исключит нас из приказа на работы “по заказу” и мы не будем получать надбавку к зарплате. И был поражен, когда мы охотно на это согласились.
 
Надо сказать, что в дальнейшем вопрос с этой надбавкой был упрощен. Её снизили до 10 % (а может быть 15? Сейчас уже не помню). И стали выплачивать постоянно - ведь пуски стали постоянными. Не платили только за то время, когда офицер уезжал с полигона в отпуск или в командировку. Наверное поэтому эти деньги и у нас в Кап. Яре и в Тюра Таме стали называть “пыльными”
 
Организация работы офицеров-испытателей нашей лаборатории была несколько иной, чем в других испытательных отделах. Там обычно офицеры делились на тех, кто работает на технической позиции и стартовиков. Это было естественно, так как объем испытаний и используемое оборудование на технической и стартовой позиции были разными. У нас же такой разницы почти не было, только объем испытаний на “техничке” был побольше. Поэтому, хотя у нас иногда и пытались ввести разделение по принципу “техничка” - старт, оно как то не приживалось. Более естественным для нас было разделение на наземщиков и бортовиков. Вот это у нас существовало. Но тоже до известной степени. Иногда приходилось и не соблюдать это разделение, особенно в начале нашей службы в лаборатории. Потом, когда число людей в подразделении БРК увеличилось, такое разделение упрочилось. Я, в основном, работал бортовиком, то есть проводил испытания бортовых приборов БРК на техничке и на старте.
 
Колоссальное впечатление производили пуски ракет. Думаю. что сейчас уже никому не доводится испытывать таких ощущений. И вовсе не потому, что “раньше и сахар был слаще”. Несколько совершенно реальных причин. Во-первых, тогда ракеты стартовали с наземного стола, а не из шахты, и двойка (8Ж38) и “пятёрка” (8К51). Во-вторых старт был не “миномётный”, скорость они набирали медленно, на первые 100 метров высоты ракета поднималась 5 секунд. И, главное, в-третьих, тогда не увозили всех наблюдателей за десяток километров от старта. Вообще никуда не увозили. После завершения всех проверок и подготовки ракеты все (кроме тех кто производил непосредственно пуск, т.е. нажимал соответствующие кнопки на пульте в бункере, и начальства) отходили на расстояние, которое они сами считали безопасным, т.е. на сотню-другую метров от стартового стола и оттуда наблюдали за пуском. И вот эти впечатления просто потрясали. Рёв двигателя, какой то уже нерукотворный. Чувствуешь себя просто пигмеем, муравьём, нечаянно пробудившим какие то дикие и могучие силы природы. А ракета, вначале почти зависшая, напряжённо-медленно, в этом диком рёве и пламени набирает высоту и всё ускоряясь несётся всё выше и выше, быстро превращаясь в точку, сопровождаемую характерным следом. Словами всё это передать трудно.
 
Бывали и аварийные пуски. Но в период моей службы полигону везло: жертв не было ни разу. Запомнилось несколько таких случаев. Однажды пуск производился в облачную погоду, что бывало не часто, потому что облачная погода сама по себе в Кап. Яре редкость и, к тому же, ясное небо было нужно, чтобы могли работать кинотеодолиты. Облака на небольшой высоте закрывали всё небо, как плотное толстое одеяло. Ракета с рёвом проткнула это “одеяло” и оно мгновенно из серого стало багровым от пламени двигателя. Рёв постепенно удалялся и облака, меняясь в оттенках тускнели. И вдруг рёв постепенно снова стал нарастать, а облака наливались багровым цветом и снова запылали. Ракета явно шла обратно на нас, а где она - не видно из за облаков. И, казалось, - сейчас рухнет нам на головы. Но упала она далеко в стороне, не причинив никому и ничему никакого вреда, если не считать тех не слишком приятных секунд, что мы пережили.
 
В другой раз, на пуске “пятёрки”, после завершения предстартовых проверок мы отогнали нашу испытательную машину в капонир неподалеку от стартового стола. Ракета стартовала и тут же упала очень близко от нашего капонира и загорелась. Нам по связи дали команду ни в коем случае не высовываться из капонира, опасались взрыва. Но все кончилось спокойно. Ракета тихо и мирно догорела и никаких взрывов не было. Надо сказать, что если бы тогда ракеты заправлялись таким агрессивным и ядовитым топливом, как современные ракеты, вряд ли мы тогда так спокойно пережили бы в капонире этот случай. Но у этих ракет топливом был чистейший этиловый спирт, а окислителем -жидкий кислород. Вполне экологически чистые продукты.
 
А однажды был такой забавный случай (забавный сейчас, но когда он произошёл, то было не забавно, а совсем наоборот - холодок по коже). Пуск проводил какой-то приезжий ракетный дивизион. По пятиминутной готовности, как положено, кислородный заправщик отошёл от стартового стола. (Кстати тоже очень красивое зрелище - ракета заправленная жидким кислородом. По длине всего кислородного бака - а это почти пол ракеты - корпус ракеты покрыт толстым слоем белого инея. Кислород интенсивно испаряется, поэтому ракета до последних минут подпитывается жидким кислородом и только по пятиминутной готовности заправщик отходит). Воцарилась тишина и только парила покрытая толстой белой шубой ракета. Наконец пусковые команды: “Дренаж!” “Главная!” Под ракетой появился огонь и… И ничего не произошло. Огонь угас и только тихо парит ракета. Все онемели. По-моему такого никто никогда раньше не видел и никто не знал что делать. Наконец, после изрядного замешательства кто-то из офицеров двигателистов отважился подойти к ракете. Представляю себе его ощущения, когда он шёл. Немалое мужество тут потребовалось. А в итоге оказалось, что номер расчета дивизиона, солдат, установил ЖЗУ (жидкостное зажигающее устройство) не тем концом. Он якобы не был уверен как надо, кого то спросил, но от него отмахнулись, он и поставил, как ему казалось правильным. Я не двигателист, но у меня сложилось впечатление, что наши специалисты даже не представляли, что ЖЗУ можно поставить как то не так и оно не подожжёт двигатель.
 
К счастью все эти аварии при мне не приводили к трагедиии, никто не только не погиб, но даже и не пострадал. Счёт потерям открыл Тюра-Там. Да ещё как открыл! Начал сразу не с единиц, а с многих десятков жертв.
 
Я уже говорил, что в первое время особых мер безопасности на старте не принималось. Это не значит, что их совсем не было, но отсутствие каких либо “ЧП” видимо расслабляло, создавало видимость безопасности работ. Обычно на старте было полно народу, даже тех, кто в данное время там не нужен, или вообще закончил свои работы и давно с удовольствием бы уехал. Но! Уехать то не на чем. Вероятно проблемы безопасности казались руководителям несколько надуманными что ли, а вот дефицит транспорта был жестокой реальностью.
 
Так и я, проводил автономные испытания своих бортовых приборов, потом участвовал в комплексных и дальше мне делать было нечего. Но приходилось ждать, когда пройдёт пуск и тогда уже уезжать вместе со всеми. Кстати, тут уж надо было не зевать. Чуть проморгал - и автобусы мгновенно заполнились и ушли. И делай что хочешь. Выбраться самостоятельно и как то добраться до городка было крайне трудно. Старт в стороне от основной бетонки. Да и на основной бетонке голосовать - унылое дело. Машины там проходят крайне редко, да и не всякая возьмёт.
 
Когда подготовка пуска шла нормально, то ждал я не так уж долго. От завершения комплексных до старта ракеты проходило не так уж много времени. Но “бобы”! У кого то что-то не ладится, а все сидят. Иногда сутками. Те у кого проблемы и руководители идут в “банкобус”, долго и горячо обсуждают, что делать. Остальные ждут.
 
С лёгкостью написал эти слова: “бобы”, “банкобус” и подумал вот о чём. Кап. Яр был первым ракетным полигоном и, вероятно, поэтому родившаяся там терминология (от официальной до жаргона) потом распространилась на все полигоны и ставшие впоследствии многочисленными ракетные войска. Например, в любой ракетной дивизии, как и в Кап. Яре, десятая площадка - это городок, тринадцатая - кладбище и т. д.. Хотя там и площадок то столько нет (не считая стартовых позиций). Происхождение же жаргонных терминов, как и любое фольклорное творчество, трудно проследить. Почему неисправности - это “бобы” ? Бог весть. Но как появились некоторые из этих терминов - история сохранила. Например “банкобус”. Он от слова “банковать”, т.е. обсуждать какую то проблему (вот откуда . “банковать” - не знаю). А произошёл оттого, что раньше на старте кроме стартового стола и технологического оборудования ничего не было. И когда возникали проблемы и надо было обсудить, что делать, то представители промышленности вместе с соответствующими военными шли в автобус, на котором приехали на старт, и там “банковали”. Отсюда логично - “банкобус”. Потом, когда на старте появились всевозможные помещения, в том числе и залы для совещаний, они, естественно, сохранили то же название.
 
Длительное пребывание на старте было неприятно ещё и тем, что ни поесть, ни поспать было негде. Голодовку приходилось терпеть, а чуть подремать притыкались кто где мог. Запомнилось, как однажды ночью несколько офицеров дремали на стульях у стены в банкобусе и один только Толя Швыряев сидел у стола и, кажется, решал шахматную задачу. В этот момент в банкобус вошёл начальник управления полковник Калашников. Окинув взглядом живописную картину, он продекламировал: “Весь табор спит, не спит Алеко”.
 
Эти долгие ожидания на старте оставили свои впечатления настолько, что много лет спустя, когда я уже жил в Москве, мне приснился такой сон. Будто я на старте. Пуск под самый новый год. Все надеялись после пуска уехать домой и праздновать там новый год, но - “бобы”! Ночь, новый год, а мы бессмысленно торчим в степи и не знаем, как скоротать время. И кто-то предложил сочинить песню. Я сказал, что если кто-нибудь придумает мелодию, я могу сочинить слова. Все стали думать. То один, то другой подходили ко мне и напевали какую-нибудь мелодию. Но мне всё не нравилось. Наконец один подошёл, поднёс к губам какой то странный инструмент в виде деревянной рогульки с торчащими во все стороны концами и натянутыми между ними струнами, и заиграл мелодию, которая звучала почему-то так, как будто исполнялась на каком то духовом инструменте. Мелодия мне очень понравилась. Я даже усомнился:
- Неужели это ты сам сочинил ?
- Да, сам.
 
Потом, когда я проснулся, оказалось, что это мелодия песни “Надежда” Александры Пахмутовой, но во сне я этого не знал. И тогда я стал сочинять слова. Когда проснулся - помнил только начало сочинённой мной песни. И то, наверное, потому что сразу повторил его про себя. Ведь сны мгновенно улетучиваются. Начало было такое:
 
Снег лежит в далеких городах,
А у нас опять песок, да ветер,
Но не променяем никогда
Город свой мы ни на что на свете.
 
Здесь людей, не кончивших войну,
Валит с ног не от вина и водки.
В клочья рвут степную тишину
Небывалых двигателей глотки.
 
На карте его не найти -
Не любит мой город рекламы,
Но в космос далекий пути
Через эту степь проходят прямо.
 
Было ли что-нибудь дальше - не знаю, не помню, но это был первый случай, когда я сочинил стихи во сне. Потом такое случалось со мной ещё раз или два.
 
Так же на старте я почти прозевал важнейшее событие в моей жизни. В начале августа 1955 года я несколько суток проторчал на старте. Моя жена, Рита, была беременна и вот-вот должен был родиться ребенок. Когда я 9-го вечером вернулся наконец домой, то дома нашёл только записку “Ушла в родильный дом”. Я помчался туда. Мне сказали, что да, такая поступила, ещё не родила. 10-го родился мой сын, Серёжа. В его метрике, а теперь в паспорте, в графе “Место рождения” скромная, но по-моему очень знаменательная запись: “Село Капустин Яр, Астраханской области.”
 
С рождением Серёжи связан один забавный эпизод. В Кап. Яре вода была на вес золота. Днём в городке в домах воды не было, вся уходила на полив. Но люди относились к этому с пониманием, потому что благодаря постоянному поливу деревьев городок был маленьким оазисом в раскаленной выгоревшей степи. Естественно, что из за дефицита воды и цветы в городке были колоссальным дефицитом, ведь без полива они там не росли, а поливать было нечем. Но кое где энтузиасты как то ухитрялись всё же их выращивать. Когда родился Серёжа, я где то встретился с Алексеевым Алексеем Ивановичем, который был в ту пору капитаном и работал в отделе телеметрии, где работала Рита. Я сказал ему, что у нас родился сын и завтра я иду за ними в родильный дом. Он попросил поздравить Риту и вручить ей цветы. Я, естественно, возразил - где же я их возьму! А он сказал, что он около своего дома вырастил небольшую клумбу и я могу там нарвать. Рассказал мне где он живёт. Я выразил сомнение - меня же женщины, которые обычно сидят во дворе, убьют, если я начну рвать цветы на клумбе. Он говорит: “А Вы скажите, что Алексей Иванович разрешил. Они знают, что это я вырастил.” На следующий день перед тем как идти в родильный дом я зашёл в указанный мне двор и на глазах у сидящих рядом женщин принялся рвать цветы. Ожидал, что они сейчас возмутятся, набросятся на меня, а я объясню, что мне Алексей Иванович разрешил. Но они молча смотрели на меня, ошеломлённые моей наглостью. Надо было пожить в Кап. Яре в 1955 году, чтобы понять, что такое каждый цветочек и оценить всю степень такой наглости. Я набрал небольшой букет и удалился. Как у классика “народ безмолствовал”. Самое смешное выяснилось позже. Оказалось, что я перепутал кварталы и нарвал цветов не на клумбе Алексеева, а в совершенно постороннем дворе.
 
Но вернусь к основной линии моего повествования (если она есть, эта линия). Когда мы услышали по радио и прочли в газетах сообщения о том, что “при исполнении служебных обязанностей в результате авиационной катастрофы” погиб Главнокомандующий Ракетными войсками маршал Советского Союза Митрофан Иванович Неделин, то сначала, несмотря на некоторую странность формулировки, ничего не заподозрили. Тогда в официальной информации хватало странных и при этом невероятно устойчивых формулировок. Если, например, в первом официальном сообщении было сказано: “и примкнувший к ним Шипилов”, то потом во всех многочисленных публикациях на эту тему, выступлениях различных официальных лиц и даже на партсобраниях эта формулировка не изменялась ни на букву. Не дай бог было сказать, например, “и присоединившийся к ним Шипилов” - а вдруг это политическая ошибка!. Такое было время. Шутили даже, что для русского языка характерны постоянные эпитеты: “красна девица”, “добрый молодец”, “и примкнувший к ним Шипилов”. Нынешним поколениям этого вероятно не понять - и слав богу!
 
Так вот. Я и все меня окружавшие решили, что маршал Неделин разбился где то на самолете. А “при исполнении служебных обязанностей“ - маршал всегда “при исполнении”. Но когда через день или два мы проводили очередной пуск и приехали на старт, то увидели, что обстановка там разительно изменилась. При входе на позицию надо снимать номерной жетон, при выходе - вешать его обратно. Всех, кто не занят в текущих операциях со старта удаляют и даже (о, чудо!) отработавших свои задачи сажают в автобусы и увозят. Откуда только автобусы нашлись!
 
Всё это сразу же привело нас к мысли, что не в авиационной катастрофе погиб Митрофан Иванович. А вскоре по многочисленным своим каналам (офицеры, командированные в Тюра-Там и оттуда, промышленники, которые связаны с обоими полигонами), мы уже знали много об этой ужасной катастрофе.
 
Не мне её описывать, у меня информация вторичная, я знаю всё по рассказам ребят с того полигона и промышленников, но такое количество жертв в этом огненном аду (среди которых были и мои знакомые - люди с нашего полигона) и, прямо скажем, дурацкая причина катастрофы произвели страшное впечатление. Вот что таое излишний “пиетет” перед промышленниками! Мне рассказывал один офицер с полигона Тюра-Там, который был в бункере во время этого злосчастного пуска, что когда в ответ на доклад о том, что ПТР не на нуле женщина, инженер из КБ “Южное, дала команду прокрутить его, он подумал, что этого, наверное, нельзя делать, ведь ракета заправлена и пусковая схема уже набрана. Вроде бы даже пискнул что-то об этом, но был не уверен и считал, что разработчики ракеты лучше знают, что можно и что нельзя и не решился громко запротестовать. Для тех кто далёк от этой техники поясню: ПТР - это программный токораспределитель, один из элементов автоматики ракеты. По существу, это кулачковый механизм с контактами, который вращается и подаёт в определённое время необходимые команды различным системам ракеты. В процессе технологической подготовки, проверки ракеты, его часто вращают (а крутится он вкруговую) и ставят в какие то положения, соответствующие той или иной секунде полёта. Когда же на уже подготовленной к пуску ракете он оказался не в нулевом положении и его прокрутили, он и начал выдавать свои команды с того положения, в котором находился. И, соответственно, запустил двигатель второй ступени, который развалил первую ступень и возник пожар.
 
Наверное это даже неправильно называть пожаром, тут нужно какое то другое слово. Когда разлилось ракетное топливо вместе с окислителем и всё это пылает, то слово пожар, по-моему, слишком слабо, чтобы выразить всю мощь и ужас этой огненной стихии.
 
Теперь в Тюра - Таме (у него теперь есть и другое название - город Ленинск) есть улица Носова. Это в моей жизни единственнй случай, когда именем человека, с которым я был знаком, названа улица в городе. Александр Иванович Носов, прекрасный человек. Был начальником первого отдела нашего испытательного управления.
 
Особое место в начале моей службы на полигоне заняла Уральская “эпопея”. Вообще то говоря, она была лишь частью большой работы, которая началась ещё в Кап. Яре, но была настолько яркой и богатой событиями и впечатлениями, что до сих пор воспринимается мной как что-то самостоятельное, оторванное от остальной службы.
 
А начиналось всё вот с чего. При проведении пусков ракет с системой БРК вскоре было замечено, что имеются систематические отклонения ракет от заданной цели влево или вправо, зависящие от выбранной позиции наземной станции БРК. Логично было предположить, что рельеф местности как то влияет на диаграммы направленности антенн, что приводит к искажениям равносигнальной зоны и, соответственно, к отклонению ракеты от плоскости стрельбы. Но как влияет? Какие параметры местности и в какой степени вызывают эти отклонения? Какие искажения ещё допустимы и какие требования должны предъявляться к рельефу местности при выборе позиций БРК?
 
Конечно, существовала инструкция Главного конструктора системы БРК по выбору позиций, но сделана она была, - боюсь даже сказать, что на основе теоретических данных, так как теория тут чрезвычайно сложна, - скорее на основе инженерной интуиции и волевых решений с возможным учётом теории. Результаты пусков показали, что инструкция весьма несовершенна и не гарантирует заданной точности попадания ракеты в цель. Поэтому, незадолго до нашего прибытия на полигон началась совместная работа НИИ-885 (разработчиков БРК), НИИ-4 МО и полигона по определению требований к рельефу местности для позиций БРК. Конечным результатом этой работы должна была стать новая инструкция по выбору позиций наземного комплекса БРК.
 
Поначалу работа шла ни шатко ни валко. На полигоне заниматься ей по-настоящему было некому, а “промышленники” не очень то были в ней заинтересованы. От НИИ-885 на это дело был брошен инженер Иванов (не помню его имени), который запомнился нам тем, что в столовой заказывал: “Всё меню сверху донизу и два чая”. Он делал первый бортовой стенд и он начинал полёты на вертолёте. Но Иванов бывал на полигоне наездами, стенд был очень несовершенен и без конца отказывал и работа еле двигалась. Но потом всё изменилось. На полигон прибыло полнокровное подкрепление - спецнабор и в плане работ полигона появилось большое количество серёзных НИР. В том числе, в план были включены две научно-исследовательские работы: НИР-122 и НИР-125. Первая из них по определению требований к позициям наземного комплекса БРК-1, а вторая - БРК-2. Руководителями этих работ были назначены я (НИР-122) и Эдик Стеблин (НИР-125).
Забегая вперёд хочу сказать, что когда эти две огромные, я бы даже сказал, с позиций моего современного знания и опыта, уникальные научно-исследовательские работы были закончены и Главному конструктору М.И.Борисенко было предложено подписать новую инструкцию по выбору позиций, он отказался. И, используя право второй подписи, утвердил первоначальную инструкцию, так как понимал, что новая инструкция - это смерть для его системы. Позиции, отвечающие её требованиям, найти было крайне трудно в реальных местах, где предполагалось развертывание этих ракет. Я думаю. что Михаил Иванович понимал, что требования к позициям определены правильно, но не мог губить свою систему. Вероятно полагал, что до боевого применения этих ракет не дойдёт, а если и дойдёт - кто-тогда сможет оценить точность попадания ракет в цель (конечно, это мои предположения) и, как человек весьма решительный, о чём я уже говорил, так же решительно перечеркнул результаты огромной работы массы людей и вряд ли задумался о немалых средствах, которые в результате его второй подписи оказались затраченными впустую. В Советском Союзе об этом, по-моему, вообще никто не думал.
Ну, а когда начиналась эта работа, никто не предполагал, что она окажется невостребованной.
 
Начиналась она как сугубо экспериментальная. Был изготовлен стенд с комплектом бортовой аппаратуры БРК, выходной сигнал которой писался на шлейфный осциллограф. Этот комплект устанавливался на вертолет. На исследуемой позиции развертывался наземный комплекс БРК. Вертолет совершал виражи на разных высотах вблизи условной плоскости стрельбы и при этом фотографировался с земли кинофототеодолитами. С помощью дополнительного оборудования метки времени, соответствующие каждому кадру кинофототеодолитной съёмки, посылались на борт и также записывались на шлейфный осциллограф вместе с выходным сигналом БРК. Таким образом можно было определить величину и знак выходного сигнала бортового прибора БРК для каждого положения вертолёта (т.е. в плоскости стрельбы и при различных отклонениях от нёё) разумеется, при соответствующей совместной обработке осциллограмм, кинотеодолитных плёнок и лент времени кинотеодолитов.
 
В принципе просто. Но, как всегда бывает, даже несложная в принципе вещь обрастает массой проблем и сложностей, когда осуществляется её практическая реализация. Так было и здесь. Как передать метки времени кинотеодолита на борт вертолёта? На земле нужен какой то передатчик и устройсво сопряжения его с кинотеодолитом. На борту нужен приемник и тоже устройство сопряжения со шлейфным осциллографом. А к этому приёмнику нужна ещё антенна, что не так уж просто сделать на вертолёте. Кроме того, оператор на борту вертолёта не знает в какой момент вертолёт входит в плоскость стрельбы и не имеет возможности своевременно включать и выключать шлейфный осиллограф. Постоянно включенным его держать, естественно, нельзя, так как бумаги в кассетах осциллографа всего на несколько минут. Следовательно нужна система автоматического включения и выключения осциллографа. И ко всему этому хозяйству нужно ещё электропитание, причем питание каждому своё и всем разное. Словом, проблем было предостаточно.
 
Мы со Стеблиным со свежими институтскими знаниями значительно усовершенствовали бортовой стенд, который начинал делать ещё Иванов, и всю технологию экспериментов и сравнительно быстро отладили всю работу.
Вначале предполагалось, что будут исследованы различные типы позиций и будет определено, где возникают недопустимые искажения равносигнальной зоны. Но вскоре оказалось, что закономерность измеренных практически искажений в зависимости от различных параметров местности не просматривается. А ведь обмерить все возможные варианты позиций невозможно! Пришлось серьёзно взяться за теорию в одной из самых непростых областей радиотехники - распространении радиоволн. Огромный том “Распространение радиоволн” Альперта, Гинзбурга, Фейнберга стал нашей настольной книгой.
Пришлось также прибегать к помощи ученых из НИИ-4 и НИИ-885, которых, в свою очередь, привлекал ценнейший экспериментальный материал. Для них это была редкая возможность, так как для получения таких экспериментальных данных необходимо привлечение очень большого количества техники, людей, материальных средств, что в обычных условиях нереально, но в данном случае всё было выделено, ведь на развитие ракетной техники средств тогда не жалели. Но и нам от контактов с ними была немалая польза. Это очень нам помогало в теоретическом осмыслении полученных результатов и определении направлений дальнейших экспериментов.
 
Как то потом мы с Эдиком подсчитали, что на наших материалах защитили докторские и кандидатские диссертации человек пять-шесть. В том числе и наш начальник первого испытательного управления, тогда полковник, а впоследствии генерал, Калашников Алексей Сергеевич. Только он получил звание кандидата технических наук уже позже, году в 1965-66, когда я уже работал в ГУРВО (главное управление ракетного вооружения), в Перхушково под Москвой. Он работал там же и решил защитить диссертацию “по совокупности трудов” - была тогда такая возможность для получения учёных званий, которой пользовались обычно крупные руководители. Калашников попросил меня дать ему материалы по этой работе, видимо, использовал их наряду с другими и успешно “защитился”. Мы же со Стеблиным учёных званий за эту работу не получили. Эдик, правда, стал кандидатом технических наук, но диссертацию защищал совсем по другой теме, когда он уже работал в НИИ-4. Я же и не делал таких попыток, хотя Калашников рекомендовал мне это, когда я давал ему материалы. Он справедливо отметил, что такими интересными результатами мало кто располагает.
 
Вертолёты в 1954 -55 годах были ещё в диковинку и привлекали всеобщее внимание. Поражала их возможность сесть в любом месте. Похоже, что и для лётчиков, которых совсем недавно переучили на вертолётчиков, эта особенность была непривычной и они ей как бы щеголяли что ли (не подберу нужного слова), проявляя иногда озорство. Например, однажды, после выполнения работы лётчик спросил нас: “Где вас высадить?”. Мы уже опаздывали на обед и сказали, что где-нибудь, откуда не очень далеко до столовой. Так он ухитрился сесть на крохотном пятачке среди домов прямо перед столовой на второй площадке, вызвав всеобщий переполох. В другой раз сел рядом с хоккейной площадкой - мы с Эдиком играли в хоккейной команде части и нам надо было успеть на игру. Ещё раз, во время весеннего разлива - а до постройки Волгоградской плотины разливы были великолепным зрелищем, Волга сливалась с отстоящей от неё на 20 километров Ахтубой образуя бескрайнее для глаз море - лётчик выбрал в этом море крохотный островок, диаметром метров 20 и сел на него. Когда я спросил зачем, он сказал, что ему надо портянку перемотать. А по-моему, ему было просто интересно. А когда мы работали на Урале, совсем с другим экипажем, на них пожаловались, что однажды, когда, как обычно, севший вертолёт окружили местные жители (а это тогда были на 90% женщины) и попросили прокатить, те, якобы, посадили кучу женщин, отлетели километров на 100, там сели, а когда женщины вышли, чтобы посмотреть местность, неожиданно взлетели и умчались. Уж не знаю, правда ли это, но похоже на правду. У лётчиков царствовал такой стиль - этакая бесшабашность, озорство, всякие шуточки, “приколы” - как сейчас бы сказали.
 
Может быть эта бесшабашность, даже напускная, позволяла им легче переживать немалый риск, связанный с их профессией. Особенно с профессией вертолётчика, тем более в те годы, когда вертолёты были еще не отработаны и нередко разбивались. Мы узнавали об этом по косвенным признакам: объявлялся запрет нв вылеты вертолётов (мы летали на МИ-4). А через некоторое время наш вертолётчик нам сообщал - это такой то там то разбился. Они все где то в одном месте проходили переподготовку на вертолёты и все друг-друга знали. Потом проводились какие то доработки и полёты возобновлялись
 
Очень неприятной особенностью вертолёта было (и, наверное, остаётся до сих пор) то, что в случае аварии из него практически невозможно выпрыгнуть с парашютом. Ведь самолёт при аварии обычно ещё какое то время планирует, вертолёт же камнем идёт вниз, кувыркается и рубит винтом всё вокруг себя. Помню, как лётчик нас инструктировал: “Если в полёте я дал гудок - не выясняйте в чём дело, не озирайтесь кругом, не пытайтесь кого то о чём то спросить - немедленно выбрасывайте дверь (там есть выброс внутреннего обвода двери двумя ручками на случай аварии) и выпрыгивайте”. Помолчал и добавил: “Впрочем это ещё никому не удавалось”. Однако, парашюты на нас всегда были надеты и раз в месяц приходилось ездить во Владимировку (ныне город Ахтубинск, полигон ВВС) на их переукладку.
 
Нам повезло. Я налетал за два с лишним года больше трёхсот пятидесяти часов и в катастрофу ни разу не попал. Правда отдельные неприятные случаи, так сказать, “на грани” были.
 
Однажды, когда мы только загрузились в вертолёт и он начал набирать высоту, Эдик Стеблин, крутясь вокруг аппаратуры, задел парашютом ручку двери, которую он же, войдя последним, не законтрил по своей рассеянности. Дверь под действием набегающего воздушного потока с треском распахнулась, ударила по выпуклому блистеру, который разлетелся на куски, а Эдика, видимо тем же потоком выбросило в дверь. Но он (спортивный всё таки парень!) успел бросив в стороны руки упереться в края дверного проёма. Мы с солдатом-радистом, который тогда летал с нами схватили его и втащили обратно в кабину. Тем временем лётчики, почуствовав динамический удар, срочно посадили вертолёт. Высоты то было ещё метров 50. Если бы Эдик не уцепился, парашют он раскрыть бы не успел. Интересно, что с той поры ближайший к двери блистер на МИ-4 стали делать не выпуклым, как остальные, а плоским. Так что похоже и мы внесли свою лепту в доработку МИ-4.
В другой раз, уже на Урале, был такой случай. В полете на высоте порядка 1500 меторов кабина вдруг стремительно стала наполняться дымом. Первая мысль, которая у меня мелькнула, что, возможно, где то короткое замыкание в нашем стенде. Схватил кабель, который шёл от сети бортпитания к стенду - но он был холодный. Оглянулся на разетку бортпитания - а от неё, как дуга электросварки - сноп искр. Да ещё прямо на бочку с бензином! Поскольку мы работали в отрыве от базы, в кабине была установлена дополнительная бочка с бензином. Я вырвал вилку из розетки, а летчики, до которых тоже дошёл дым, стремительно, чуть ли не на авторотации, посадили машину. Оказалось, что виноват я. В бортсети вертолета чтобы не спутать плюс с минусом используются вилки, у которых одна ножка толстая, а другая тонкая. Когда я делал соединительный кабель нашего стенда, у меня таких вилок не было, зато были вилки из наших спецмашин. Они точно такие же, но обе ножки тонкие. Такая вилка нормально втыкается в розетку бортпитания и вроде бы обеспечивает нормальный контакт. Но при вибрациях в полете контакт, видимо, искрил, карболит розетки подгорал и наконец возникла настоящая Вольтова дуга. Это было мне хорошим уроком.
 
Но самый опасный случай произошёл в конце нашей работы на Урале. Вот тогда нас, похоже, спасло действительно чудо. Было так. Прилетел из Челябинска, где он базировался, к нам на позицию вертолёт. Пока мы загружали аппаратуру, вертолётчики что-то суетилсь вокруг машины, всё осматривали, словом, вели себя как то необычно. Мы уже загрузились, а они всё лазают по разным местам вертолёта. Я спросил в чём дело, и они мне сказали, что когда подлетали к нам, машину как то странно и сильно тряхнуло. Борттехника, который обычно летал с нами, они с собой в этот раз почему то не взяли. Ничего не обнаружив, вертолётчики приняли решение начать работу. Мы взлетели. Всё шло как обычно, но один раз я ощутил резкий удар. Как будто по вертолёту ударили каким то бревном. Когда мы сели, вертолётчики сказали, что вот такой же удар был и когда они летели к нам. Мы выгрузились и вертолёт улетел в Челябинск.
 
А на следующий день мы ждали вертолёт, но он не прилетел. У нас всё было готово к работе. Погода была хорошая, высокая облачность, что бывает не так уж часто на Урале и было очень важно для нашей работы, а вертолёта нет. Не было его и на следующий день и ещё на следующий. Пропал.
 
Поехали в Челябинск выяснять в чём дело. Встретились там с экипажем и узнали, что когда они летели обратно, их ещё раз так же тряхнуло. Приземлившись, они, естественно, сказали обо всём этом борттехнику. Тот осмотрел машину и, как он рассказывал, пришёл в ужас. Какая то важнейшая деталь - сейчас уже не помню, чуть ли не винт - крепится на четырёх болтах. Когда они летели к нам, один из этих болтов лопнул. Не выдержав увеличившейся нагрузки, во время рабочего полёта лопнул второй, а при возвращении третий. Каким образом единственный оставшийся болт держал ещё какое то время учетверённую нагрузку понять невозможно. Как сказал борттехник, вероятность не гробануться была примерно такая же, как выиграть в лотерею миллион, не имея при этом ни одного лотерейного билета, а только трамвайный. Однако, пронесло.
За время работы в Кап Яре прикреплённый к нам вертолёт выработал ресурс и стал на длительный ремонт. Другого вертолёта не было и нам дали вместо него самолёт, если не ошибаюсь, он назывался ЯК-12. Это была лёгкая, даже не металлическая, а обтянутая перкалью двухместная машина, в которой было ёщё 2 места, но их можно было использовать только при неполной заправке горючим.
 
Самолёт внёс в нашу работу немало дополнительных проблем. Садился он не на полевой позиции БРК, а на аэродроме (который в Кап. Яре носил громкое название: “Конституция”), поэтому приходилось каждый раз привозить и увозить бортовой комплект аппаратуры. Разместить её в ЯК-12 было сложно. Я складывал сиденье, расположенное рядом с лётчиком и садился на его спинку спиной к полёту а на дополнительные два сиденья, которые были расположены сзади наших и чуть ниже, ставил аппаратуру, которую пришлось изрядно перекомпоновать, так как наш стенд здесь не помещался.,. Работать приходилось, согнувшись в три погибели и, к тому же одному, что осложняло дело, так как одному уследить за всей аппаратурой было трудно, на вертолёте мы работали вдвоём. К тому же эту лёгкую машину нещадно болтало, особенно на высотах кучевой облачности (примерно от 500 до 1500 метров). Болтанка была такая, что казалось - сейчас башкой пробьёшь этот перкаль и вылетишь наружу. Держаться то ведь нечем - руки заняты, нужно работать с аппаратурой.
Сначала мы с Эдиком Стеблиным планировали летать по очереди, но сразу же выяснилось, что этому есть серьёзное препятствие. Первый же полёт Эдика кончился очень быстро. Уже через пол-часа самолёт прервал работу и, не отвечая на наши запросы с земли, вернулся на аэродром. Из самолёта вылезли зеленый Эдик и злющий лётчик. Оказалось, что та красивая поза, которую приходилось принимать во время работы - пятая точка выше головы - в сочетании с болтанкой привели к тому, что Эдика вывернуло наизнанку. А самолёт внутри и снаружи , от носа до хвоста покрыт тем, что из Эдика вывернуло. Лётчик страшно матерится: “Я ему говорил - трави в кабину, а он всё старался в окно. А там же скоростной поток! Всё и покрыло как из пульверизатора.” Но работу то делать надо! Пришлось лететь мне. А в самолёте от одного запаха чуть не выворачивает.
 
Эдику было, видимо неудобно, что из за специфики его организма вся эта не слишком приятная работа свалилась на меня, и он делал ещё пару попыток, пробуя разные варианты - то на голодный желудок, то с конфетами - но результат был тот же. Тогда я сказал ему, что лучше я буду летать каждый раз, но в чистом самолёте, чем героически преодолевать последствия его не менее героических попыток.
 
В период работы на ЯК-12 был такой запомнившийся мне эпизод. Во время работы мы вдруг перестали получать метки времени. Для их приёма мы использовали штатную антенну самолета, натянутую от кабины до хвостового стабилизатора. Я посмотрел и увидел, что вывод антенны оборвался. Сказал об этом лётчику. Он хотел возвращаться на аэродром. Но, поскольку мы были довольно далеко от аэродрома, возвращение заняло бы много времени. Кроме того пришлось бы дозаправляться горючим. В итоге мы бы не успели закончить работу. Я предложил лётчику сесть прямо тут и починить антенну - степь то ровная. Лётчик сомневался, но я уговорил его. Он выбрал полосу для посадки и несколько раз пролетел над ней на небольшой высоте, внимательно осматривая землю. Всё было в порядке. Мне даже показались эти предосторожности излишними, я ведь много ходил и ездил по степи и видел, что она вся как аэродром - плоская и ровная. Наконец мы пошли на посадку. Самолёт уже почти касался колёсами земли, как вдруг мы увидели, что впереди поперек нашей полосы - довольно глубокая канава. Лётчик едва успел взять ручку на себя и, высказав в мой адрес множество всяких слов, из которых и пару здесь нельзя привести по соображениям приличия, полетел на аэродром. На меня же это всё произвело сильное впечатление. Причём даже не то, что мы были в каком то шаге от гибели - об этом я подумал уже потом, а то насколько сверху невозможно разглядеть в степи канаву. Да и вообще - откуда она там взялась?
 
В Кап Яре в ходе нашей работы были исследованы возможные типы позиций БРК, которые можно найти в степи - а это, преимущественно, различные уклоны местности. Но невозможно было найти то, чего там нет - водные пространства, холмы (тем более горы), леса, снега. А такие факторы ожидались в предполагаемых районах развёртывания системы (в частности - Карпаты). Поэтому было принято решение организовать экспедицию в район, где всё это есть. И чей то указующий перст остановился на Урале. Район, действительно, во всех отношениях подходящий. Так и началась эта самая Уральская эпопея.
Лаборатория наша к этому времени пополнилась. “Царствовавший” в ту эпоху Никита Сергеевич Хрущёв был человеком крайностей, чуждым осторожным, взвешенным решениям (что, по моим наблюдениям вообще характерно для нашей страны). По достоинству оценив новый перспективный вид оружия - баллистические ракеты - он, видимо, решил, что авиация и флот теперь потеряли значение и ретиво принялся их сокращать. Ребята из ВВС тогда грустно шутили, что ВВС расшифровывается как “Вас Всех Сократят”. Многие из сокращенныцх офицеров авиации и флота были направлены в ракетные войска, в том числе и на наш полигон.
 
Так в нашей лаборатории появились три авиационных майора - майор Белогородцев, майор Имаев и майор Каленик. Дмитрий Фёдорович Белогородцев - неплохой специалист, весёлый, доброжелательный человек, любитель шуток, розыгрышей, словом, типичный лётчик, хотя он и не из лётного, а из технического состава авиации. Всего этого не скажешь о двух других майорах.
 
Для меня Уральская эпопея, так я привык называть этот период моей биографии, началась с приключения. Приключений и потом было немало, а началось с такого.
 
Для выбора конкретного места была назначена рекогносцировочная группа в составе трёх человек: майор Белогородцев - будущий начальник экспедиции, майор Каленик и я как руководитель НИР. Был намечен район рекогносцировки, назначен срок, но дня за два до выезда я вдруг заболел. Было это в декабре 1955 года. Простудился, ангина (я тогда часто болел ангинами), высокая температура.
 
Решили, что не будем срывать сроки, Белогородцев с Калеником выедут, а я приеду чуть попозже, когда спадёт температура. Договорились, что я приеду в Уржумку (это недалеко от Златоуста), а там на центральной почте они оставят для меня письмо, в котором будет указано где я их найду.
 
Дня через два я выехал. Поезд пришел на станцию Уржумка окола часа ночи. Вышел. Сильный мороз. А Уржумка оказалась совсем не тем, что я думал. Я думал, что это какой то, может быть небольшой, но город. А это оказалась просто станция. Несколько домиков в чистом занесенном снегом поле. Какая центральная почта! Тут вообще никакой почты нет. Куда деваться ночью, да ещё в такой мороз! Никого нет вокруг, всё закрыто.
 
Наконец нашёл кого то на станции. Он показал мне: “Вон, видишь вдали огоньки? Это окраина Златоуста. Там есть дом колхозника, где можно переночевать.” Огоньки горели где то очень далеко, дороги практически нет - всё занесено снегом, темно, мороз, но что делать - побрёл.
 
Шёл долго, в темноте с трудом угадывая дорогу, увязая в снегу и поминая недобрым словом своих майоров. Хорошо хоть заблудиться было трудно - огоньки были для меня путеводной звездой. Наконец дошёл, с трудом разыскал этот дом колхозника. Определили меня в комнату, где было штук двадцать коек, но никого не было. Счастливый и измождённый рухнул на кровать и заснул.
 
Вдруг, слышу меня будят: “Вставай лейтенант!” Оказалось пришла колонна машин и в комнату ввалилась куча шоферов. У них с собой большой и довольно грязный мешок из обычной мешковины. В таких хранят и привозят на рынок картошку. Но у них он был наполнен пельменями. Шофера, весёлые и шумные ребята, тут же принялись их варить и меня разбудили, чтобы я принял участие в этом ночном застолье. Пельмени были очень вкусными - не чета тому безобразию, что сейчас продаётся в Московских магазинах под этим названием. К тому же, где пельмени - там, естественно, и водка. Словом ночь пролетела незаметно и легли спать мы уже под утро.
 
На следующий день я обошёл все почты Златоуста, а их оказалось очень немного, (думал, что раз в Уржумке нет почты - может быть здесь оставили для меня письмо), но тщетно. Пришлось, не солоно хлебавши, возвращаться на полигон.
 
Было очень обидно, ведь поездка была совсем не лёгкой. Дорога на Урал и обратно, которая потом стала для меня довольно обычной, была достаточно сложна. Сначала надо было добраться до Паромной (около Волгограда, но на проивоположной стороне Волги). А это уже не очень просто. Либо на поезде “Астрахань-Паромная” - но он ходит через день, ползёт чуть быстрее пешехода, да и до станции, расположенной в степи за селом, ещё надо добраться - либо по грейдеру. Но какого то регулярного сообщения по грейдеру, типа автобуса, не существовало, машину мне конечно же никто не даст - слишком они дефицитны и слишком я мелкая сошка - оставалось ехать на попутных. А попутка - вещь непредсказуемая, тут уж как повезёт.
 
Добрался до Паромной - надо форсировать Волгу (плотины тогда ещё не было). Летом - паром, зимой - пешком, а Волга у Волгограда широкая. Однажды я шёл через нее весной. На льду уже был тоненький слой воды и было невероятно скользко. А тут еще страшный ветер, как часто бывает в этих степных краях. Порой не только невозможно продвигаться вперед, но ещё и сносит. А по краям, рядом с дорогой прорублены огромные проруби, целые озёра, видимо, чтобы лёд на дороге не трескался. Кажется ещё немного - и снесёт в эту прорубь. Я уж и чемоданом в лёд дополнительно упирался - словом едва дошёл.
 
В Волгограде проблемы не кончаются. На железнодорожном вокзале надо выстоять большущую очередь в кассу, да ещё чтобы билет достался. А с этим было не просто. Хорошо ещё, что стоял я не в обычную кассу, а в воинскую, там чуть полегче, но тоже “хорошо”.
 
Прямой дороги и от Волгограда не было. Надо было доехать до Ртищево, а там снова пересадка и снова те же проблемы, что в Волгограде.
 
И вот, вся эта нервотрёпка и бесконечные ожидания - всё впустую. Понятно, в каком настроении я вернулся. Сейчас уже не помню, чем объяснили мои два майора, почему они для меня не оставили письма, но думаю, что настоящая причина была в том, что вырвавшись “на волю” они и думать забыли обо всей этой “прозе” и обо мне, а просто, как сейчас бы выразились, “оттянулись всласть”.
 
Подготовительные работы заняли несколько месяцев и, наконец, наша экспедиция начала грузиться в эшелон. Тут мне пришлось освоить множество новых для меня вещей: как загружать машины на платформы, как их крепить, как организовать в пути караульную службу, пришлось решать массу всевозможных, непрерывно возникающих проблем. Начальником экспедиции был назначен майор Белогородцев, но мы со Стеблиным, как руководители НИР, естественно были озабочены тем, чтобы вся техника прибыла на место в целости и сохранности и была исправной.
 
5 марта 1956 года эшелон тронулся. В составе эшелона было десятка полтора платформ, на которых были установлены спецмашины и три транспортные машины - две ГАЗ-63 и одна легковая, ГАЗ-67, или “козёл”, как её называли в армии. Сейчас таких уже давно нет. Это было что-то вроде американского “Виллиса” времен второй мировой войны. Кроме того было несколько товарных вагонов в которых ехало имущество и люди. В нашем, офицерском вагоне, так же, как и в солдатских, были сделаны двухярусные нары и установлена железная печурка.
 
Было ещё довольно холодно, но мы были в меховых костюмах, днём топили печку, так что днём не мёрзли. Несколько хуже было ночью. Спальных мешков у нас не было, ночью печку топить никому не хочется, а железная печка - не руская печь, и остывает мгновенно. К тому же “телячий экспресс”, в котором мы ехали, тепло не держит. Поэтому ночью в вагоне был морозец. Но в меховых костюмах и под одеялами было вполне сносно, да и на улице уже не было серьёзных морозов. Недостаток нашей экипировки - отсутствие спальных мешков - гораздо сильнее сказался уже на Урале, когда мы всю зиму при крутых Уральских морозах жили в палатках (солдаты) и в металлическом неутеплённом фургоне (офицеры). Вот там было значительно неприятнее. Спали не снимая меховых костюмов и унтов, да ещё сверху закутывались одеялами. Я спал на верхних нарах у стенки и каждое утро, перед тем как встать мне приходилось ладошкой оттаивать мои волосы примерзшие к стенке фургона в парах от дыхания.
 
Эшелон - не пассажирский поезд, идёт медленно, подолгу стоит на станциях, полустанках и разъездах. До Саратова, до которого всего то километров 400 мы ехали трое суток.
 
Восьмого марта мы прибыли в Саратов и остановились прямо напротив вокзала, но на седьмом пути. Все пути между нами и вокзалом были забиты составами, товарными, пассажирскими. А ведь женский праздник! Хотелось послать поздравительные телеграммы. Я знал, что в вокзале прямо напротив входа есть почтовое отделение, но сколько времени мы будем здесь стоять? Успеем ли сбегать туда? Расписания ведь, опять таки в отличие от пассажирского поезда, нет. Спрашиваем железнодорожников, которые ходят вдоль составов, проверяют буксы - когда поедем? Говорят - скоро. Сидим. А время идет. Это “скоро” затянулось уже часа на два. И тогда мы со Смирновым Валентином, лейтенантом, начальником одного из двух, входивших в состав экспедиции отделений БРК, решили рискнуть и сбегать.
 
Где под вагонами, где через тормозные площадки, “форсировали” шесть составов, отделявших нас от вокзала. Там повезло - у почтового окошка никого не было. Мы быстро отправили телеграммы и понеслись назад. Выскакиваем на свой седьмой путь и… - видим удаляющийся хвост нашего эшелона.
 
Шок. В первый момент просто шок. Потом помчались к военному коменданту. Оказалось, что он нам помочь ничем не может. Пассажирских поездов в ту сторону в ближайшее время не предвидится. Посоветовал пойти к диспетчеру - не пойдёт ли какой нибудь товарняк. Диспетчер сказал, что в таком то товарном парке, на таком то пути стоит состав, который скоро пойдёт в нужную нам сторону. Пошли искать этот товарный парк. Он оказался очень не близко. Саратов хотя и не Сочи, но всё же немного южный город и март там - уже весна. Тем более, когда ясное небо и греет солнце. Поэтому кругом были лужи, а мы топали по ним в меховых костюмах и унтах.
 
Пока с помощью расспросов всех встречных нашли “где эта улица, где этот дом”, оказалось, что состав уже ушёл. Но в другом, таком то парке есть другой состав, который скоро должен пойти. Пошли искать другой парк.
 
Оказалось, что-товарные парки - это как острова в большом архипелаге, разбросанные по огромной территории и покрытые мощной паутиной железнодорожных путей. Мы потом, за время нашей гонки на перекладных немного научились в них ориентироваться. Вообще многому пришлось научиться. Мы узнали, например, что когда расспрашиваешь диспетчеров про эшелон, бесполезно называть номер эшелона. Нужно называть номера вагонов. Поняли. что надо и что не надо говорить диспетчерам. И даже научились выставлять защитные устройства (сигнальные свечи, петарды) позади остановившегося состава, когда его нагоняет сзади идущий. Однажды нам пришлось это делать под руководством кондуктора, когда мы ночью ехали на тормозной площадке заднего вагона и наш состав внезапно остановился, а сзади нас нагонял другой состав.
 
Хорошо ещё, что у меня с собой были все деньги, это много раз нас выручало. Валентин Смирнов оставил свои в вагоне.
 
Догоняли мы свой эшелон дня три. Пару раз были совсем обидные случаи, когда приехав на очередную станцию мы узнавали, что наш эшелон здесь, стоит в таком то парке, на таком то пути. Но, пока мы находили этот парк и путь, эшелон успевал уйти. И всё же в конце концов мы его догнали. Это было уже не очень далеко от Урала.
 
Конечным пунктом для нас был небольшой Уральский посёлок Чебаркуль, в окрестностях которого дислоцировалась общевойсковая дивизия Сухопутных войск. Но так как на станции Чебаркуль не было рампы, мы не могли там разгрузить наши машины, и, поэтому, наш эшелон остановился на соседней станции Мисяш.
 
Выгрузились, поставили свои спецмашины длинной колонной вдоль крайней улицы посёлка. Дома на этой улице были только с одной, внутренней стороны, а со стороны железной дороги тянулось просто поле до самого железнодорожного полотна.
 
Начальник экспедиции майор Белогородцев уехал поездом в Свердловск, в штаб округа, чтобы решить различные вопросы, связанные с нашей работой. Уехал - и пропал. Предполагалось, что он вернётся дня через два, но прошло дней 5, а от него, что называется, ни слуху, ни духу.
 
У нас начало складываться довольно критическое положение. Дело в том, что продукты в дорогу мы получили с расчётом на определённое время. А время это давно прошло. Для офицеров это не составляло проблемы, но солдат надо было кормить. Тогда мы с кем то из начальников отделений поехали в Чебаркульскую дивизию, от которой мы по плану должны были в дальнейшем снабжаться, и рассказали начальнику штаба о сложившемся положении. Он отреагировал очень хорошо. Сказал, что хотя пока ещё не получил никаких указаний из округа, но не допустит, чтобы наши солдаты голодали, и тут же дал указание поставить нас на снабжение.
 
Одна гора с плеч свалилась. Но всё равно состояние было дурацкое. Стоим почти неделю в посёлке, бездельничаем и непонятно сколько нам ещё ждать.
 
За это время успели познакомиться со многими местными жителями. Ходили на танцы, в баню. Там, кстати, произошёл однажды смешной случай. В мужском отделении бани был большой помывочный зал со скамейками, кранами, шайками - словом обычная баня тех времён. А в зале справа и слева двери. Как правило, в банях это двери в парную. Я с кем то из наших пришёл в баню, мы пошли в левую дверь, попарились и вышли в помывочный зал. В это время туда из раздевалки вошёл Валентин Смирнов с группой ребят. Он набрал в шайку воды и пошёл в правую парную, а ребята за ним. Мы не обратили на это никакого внимания. И вдруг слышим женский визг. Оказалось, что справа дверь не в парную. Эта дверь соединяет мужской помывочный зал с женским. Обычно она заперта, а в этот раз кто-то забыл её запереть. Местные то знают, что парная только слева и в правую дверь не суются, ну, а наши то не знали. Как рассказывал сам Смирнов (а у него близорукость и он носит очки, но не в бане, конечно): “Я иду и вижу фигуры какие то странные, а ещё пар кругом”. Услышав визг и осознав ситуацию он поспешно, но пытаясь сохранить достоинство, ретировался. Валентин - высокий, красивый, могучий парень. Он то близорук и ничего не видел, а для женщин картина была великолепная.
 
На нашей стоянке, конечно, была организована карульная служба. Часовой с автоматом и боевыми патронами ходил вдоль машин и охранял наше хозяйство. Надо сказать, что и у всех офицеров было личное оружие и патроны. В ту пору ещё не воцарилось в армии поразительное и дурацкое недоверие к офицеру, запрещающее ему ношение личного оружия. Правда, оно и тогда уже хранилось обычно в части, но выдавалось офицеру на руки гораздо проще и не считалось недопустимым (как это стало впоследствии), буквально каким то ЧП, если какое то время он хранит его при себе. А уж при выезде в экспедицию все офицеры просто обязаны были иметь оружие. И во всех последующих поездках с Урала в часть и обратно я всегда ездил с оружием, что, надо сказать, добавляло мне забот о его сохранности. А оружие у меня было можно сказать историческое. Револьвер системы наган с надписью: “Тульский Императора Петра Великого оружейный завод. 1912 год”.Это, кстати, не было у нас редкостью. Наганы были у большинства наших офицеров.. У Стеблина даже 1904 года. И при этом, надо сказать, они были в отличном состоянии, стволы просто зеркальные, без малейшей коррозии!
С оружием был связан один крайне неприятный эпизод, который произошёл в период нашего “великого стояния” на станции Мисяш.
 
На пятый или шестой день нашего там пребывания мы получили первый знак того, что начальник экспедиции жив и где то что-то делает. К нам прибыла из округа аэродромная радиостанция с экипажем в составе двух человек: начальник радиостанции, уже немолодой (с тогдашней моей точки зрения) старший лейтенант, бывший фронтовик, и старшина сверхсрочник, водитель, он же оператор. Радиостанция была на шасси ГАЗ-51 и я подумал, что она доставит нам много хлопот в условиях Уральского бездорожья. У нас то все машины были повышенной проходимости - и спецмашины (ЗИЛ-151) и транспортные (ГАЗ-63, ГАЗ-67). Впоследствии оказалось, что все же самое главное не то, какая машина, а то, какой водитель. Этот старшина надел цепи на задние колёса своей машины и уверенно пролезал по казалось бы совершенно непроезжим в условиях весенней распутицы дорогам, там где наши неопытные водители, солдаты, “садились” на своих “повышенной проходимости” и жгли сцепления.
 
Так вот, в первый же день, когда эти радисты прибыли, они пошли поужинать в чайную на станцию, где все наши офицеры обычно питались. До неё было метров 500. Была суббота. Большинство наших офицеров и солдат ушли на танцы в местный клуб. Я сидел в спецмашине. Вдруг я услышал какой то шум, громкий разговор. Вышел. Было уже темно. Около машины стояли вновь прибывшие радисты. Старший лейтенант рассказал мне о только что случившемся происшествии.
 
Когда он со старшиной ужинал в чайной, к ним стали цепляться два изрядно выпивших местных парня. В общем то это обычное явление. Я по своему опыту знаю, что для пьяных военный - это как красная тряпка для быка. Радисты не стали с ними связываться, а расплатились и пошли к машинам. Парни за ними. Старший лейтенант сказал старшине: “Бежим!”. Они побежали. Парни погнались за ними и уже вблизи машин нагнали и бросились на них. Старший лейтенант крикнул:”Часовой, ко мне!” Подбежал часовой с автоматом (помню его фамилию - Ягубец). Но начал он действовать не как часовой на посту, а как обычный деревенский парень (каким он по сути и был) при драке, то есть попытался успокоить и разнять дерущихся. И тут один из этих парней выбил у часового автомат. Автомат упал на землю и парень потянулся за ним. Как рассказывал старший лейтенант, он сразу понял, что дело принимает опасный оборот и тоже бросился к автомату. Но всех опередил Ягубец. Тут он, видимо, рассвирипел, первым схватил автомат и, выпрямляясь, сразу ударил прикладом автомата одного из парней снизу в челюсть, а второго уже сверху прикладом по голове. Они оба рухнули.
 
Мы стояли около машин, обсуждали случившееся и вдруг из темноты на нас бросилась большая толпа местных парней.
 
Впоследствии оказалось, что один из этих пьяных поднялся, пришёл в клуб и сказал своим, что его друга убили. Все из клуба бросились сюда. Причем произошло это так, что никто из наших офицеров и солдат, бывших в клубе, не понял, куда это вдруг ушли все местные парни и ничего не заподозрил.
 
Когда на нас, троих или четверых, бросилась эта толпа, я выхватил из под куртки револьвер (я всегда носил его во внутреннем кармане куртки) и выстрелил в воздух. Толпа остановилась, но обстановка была просто кошмарная. Я оказался один с револьвером в руке против большой, разгорячённой, подогретой спиртным толпы. Они кричали мне: “Брось пистолет! Всё равно мы тебя убьём!” А у меня лихорадочно метались в голове мысли - что делать? Если они сейчас бросятся на меня - не стрелять же в людей! Да и не отобьёшься с одним револьвером от толпы, когда она в двух метрах от тебя!
 
И тут я увидел в этой толпе одного местного парня, с которым дня два назад разговаривал. Он подходил к нам, рассказывал, что-только что демобилизовался, служил срочную службу на флоте. Я, может быть инстинктивно, нашёл, пожалуй единственно верное в этой ситуации решение. Я крикнул ему: “Что ты делаешь! Ну, они, может быть, не понимают, но ты то только что отслужил! Ты что, не понимаешь, что вы ворвались на охраняемый военный объект! Я могу сейчас дать команду часовому и он вас всех перестряляет из автомата. И нас никто ни в чём не обвинит!”
 
В какой то степени это было правдой. Законы тогда были суровы, а армия в почёте. Хотя неприятностей хватило бы. И, главное, - приказать стрелять в людей? В наших, своих, в общем то ни в чём не виноватых? Вряд ли бы я мог на это решиться, хотя формально, вероятно, был бы прав. И если бы в процессе этого разбойного нападения пострадали спецмашины, меня скорее сурово наказали бы за неотдание такого приказа. Впрочем, я даже не видел где в этот момент был часовой.
 
Однако слова мои возимели действие и не только на бывшего морячка, но и на всю толпу, на что я и расчитывал. Возникло замешательство и воинственные вопли приутихли. И тут, на моё счастье, прибежали женщины. Я уже говорил. что мы стояли на краю улицы, так что всё происходило почти под окнами домов. Выскочили женщины, стали хватать, успокаивать и уводить мужчин. Напряжение улеглось..
 
Когда мы остались одни, оказалось. что мой выстрел был очень уместным и своевременным. Я не видел в темноте и в толпе, что налетевшие на нас парни сбили с ног старшего лейтенанта радиста и ударили его ножом. Удар пришелся в лоб, причем он пытался отразить его, поэтому удар получился не сильным и не пробил кость. Но парень сел на упавшего радиста и снова замахнулся ножом. Радист перехватил его руку. Парень стал выкручивать ему руку и в этот момент раздался выстрел. Как рассказывал радист, парень сразу обмяк. Радист решил, что кто-то выстрелил в парня, выскользнул из под него и убежал за машины. А парень обмяк, видимо, просто от испуга. Я ничего этого не видел. Если бы я видел, что радиста бьют ножом, пришлось бы действительно стрелять в парня.
 
А на следующий день появился долгожданный Белогородцев, и мы, наконец, уехали из этого Мисяша, о котором, во многом из за этого случая, у меня осталось примерно такое же впечатление, как у Лермонтова от Тамани. Помните? “Тамань - самый скверный городишко из всех приморских городов России.”
 
О происшедшем случае мы заявили в милицию, и, как мы потом слышали, этих ребят прилично наказали. Повторюсь, что армия тогда, пользовалась большим уважением. Ведь прошло всего каких то 10 лет после той, страшной войны. К тому же в политике упор делался на силу, была эпоха так называемой “холодной войны”. Ну а наказывали тогда сурово, зачастую не обременяя себя “формальностями”. Например, сторожа на колхозных полях были вооружены винтовками и имели право убивать тех, кто пытается что-то украсть с поля. В десятом классе, в 1948 году, я учился с парнем, который, охраняя колхозное поле в деревне Щукино (тогда ещё деревне! Теперь там метро), убил человека, сорвавшего на поле пучок гороха.
 
Началась наша нормальная работа на Урале. Мы выбирали позицию и разбивали вблизи неё лагерь, который состоял из десятка армейских палаток и уже упомянутого мной железного фургона.
 
К нам был прикомандирован вертолет (откуда то из Саратова, по-моему), который базировался в Челябинске. Самое лучшее впечатление осталось от его замечательного экипажа - весёлые, дружелюбные, общительные ребята, любители шуток, подначек и при этом прекрасные пилоты. Их было четверо: два пилота, штурман и борттехник. Особенно запомнился штурман по фамилии Король. Он и был король во всех делах, от полётов до рыбалки и всяческих “розыгрышей”. Чуть позже я узнал, что он воевал, и на фронте тоже был король, если уместно такое выражение. Был сбит над чужой территорией, вышел к своим, снова летал. Награждён многими орденами, в том числе орденом Ленина - высшей и не часто вручаемой наградой.
 
Работа была организована так же, как в Кап. Яре. Вертолёт прилетал к нам в лагерь, загружал бортовой стенд, мы отрабатывали эту позицию, после чего вертолет снова садился у лагеря, мы разгружались и он улетал в Челябинск. Здесь же, в лагере, мы проявляли ленты шлейфных осциллографов и плёнки кинотеодолитов и вели обработку полученных результатов.
 
Высоты нам были нужны не менее чем до 3000 м. Вообще говоря, - чем больше, тем лучше, тем ближе к реальности и точнее результат. Поэтому здесь, на Урале, кроме вертолёта нам был придан ещё самолёт. Причем, не какой-нибудь ЯК-12, а довольно редкая и очень дорогая машина - тяжёлый бомбардировщик Ту-4. Это был большой самолёт, полностью “содранный” с американской “Летающей крепости” (B-29), с экипажем в составе 13 человек. Такая машина не могла базироваться на небольшом Челябинском аэродроме, и в качестве аэродрома базирования был выбран Свердловск (ныне Екатеринбург), аэродром Кольцово. Это был гражданский аэродром, военные самолёты постоянно там не базировались, но для военных при аэродроме была гостиница для перелетающих экипажей.
 
Ту-4 - стратегический бомбардировщик. Может быть поэтому, как нам рассказывал экипаж, при инструктаже их предупредили: в такой то район не заходить - самолёт будет сбит без предупреждения. Тогда мы этого толком не знали, но оказывается мы работали вблизи района, где были размещены атомные предприятия (Кыштым). Не очень то нас это интересовало, но информация на нас сваливалась поневоле. Произошла какая то авария и нам запретили купаться в прекрасных озёрах, которых было много вокруг, пить из них воду, ловить рыбу. Мы, кстати, то ли по молодой беспечности, то ли из за отсутствия знаний об опасности радиации ( в то время об этом было мало известно) не очень то считались с этими запретами. В поезде часто встречались с работниками этих предприятий, которые обычно крепко выпивали (снимали стресс?) и начинали обсуждать, кто за этот год сколько схватил рентген.
 
Интересный эпизод произошёл однажды в полёте. Мы, как и весь экипаж, всегда были в шлемофонах. Во время работы вдруг слышу по СПУ (самолётное переговорное устройство) командир говорит: ”Стрелки! Что смотрите! Истребители в хвост заходят!” Посмотрел в боковой блистер и увидел, что совсем рядом с нами пеленгом идёт пара истребителей. Смотрю наши стрелки наводят на них турели. Интересно! Это что же, мы сейчас ввяжемся в воздушный бой со своими же истребителями? Истребители сопроводили нас немного и отвалили в сторону. Видимо, они как раз охраняли запретный для полётов район. А мы ведь летали восьмёрками и радиус разворота у этой тяжёлой и непилотажной машины большой, вот видимо и приблизились опасно к запретной зоне. Но что означало это указание командира стрелкам - до сих пор не знаю. Не знаю даже были ли у них боевые снаряды. Сейчас любой скажет: “Да нет, конечно!” Но тогда время было другое и отношение к оружию было другое - могли и быть. Хотя, пожалуй, наиболее вероятно всё же, что командир просто решил использовать этот эпизод для тренировки стрелков.
 
Если вертолёт мог работать до высот порядка 4000 м., то Ту-4 спокойно работал до 8000. Однажды, правда, вертолётчики нам лихо предложили, что и они обеспечат нам 7-8 тысяч. Им, как и нам, не очень то хотелось сидеть долго на Урале, вдали от семьи, родных и друзей. Хотя бытовые условия у них были несравненно лучше наших, экспедиционных - они жили не в палатках, а в приличной гостинице и питались не так как мы. Но всё же хотели быстрее попасть домой. А так как работа с Ту-4 была значительно сложнее и замедляла наши исследования они и попытались в нарушение всех инструкций забираться на 8000. Мы, конечно с удовольствием согласились - нам тоже хотелось закончить все побыстрее. Но первый же полёт показал, что это нереально. Во-первых возникли проблемы с кислородным оборудованием. В отличие от Ту-4 на вертолёте нет стационарного оборудования, а переносные баллончики с масками, которые они взяли для нас и для себя, оказались неудобны и не обеспечивали нужное время. Там не было автомата, который открывает кислород только при вдохе, как на Ту-4, кислород тёк всё время и быстро кончался. Да и ёмкость баллончиков была мала. Но, главное, что двигатель вертолёта стал перегреваться и на высоте около 6500 наши пилоты сдались и отказались от своей авантюрной идеи.
 
Работа на Ту-4 была гораздо комфортнее для операторов. Просторная кабина (мы работали в кабине операторов “Кобальта”- бортового локатора и бомбоприцела), удобное кислородное оборудование и даже койки, на которых можно было вздремнуть пока летим из Кольцово до наземной позиции. Но было много сложностей. Операторам приходилось жить в Свердловске. В качестве бортовых операторов работали я и Борис Кондратьевич Яцко. Мы жили в той же гостинице, что и лётчики и опекали нас, на первый взгляд, так же, как и лётчиков. Например, вечером являлась дежурная, напоминала, что завтра в 5 утра у нас вылет и настойчиво требовала, чтобы мы ложились спать. Вплоть до того, что выключала нам свет, если мы пытались возражать. Но дальше начиналась “расовая дискриминация”. Как бы рано ни назначался вылет, для лётчиков в столовой готовился прекрасный завтрак по лётной (пятой) норме. Нам же было “не положено”. Естественно, поесть в это время где-нибудь в другом месте было невозможно. Поэтому наш традиционный завтрак был на борту самолёта и назывался “ириски с кислородом”. Это хоть немного позволяло притупить чувство голода, ведь полёт продолжался обычно часов 6.
 
Были проблемы с зарядкой кассет осциллографа и проявлением записанных лент - ведь не только фотолаборатории, но и какого то затемнённого помещения в гостинице не было. Мы выходили из положения так: в нашем номере один из нас залезал с кассетами и кюветами с проявителем и фиксажем под стол, а второй накрывал стол до самого пола одеялами с наших кроватей. В этой “микрофотолаборатории” было душно, неудобно, но задачи свои она решала.
 
Однако, это были просто бытовые неудобства, а основные сложности состояли в другом. При переходе с вертолёта на Ту-4 и обратно нужно было доставлять достаточно громоздкий и тяжёлый бортовой стенд с аппаратурой в Свердловск, а потом везти его обратно. И, самое неприятное, состояло в том, что после полёта осциллограммы с записью сигналов оставались на борту самолёта и прибывали в Свердловск, а кинотеодолитные плёнки и ленты времени - на наземной позиции. Их надо было как то “воссоединить” для совместной обработки. Приходилось возить осциллограммы поездом из Свердловска до ближайшей к экспедиции станции, а туда приходила наша машина для доставки в лагерь экспедиции. Как будто бы ничего особенного, но на практике это было крайне неудобно. Ведь даже связь лагеря со Свердловском, чтобы согласовать срок прибытия машины, была огромной проблемой. Проблема и пробиться машине из лагеря на станцию по бездорожью (особенно в распутицу). Кроме того перевозки занимали много времени - поезда ведь ходили редко. Да и оплата этих перевозок не укладывалась в стандартные правила оплаты командировочных, а регулярно ездить за свой счёт - накладно. Словом, это была больная проблема.
 
Зная об этом, штурман-бомбардир самолёта однажды предложил нам такое решение. При очередном вылете сбрасывать на наземную позицию проявленные осциллограммы предыдущей работы. Идея нам понравилась. Я даже согласовал её с находившимся в это время у нас Юртайкиным. Он периодически приезжал на Урал (уж лучше бы он этого не делал, как-нибудь позже поясню почему, если хватит времени и терпения).
 
Перед следующим вылетом мы с Яцко тщательно упаковали осциллограмму. Засунули её даже в презерватив (на случай, если она упадёт в воду) и в консервную банку. Банку перевязали изолентой и привязали её к небольшому самодельному парашютику, чтобы она падала не слишком быстро и её успевали отслеживать. Всё это мы вручили штурману-бомбардиру.
 
При подлёте к позиции связались с нашими по радио и предупредили: “Следите. Будем сбрасывать вымпел”. С земли нам сказали, что они готовы. Штурман-бомбардир произвёл свои расчёты и сбросил. Через некоторое время мы уловили какое то замешательство на земле и выяснили, что они сначала видели вымпел, а потом его потеряли.
 
Юртайкин вызвал меня из Сердловска в лагерь экспедиции. Я приехал и узнал, что оказывается следили за вымпелом просто глазами (и это при огромном количестве всевозможной оптики на позиции!). Позиция была расположена на поляне, слева от которой (относительно направления работы) была поросшая лесом возвышенность. Все, кто наблюдал, говорили, что вымпел упал где то за возвышенностью. Штурман-бомбардир уверял, что такой ошибки быть не могло, вымпел должен был упасть на поляну.
 
Целая трагедия. Пропал день работы! Мало того, что пошли впустую затраты бензина, ресурса самолёта, плёнки, труд многих людей. Ещё ужасно было то, что потерян день с нужной погодой - облачностью выше 8 км., что нам было необходимо, и что было так редко на Урале. Я тяжело переживал эту катастрофу, тем более, что Юртайкин обвинил во всём меня, вероятно, как человека, который предложил ему эту идею.
 
Ужасно. Но, что делать! Работу повторили, тем более, что высшие силы были к нам благосклонны и безоблачная погода держалась (дело было летом). Обработали материалы и переехали на другую позицию, потом на следующую. Вернулись к старому способу доставки осциллограмм.
 
Прошёл месяц или чуть больше. И вдруг - гром среди ясного неба! Откуда то (чуть ли не из Москвы) по линии госбезопасности на полигон пришла информация, что в экспедиции потеряли секретную осциллограмму! Нам было приказано немедленно прекратить все работы и искать осциллограмму.
 
Тут я должен пояснить. Когда мы работали в Кап. Яре, эти осциллограммы действительно имели гриф “секретно”. На полигоне всё было секретно или сов. секретно, часто без серьёзных оснований. Так привыкли. Полагали, что “лучше перебдеть, чем недобдеть”. Осциллограммы же наши представляли собой по существу, просто запись синусоиды и на второй линии ничем не промаркированные метки времени (т.е. просто гребёнка импульсов). Они никому (даже нам, занимающимся этой работой) ни о чём не говорили без кинотеодолитных плёнок, лент времени, рабочих записей бортовых операторов, сведений об исследуемых позициях и т.д. Поэтому даже в Кап. Яре я удивлялся - что в них секретного. Но там, по крайней мере этот гриф не вызывал никаких затруднений с регистрацией и хранением этих осциллограмм. Когда же мы поехали на Урал, я договорился, что мы не будем присваивать гриф “секретно” осциллограммам. Сейчас уже точно не помню, но кажется эта моя договорённость с начальством и секретным отделом, к сожалению, была устной, не была закреплена каим-нибудь документом.
 
Когда нас обвинили в потере секретной осциллограммы, я пытался объяснить, что она не секретная. Но мне было сказано, что на полигоне осциллограммы были секретные, а здесь потеряли и поэтому говорите, что несекретная. Конечно, тогда я был ещё недостаточно опытным. Ведь можно было сказать - если она секретная, то где зарегистрирована, какой номер. Впрочем, вряд ли бы это помогло. Еще обвинили бы в том, что храним незарегистрированныи секретные документы.
 
Короче говоря, мы прервали все работы, создали большую группу солдат и офицеров и выехали снова на ту злосчастную позицию искать осциллограмму. Возглавил поиски Юртайкин.
 
Продумали и обсудили методику поиска. Было решено разбивать лес на полосы шириной 3 метра от поляны до дороги на обратной стороне возвышенности и тщательно просматривать каждую полосу. Протяжённость леса вдоль поляны была около 300 метров, так что всего потребовалось бы порядка 100 полос. Разбивать лес на полосы решили телефонным проводом. Во вспомогательной машине БРК было, если не ошибаюсь, пятьдесят пятисотметровых катушек этого провода. В поисковой группе было примерно 30 солдат. Планировалось, что половина из них повесят на спину катушки и пойдут через лес на расстоянии трёх метров друг от друга. По центру образовавшихся полос пойдёт вторая половина, тщательно осматривая деревья и всё вокруг в своей полосе. С учётом того, что солдаты, разматывающие провод, тоже будут смотреть, “количество глаз на единицу площади” получалось достаточно высоким, и даже в этом глухом лесу вряд ли наш вымпел мог остаться незамеченным.
 
Однако было одно “но”. Солдатам ведь было, в общем то, наплевать на наши проблемы, и было опасение, что они с удовольствием погуляют по лесу, но не будут слишком усердствовать в поисках. Тогда родилась идея заинтересовать солдат. Им было объявлено, что-тому, кто найдёт вымпел будет предоставлен отпуск на 20 суток с выездом домой. Вот это вызвало настоящий взрыв энтузиазма! Как писал Высоцкий: “Я б в Москве с киркой уран нашёл при такой повышенной зарплате”. Отпуск для солдат в то время, да ещё солдат Ракетных войск, служивших в закрытых гарнизонах в глухих местах, да ещё на такой срок! Это был бесценный приз, и тут уж не было сомнений, что солдаты найдут этот злосчастный вымпел, даже если его проглотили волки.
 
Ранним утром начались поиски. Я был на опушке леса со стороны поляны, а кто-то из наших офицеров на дорогое с другой стороны возвышенности. Нашей задачей было направлять солдат разбивать и осматривать новые полосы после того как они пройдут и осмотрят свои.
 
Поисковая группа медленно побрела по лесу, размечая и осматривая полосы, а я решил пока пройтись по опушке и набрать грибов на обед всей поисковой группе. Там, в тех глухих Уральских местах, где мы кочевали, набрать одному человеку грибов на обед для 50 человек вовсе не было фантастической задачей. Я прошёл всего метров 30 и вдруг увидел на крайнем дереве на высоте примерно человеческого роста какой то сверкающий круг с чёрным перекрестием. Сначала мне показалось, что это какой то оптический прибор, но когда я подошёл поближе, оказалось, что это и есть наш вымпел. Сверкала на солнце консервная банка, перетянутая крест накрест чёрной изолентой.
 
Штурман- бомбардир оказался прав! Вымпел был фактически на поляне. Повидимому, когда наши наблюдали за ним невооружёнными глазами, на фоне неба они его видели, а на фоне леса потеряли, и у них сложилось впечатление, что он упал за возвышенностью.
 
Я схватил банку и помчался за солдатами, которые успели отойти всего всего метров на 50. Крикнул им, что всё отменяется, я уже нашёл. Ближайший ко мне солдат взмолился:”Товарищ лейтенант! Отдайте мне, я скажу, что я нашёл”. Это был хороший солдат и у меня не хватило духу ему отказать. Тут же в него вцепился его сосед по полосе:”Скажем, что нашли вместе!” Так и было доложено Юртайкину.
 
Как и было обещано, этим солдатам был предоставлен отпуск, но неожиданно для меня Юртайкин заявил, что так как это я виновен в потере осциллограммы, то проезд им к дому и обратно должен оплатить я. Ничего себе! Это были не такие уж малые деньги, и, главное, - в чём я виноват? Кроме того получалось смешно: нашёл то я сам и за своё желание сделать доброе солдатам теперь должен расплачиваться! Но расплачиваться мне не пришлось. Командир отделения, откуда были солдаты, Валентин Смирнов, как раз за чем то должен был ехать в Чебаркульскую дивизию, от которой мы снабжались. Ничего не говоря Юртайкину, он выписал там солдатам проездные документы.
 
Всё закончилось благополучно, осциллограма найдена. Впрочем она была теперь совершенно не нужна, работу ведь повторили. Найденную осциллограмму всё же обработали (кинотеодолитные плёнки, ленты времени и все записи той работы у нас сохранились) и только лишний раз убедились, что методика у нас правильная и результаты не носят случайный характер. Я говорю “лишний раз” потому что мы ещё в Кап. Яре иногда по разным причинам повторяли работы на одной и той же позиции и видели, что полученные результаты существенно не отличаются.
 
Навсегда осталось для меня загадкой - а кто же доложил “куда следует” о потере осциллограммы? Выходит в составе нашей небольшой экспедиции тоже был свой “стукач”! Причём, вряд ли это мог быть кто-нибудь из солдат, они ведь были не очень осведомлены о наших производственных делах. Выходит - кто-то из офицеров. И это из нашего то маленького офицерского коллектива, где все отлично знают друг-друга, где каждый на виду! В голове не укладывается.
 
На одной из выбранных нами позиций я получил урок того, насколько впечатляющим бывает обман зрения. Мы выбрали позицию с большим уклоном местности под антеннами. А местность была такая: справа горный хребет, у подножия его ручей, а дальше поляна, на которой мы и выбрали позицию. После разметки и замеров ко мне подошёл геодезист и доложил, что уклон местности составляет 1,5 метра на 100 метров (база антенн), левая антенна плюс сто пятьдесят один сантиметр. Я посмотрел и сказал, что да, я примерно так и думал, но только он ошибается, не левая плюс, а правая плюс. Это было видно совершенно ясно. Геодезист усомнился - вроде бы нивелир показал, что левая плюс. Я сказал:
- Ты что! Ну, посмотри, если бросить на поляну мяч - куда он покатится? Не вправо же! Ясно, что влево. Значит правая плюс.
 
Геодезист сказал, что как будто бы так, но ведь к ручью обычно местность понижается. Словом пошёл проверять. Оказалось, что всё же левая плюс! Поразительно! Глаза совершенно явно показывали, что уклон влево, а прибор - наоборот. С тех пор я не удивляюсь, когда падкие до сенсаций газеты пишут, что где то в горах есть место, где предметы катятся не под гору, а в гору.
 
Здесь, на Урале, мы без труда находили все интересующие нас рельефы местности. Тут было всё - и леса, и горы, и вода, и снега. Была только одна проблема - погода. Ведь в процессе нашей работы велась кинотеодолитная съёмка вертолёта или самолёта, а это значит, что облачность должна быть выше чем наша предельная высота полёта. Для вертолёта это было 4000 метров, а для самолёта и того больше - 8000. Такая погода, в отличие от Кап. Яра для Урала не характерна. Летом ещё так сяк, порой и выпадает. Но зимой! Иногда по месяцу мы не могли работать. А нам ведь необходимо было исследовать позиции с разным уровнем снега, с замёрзшей водой, с зимним лесом.
 
Было долгое и томительное ожидание, усугублявшееся нашим, прямо скажем, скверным бытом. Скверным по многим причинам.
 
Во-первых, питание. Снабжались мы от Чебаркульской дивизии, до которой было, в среднем, от нашей глухомани, где мы кочевали, около ста километров. Сто километров бездорожья, особенно в плохую погоду или зимой, когда всё занесено глубоким снегом, были серьёзной проблемой. Поэтому мы получали продукты раз в месяц. Естественно, что любые продукты при месячном хранении в отсутствии не только холодильника, но даже погреба, не становятся лучше. Даже такие, как масло, макароны. Но особенно плохо было с хлебом и мясом. Годы спустя я сталкивался с подобными случаями, но при этом люди получали сухари и мясные консервы. Тоже, конечно, не праздник для желудка, но всё же гораздо лучше, чем было у нас. Мы же получали на месяц не сухари, а именно хлеб, и вонючую солонину. Нетрудно представить как выглядит хлеб месячной давности и лучше не представлять какой у него вкус. А солонина… Наверное именно из за такой и было восстание на броненосце “Потёмкин”. Какие то меры к сохранению продуктов мы принимали. Рыли ямы и прикрывали их ветками, но это мало помогало.
 
Во многом наш первобытный быт скрашивался первобытными же способами добычи пищи. Летом мы собирали грибы, которых там было множество, иногда просто неисчислимое множество. Ловили рыбу, её тоже было много, правда мелкой - плотва (“чебак” на Уральском наречии). Были среди нас и охотники. Стреляли уток, тетеревов, зайцев. Так, что есть солонину мы по возможности избегали, но часто приходилось. Добыча была далеко не всегда.
 
Однажды нам выпала было удача. Недалеко от очередной нашей позиции проходила грунтовая дорога и как то утром мы нашли на этой дороге большой ящик рыбных консервов. Мы обрадовались. Оказалось рано. Присутствующий тогда у нас Юртайкин отнёсся к этой находке с большим подозрением. Почему это вдруг вблизи воинского подразделения оказались консервы? Кто и зачем их подбросил? Напрасно мы убеждали Юртайкина, что несомненно какой то грузовик проезжая по здешним колдобинам просто потерял этот ящик. Юртайкин оставался при своих подозрениях. Но, видно, столько страсти было в наших доводах, страсти людей, истосковавшихся по человеческой пище, что в конце концов он принял такое решение. Консервы сначала попробуют три человека, руководители: он, я, и Стеблин. Вечером мы открыли одну банку и втроём её съели. Не знаю, как другие, а я с наслаждением. Утром Юртайкин справился о нашем самочувствии. Мы с Эдиком бодро сообщили, что самочувствие отличное. Юртайкин сказал: ”А у меня что-то побаливал живот”. И приказал затопить ящик с консервами в озере, на берегу которого был наш лагерь. Приказ был, конечно, выполнен, но трудно передать какими глазами мы смотрели на эту кощунственную операцию.
 
Во-вторых (если вы ещё не забыли, что было “во-первых) проблемы белья, проблемы стирки. Летом ещё можно было стирать в озере, хотя всё равно много сложностей, о глажении я уж и не говорю. А зимой совсем плохо. Были периоды, когда я вместо подушки использовал голенище своего унта, так как оно, по крайней мере на вид, было чище, чем наволочка на моей подушке.
 
В третьих то, о чём я уже говорил - зимой и летом жизнь на нарах в маленьком фургончике, где летом жара, а зимой мороз. При этом большая скученность в общем то довольно разных людей. Не удивительно, что порой бывали и конфликты. Скорее удивительно, что их было очень мало.
 
Но, конечно, главное, что терзало душу в этих бесконечных ожиданиях, это то, что мы, молодые, только что женившиеся ребята, оказались так надолго вдали от наших любимых. Прямо какой то медовый месяц шиворот на выворот, растянувшийся к тому же больше чем на год. Мы были лишены радости видеть, как растут наши только что родившиеся дети. Не могли помочь своим жёнам, вынужденным в одиночку справляться с навалившимися на них проблемами. А тут день за днём проходят впустую! И отодвигают на неопределённое время тот счастливый миг, когда мы наконец вернёмся домой. Поэтому, несмотря на то, что во вторую зиму наш быт несколько наладился, настроение часто было подавленное, по крайней мере у меня.