Ярослав Кириллович Голованов
Избранные места из книги
"Королев"
 
 
Я воображаю, что мы скоро будем путешествовать в
воздушных кораблях и, наконец, откроем путь на Луну...
Джордж Байрон

 
 
Луна. Задуманное предельно ясно и конкретно: достичь Луны! Можно ли сформулировать программу короче?
 
16 июня 1920 года пионер французской ракетной техники Робер Эсно-Пельтри написал американцу Роберту Годдарду письмо, в котором обратил его внимание на то, как было бы интересно послать ракету с фотоаппаратом вокруг Луны и сфотографировать ее невидимую сторону. Сережа Королев в это время учится в Одесской стройпрофшколе. Роберт Годдард объявил, что 4 июля 1924 года он запустит ракету на Луну. Накануне - 3 июля - Сережа Королев защитил в Обществе друзей воздушного флота свой первый в жизни проект - планер К-5. Годдард ракету на Луну не послал. Неужели он действительно думал, что сможет это сделать? Или трюк рекламный? Через десять лет американский журнал "Сайнтифик Америкен" писал: "Одна из главных причин, сдерживающих попытки изобретателей построить ракету для запуска на Луну, заключается в колоссальном объеме работ". Тогда, в 1934-м, Сергей Павлович заканчивал книжку "Ракетный полет в стратосфере" и ясно представлял себе этот "колоссальный объем работ". Даже через десять лет после анонсов Годдарда лунную ракету еще нельзя было построить. Но теперь-то он действительно может послать ракету на Луну! И как это интересно - сделать некий аппарат для Луны! Как это увлечет его ребят в ОКБ, ведь у него замечательные ребята! Это можно, можно сделать! Если нарастить "семерку" еще одной ступенью, то, по расчетам, ее можно разогнать до второй космической скорости* и уйти к Луне (Существуют: первая космическая скорость, равная примерно 7910 метрам в секунду (м/с), которую нужно достичь, чтобы запустить спутник, вторая космическая скорость, равная 11 190 м/с -чтобы вырваться из пут земного притяжения и улететь к Луне, и третья - 16 700 м/с, которая позволяет покинуть Солнечную систему).
 
 
 
 
 
В.П.Мишин, М.В.Келдыш, И.В.Курчатов, С.П.Королев
 
Дотронуться до Луны! Сфотографировать лунный затылок - это была бы уже настоящая космонавтика!
 
Устинову Луна не нужна, Королев ищет сильного союзника и находит его в лице Келдыша. При всей своей внешней сухости и холодности Мстислав Всеволодович был в душе натурой романтической. Фантазии Королева ему нравились. Келдыш и Королев отправляют 28 января 1958 года в ЦК письмо, в котором рассказывают о своих идеях и формулируют два главных пункта лунной программы:
 
"1. Попадание в видимую поверхность Луны. При достижении поверхности Луны производится взрыв, который можно наблюдать с Земли. Один или несколько первых пусков могут быть осуществлены без взрыва с телеметрической аппаратурой, позволяющей производить регистрацию движения ракеты к Луне и установить факт ее попадания.
 
2. Облет Луны с фотографированием ее обратной стороны и передачей изображения на Землю. Передачу на Землю предполагается осуществить с помощью телевизионной аппаратуры при сближении ракеты с Землей..."
 
Далее в письме перечислялись десять технических проблем, которые надо решить для осуществления этой программы, и, как всегда в подобных письмах, - просьбы по организации новых исследовательских центров и подключении к непосредственной работе уже существующих.
 
Как и в случае с первым спутником, инициатива шла снизу вверх и забота партии и правительства, которой, как писали газеты постоянно, окружена советская космонавтика, заключалась главным образом в том, чтобы не мешать и финансировать.
 
Лунная программа Королева, как и первый спутник, тоже обладала достоинством, превыше всего ценимым тогда в Кремле: она вновь позволяла обогнать американцев! Хотя в письме Королева и Келдыша ничего не было сказано о планах США, то, что янки готовятся послать ракету на Луну, Хрущев знал - об этом Сергей Павлович побеспокоился. А тут мы снова будем первыми!
 
Все эти ура-патриотические статьи и телепередачи о нашем неотвратимом, неоспоримом и самой политической системой предопределенном первенстве в космосе в какой-то степени увлекли и Сергея Павловича. Человек честолюбивый, он всегда хотел быть первым. В Германии говорил: "Мы этому фонбраунишке еще нос натянем..." И натянул. "Американы" - как хвастали спутником, но и их обогнал! В этом пункте он был абсолютно солидарен с Хрущевым, который искренне верил, что очень скоро он обгонит американцев не только по ракетам и спутникам, но и по молоку, мясу, кукурузе, да что там перечислять - по всем статьям! Логика Никиты Сергеевича была проста и формально безупречна: раз Советский Союз не уступает Соединенным Штатам ни по своим природным богатствам, ни по своим людским резервам, да к тому же на свое счастье обладает самой совершенной политической системой, он должен обогнать Америку и обгонит ее! Королев с его ракетами тому прекрасное подтверждение! Человек увлекающийся, Хрущев видит в Королеве проводника своих идей, который ярко, для всех понятно демонстрирует преимущества советского строя и укрепляет в людях уверенность в реальности фантастических программ. Королев обласкан Никитой Сергеевичем. Это вовсе не значит, что сам Хрущев благодетельствует ему, не это важно. Важно, чтобы другие знали, что он обласкан.
 
В сентябре 1958 года "за выдающиеся заслуги в области межпланетных сообщений" (которых пока еще нет! - Я.Г.) Академия наук награждает Королева золотой медалью имени Циолковского. Он считает это решение неверным и добивается присуждения той же медали Глушко и Пилюгину. Понимает, как болезненно может воспринять Валентин Петрович Глушко его индивидуальное награждение, так стоит ли по таким пустякам обострять отношения?!
Весной 1958 года Сергей Павлович выдвигается, а летом избирается действительным членом Академии наук СССР.
Тогда же Королев получает квартиру неподалеку от театра Советской Армии, принимается решение о строительстве для него особняка в Останкино.
Королев сам ни о чем не хлопочет, все идет само собой, потому что "так надо!".
 
В Подлипках проектанты тем временем предлагали Королеву различные варианты спутников, убеждали, что это будет нечто еще неизвестное, но Королев был холоден: хотелось не количественно, а качественно нового. Борис Викторович Раушенбах подтверждает, что Королев очень не любил топтаться на месте, выжимать из конструкции все, что она может дать, всегда стремился идти дальше. Анатолий Семенович Кириллов, который на долгие годы после гибели Евгения Ильича Осташова и Александра Ивановича Носова станет "стреляющим" космических ракет, напротив, убеждал меня, что Королев забросил спутники ради Луны вовсе не потому, что ему было скучно повторяться, - новые спутники он все-таки строил, - а потому, что и на спутники, и на лунники у него просто не хватало сил.
 
Это тоже верно: после запуска третьего спутника в цехах опытного производства стояли четвертый, пятый и шестой спутники, которые так никогда и не полетели.
 
Доподлинно известно только одно: в конце 50-х годов Королев очень увлечен лунной программой и планами полетов к ближайшим планетам. Он хочет сохранить в людях своего ОКБ тот вдохновенный порыв, ту подлинную творческую приподнятость, которыми отмечены были первые космические старты. Первое совещание по лунникам Главный провел своеобразно.
- Товарищи! - сказал он, когда все расселись в ожидании доклада и прений. - Мы получили задание: доставить герб Советского Союза на Луну! Срок - два года. Совещание объявляю закрытым.
Первый, более простой спутник должен был просто достичь Луны. Прикидочные баллистические расчеты, сделанные в отделе Лаврова, показывали, что это вроде бы не так трудно. Тем временем у Келдыша появился новый "мальчик" - Сева Егоров (Ныне лауреат Ленинской премии, доктор физико-математических наук Всеволод Александрович Егоров - профессор МГУ).
 
который по собственной инициативе взялся за расчеты лунника и доказал, что Лавров радовался рано. Все лежит в пределах вполне достижимых, если запускать лунник с экватора, но ведь задача-то не плоская - космодром-то не на экваторе! А поэтому требования к точности должны быть намного выше. Даже так можно сказать: до сих пор требований таких ракетная техника не знала. Запаздывание старта на десять секунд - это разброс на 200 километров. Ошибка в скорости на один метр в секунду, т.е. на сотую долю процента, это еще 250 километров, а если направление полета сдвинуть на одну угловую минуту, величину практически невидимую, глазу недоступную, - еще 200 километров. А если и то, и другое, и третье, это же получается стрельба по воробью из самолета.
 
Но, допустим, все сработало как надо, и все требования баллистиков выполнены, и в Луну попали. Однако же надо еще доказать, что попали. Лунник ни в какой телескоп не разглядишь. И даже тепловой взрыв при ударе о Луну, о котором упоминалось в программе, как выяснилось вскоре, на расстоянии в 400 тысяч километров тоже наблюдать вряд ли удастся. Нашлись горячие головы, которые предлагали установить на луннике ядерный заряд. Королеву идея эта не нравилась. Да, конечно, Луна - мертвое небесное тело, но начинать ее исследования с атомной бомбардировки... - был в этом какой-то нехороший привкус. Завтра туда люди полетят, а там радиация! Спасибо академику Зельдовичу, он довольно популярно объяснил, что, поскольку атмосферы на Луне нет, светиться при атомном взрыве нечему, а потому он тоже виден не будет.
 
Наиболее простой и верный способ убедиться в том, что аппарат достиг Луны, это поместить в нем надежный и достаточно мощный радиопередатчик. Если в расчетное время его сигнал резко оборвется, значит, он ударился о Луну. Правда, сигнал этот надо было еще поймать, отделить от земных радиопомех, а для этого нужны хорошие антенны. Королев узнал, что у ФИАНа в Симеизе есть нечто подходящее. Там работает доктор Северный, который "выслушивает" Солнце. Надо послать к нему людей и попросить Рязанского тоже подключиться к этим делам... Да, сил у него на все действительно не хватало. Когда началась работа над дополнительной ступенью - блоком "И", как называли его в ОКБ, Королев понял, что надо искать новых помощников. Так возник союз: Королев-Косберг.
 
Самое интересное, что Семен Ариевич Косберг ни о каком союзе не помышлял, космонавтикой не увлекался и вообще был вполне удовлетворен своей авиационно-моторной жизнью. Он был на три года старше Королева и к моменту пусков первых баллистических ракет уже давно руководил большим конструкторским бюро авиационных двигателей, прочно стоял на ногах и дело свое любил.
 
Косберг был человек крепкий, жизнью не избалованный. Он родился в большой (девять детей) еврейской семье в белорусском городке Слуцке. Несмотря на немалые финансовые затруднения, два года проучился в коммерческом училище, но потом перешел в кузницу: надо было помогать отцу. После армейской службы слесарил на фабрике имени Халтурина в Ленинграде, упорно стремился учиться. Поступил в Ленинградский политех, а оканчивал Московский авиационный. В 1931 году он пришел в Институт авиационного моторостроения, а через девять лет уже стал руководителем крупного КБ. Приказ о назначении его Главным конструктором датирован 17 октября 1941 года - в критические дни прорыва фашистов к Москве. Война - время предельного перенапряжения всех его сил. Человек жесткий, очень требовательный, он стал одним из тех генералов тыла, которые исключили из служебной терминологии слова: могу - не могу, получается - не получается, успею - не успею, оставив только одно слово: надо! Сталин ценил Косберга, знал, что он не подведет.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Семен Ариевич Косберг
 
После войны Семен Ариевич работает в тесном контакте с ведущими конструкторами авиадвигателей: А.А.Микулиным, А.Д.Швецовым, В.А.Добрыниным, В.Я.Климовым, С.Д.Колосовым. Он строит опытные реактивные двигатели для самолетов А.И.Микояна и А.С.Яковлева. Короче, как говорится, у Косберга - своя компания, у Королева - своя. Но вот в 1956 году Косберг в своем Воронеже создает два авиационных жидкостных ракетных двигателя, которые могли включаться и выключаться в полете по несколько раз. Отчет по испытаниям этих двигателей попался на глаза Королеву, и он понял, что их автор как раз тот человек, который ему нужен. Они встретились и... И Косберг, совершенно неожиданно для всех, знавших его, переключился вдруг на ракетно-космическую тематику. В тесном контакте с ОКБ Королева и, прежде всего с отделом ЖРД, которым руководил Михаил Васильевич Мельников, уже начавший работу над двигателем блока "И", Косберг в невиданно короткие сроки - девять месяцев! - двигатель этот сдает на испытания. Это был первый наш ракетный кислородно-керосиновый двигатель, который должен был запускаться не на Земле, и даже не в небе, а выше неба - практически в вакууме. Он предназначался для лунного блока "И", для гагаринского блока "Е", а позднее, уже в середине 60-х годов, для второй и третьей ступеней большой ракеты Владимира Николаевича Челомея УР-500, названной потом "Протоном". Косберг проработал в космонавтике менее семи лет и сделал очень много. Трагическая гибель его ошеломила" всех, настолько неожиданной, противоестественной для этого переполненного энергией человека она была. Семен Ариевич получил смертельные ранения в автомобильной катастрофе. Прилетевшая бригада московских реаниматоров работала всю ночь, но ничего не могла сделать. 3 января 1965 года Косберг умер.
 
Технические новинки Косберга очень интересны для специалиста. Но не менее, мне кажется, интересна его мгновенная трансформация из авиационника в ракетчика. Много бы я отдал за возможность послушать, о чем, а главное как говорил Королев с Косбергом во время их встречи в Подлипках 10 февраля 1958 года, каким образом удалось Сергею Павловичу "соблазнить" Семена Ариевича, какие сладкие песни пел ему Королев, какие завлекательные картины рисовал, чем прельщал и как сумел-таки столь стремительно обратить в свою веру. Как интересно было бы все это понаблюдать! Думаю, Луна помогала Королеву. Да и то сказать, как же может не прельстить всякого талантливого инженера и творческого человека предложение слетать на Луну?! Уверен, что Сергей Павлович рассказывал Семену Ариевичу о Луне. Не мог не рассказывать! Это было бы противоестественно для него.
 
К концу 1958 года сделано было уже так много, что теперь не пустить ракету на Луну было бы труднее, чем пустить. Тем болезненнее и раздраженнее переживал Сергей Павлович новые неприятности, которые уготовила ему строптивая "семерка". Попытки запустить лунник во втором полугодии 1958 года терпят неудачи из-за отказа ракеты-носителя на активном участке полета. Больше всего бесило Королева то, что отказы эти были возвращением к старому, уже пройденному. Когда Всеволод Иванович Феодосьев в 1953 году разобрался с автоколебаниями "пятерки", которые разрушали ракету в считанные секунды, Королев считалинцидент исчерпанным. Потом он даже читал, что и американцы прошли через это со своим "Атласом". И вот вдруг новый рецидив старой болезни: "семерку", которую уже нарастили новым блоком «И", вскоре после старта тоже начинал бить какой-то непонятный колотун. Снова сложение неких колебаний приводило к резонансу, и огромная машина разваливалась на куски. Вибрации должны быть, совсем освободиться от них очень трудно. Забегая вперед, скажу, что через несколько лет космонавты будут рассказывать Королеву, что на активном участке полета, когда двигатели работают на полную мощность, корабль трясет так, словно едешь на телеге по булыжной мостовой. Но это была уже совсем другая, неопасная для ракеты тряска. А тут...
 
Королев поручил начальнику отдела баллистики Святославу Сергеевичу Лаврову срочно разобраться с этими вибрациями. У Света Лаврова – так все его звали в ОКБ – было два зама: Рефат Аппазов по баллистике и Георгий Ветров по динамике. Задание Главного Лавров адресовал Ветрову. В лаборатории Ветрова за это таинственное дело взялся талантливый инженер-исследователь Георгий Дегтяренко. Позднее для космонавтов придумали такую должность: инженер-исследователь. А Георгий Николаевич был таковым не по должности, а по призванию. Он вцепился в эти треклятые колебания мертвой хваткой. Вскоре с помощью Мирона Семеновича Натанзона из НИИ-1 удалось установить, что возникают они в магистралях жидкого кислорода.
 
Одновременно Королев попросил помощи и у представителей "большой науки". Она тоже резко изменила свое отношение к ОКБ Сергея Павловича после триумфов спутников. Если раньше многие ученые "снисходили" до ракетчиков, то теперь они сами искали контактов, поскольку не было работы более престижной, чем работа "на космос". "Королев попросил помочь", – этим гордились, как наградой. В отдел Лаврова приезжали и Келдыш, и Ишлинский, и Седов, давали глобальные советы, высказывали общетеоретические предположения, но все это помогало Дегтяренко лишь в том смысле, что успокаивало его: видел, что в своем движении вперед он не нарушает фундаментальных основ. Он организовал эксперименты на аналоговых моделях, создал математическую копию происходящих явлений и сначала теоретически, а затем и практически доказал, что, если в трубопроводы поставить демпфирующие устройства, которые эти колебания если не уничтожат совсем, то хотя бы пригасят, сдвинут их частоту так, что дело до резонанса не дойдет, – аварий не будет. Даже больше: удлиненная за счет блока «И» ракета станет динамически более устойчивой и надежной – это был очень важный вывод для будущих работ.
Конструктор Анатолий Николаевич Вольцифер в рекордно короткие сроки такие демпферы сконструировал, а производственники изготовили. Королев был очень доволен не только итогом, но и тем, как быстро и дружно вся эта работа была сделана. В ней действительно виден тот истинно «королевский почерк» решения проблем, который, увы, был во многом утрачен его преемниками.
 
К концу 1958 года «исправленная» ракета-носитель для лунника была готова. Теперь Сергея Павловича гораздо больше волновали проблемы радиосвязи: ведь обидно попасть в Луну и не суметь доказать, что ты попал! Все более частыми становятся его встречи с Рязанским, которого он просит во всех деталях рассказать ему о радиоаппаратуре лунников. У Михаила Сергеевича дела шли полным ходом. В Симеизе с ФИАНом договорились, построили домики, осваивали большие антенны. Королев был рад, он всегда симпатизировал Михаилу Сергеевичу и с удовольствием наблюдал теперь его возрождение. Ведь с тех пор как с конца 40-х годов произошло разделение управленцев на два лагеря – лагерь Пилюгина, системы которого были автономны, вели ракету, не нуждаясь в командах с Земли, и лагерь Рязанского – сторонника радиоуправления с наземных командных пунктов, Рязанский оказался как бы на втором плане. И в принципе это было справедливо. Девизом боевых ракет с автономными системами управления были крылатые цицероновы слова «Omnia mea mecum porto» ( "Все мое ношу с собой" (Цицерон. Парадоксы)).
Стартовав, они летели, не страшась, что противник своими радиопомехами собьет их с курса, – конечно, для военных целей такая система была надежнее, это понимал и сам Рязанский. Но теперь, когда речь шла о мирной программе: спутниках, лунниках и межпланетных автоматах, уязвимым становился уже принцип Пилюгина. Автономная система не могла обеспечить требуемую точность. На гигантском своем пути межпланетную станцию всегда надо было чуть-чуть подправить, слегка изогнуть ее траекторию. Но сказать заранее, какими конкретно будут эти «чуть-чуть» и «слегка», было невозможно. Для этого надо было запустить ракету, измерить отклонения, определить, как они будут со временем изменяться, и дать на борт сигнал, который их устранит, т.е. сделать все те операции, которые коротко называются коррекцией траектории. Для этого требовалась надежная устойчивая двусторонняя радиосвязь: космос-Земля, Земля-космос. Ею и занимался Рязанский.
 
Впрочем, когда речь идет о двух лагерях управленцев, может сложиться неверное впечатление о некой борьбе за первенство, о жестком соперничестве. Этого не было. Пилюгин, до того как стал самостоятельным, многие годы работал у Рязанского. Они остались друзьями на всю жизнь. Рязанский был на год младше Пилюгина, никаким «мэтром» по отношению к нему себя никогда не ощущал, да и не хотел ощущать. Человек истинно интеллигентный, Рязанский спокойно относился к тому, что Пилюгин – академик, а он только член-корреспондент, не переживал, что у Пилюгина две Золотые Звезды, а у него только одна. (Рассказывают, что Михаил Сергеевич однажды довольно сухо отклонил предложение Леонида Ильича Брежнева выпить с ним коньячка, что вызвало большое неудовольствие главы государства. Во всяком случае, из наградных списков на второе звание Героя Социалистического Труда, составленных после полета Гагарина, Рязанский был вычеркнут. Зато сам Брежнев за этот полет очередную Золотую Звезду получил)
 
Соперничества не было хотя бы потому, что делить им было нечего. Ведь при отработке тех же боевых ракет, на которых стояла автономная система Пилюгина, нужна была аппаратура, которая могла бы рассказать Земле, как ведут себя различные системы, где возникают вибрации, перегревы и несчетное число других отклонений, знать которые необходимо. И эти системы создавал НИИ-885, научным руководителем которого был Рязанский. Потом аппаратуру для телеметрических измерений для Королева стал делать молодой руководитель КБ при Московском энергетическом институте Алексей Богомолов, но это уже 60-е годы.
 
 
 
 
 
 
 
 
М.С.Рязанский с сыновьями
 
Рязанский входил в Совет Главных, и мне очень хотелось с ним увидеться, расспросить его о Королеве, да и не только о Королеве. Мы несколько раз договаривались о встрече, но всякий раз что-то мешало. Он умер летом 1987 года и стал единственным из «большой шестерки» Главных конструкторов, с которым мне так и не довелось поговорить. О нем мне рассказывали его сослуживцы, коллеги из ОКБ Королева и сын Николай Михайлович, инженер судпрома.
 
Формально Рязанский петербуржец, родился в Питере, но помнить себя он начал в Баку, и самые яркие впечатления детства – солнечный город, море, нефтяные вышки, – отец его работал секретарем в конторе Нобеля. Отец был из семьи попа в деревне Бычки Тамбовской губернии. Из дома ушел, потому что поп сильно пил и глумился над ним. Учился в Баку, уезжал, но вновь возвращался на Апшерон. В Баку у него было много друзей. Отец был человеком левых убеждений, прогрессист. В его доме бывали известные организаторы нефтяной промышленности Баринов и Серебровский  (позже – первый наш нарком нефтяной промышленности. Расстрелян в 1937 году), молодые бакинские революционеры: Киров, Орджоникидзе, Вышинский, заходил молодой Берия, которого почему-то сразу невзлюбила жена Сергея Ивановича – Александра Алексеевна. Высокие знакомства не помогли: в 30-е годы из партии Сергея Ивановича исключили. Поразмыслив немного, он, как человек умный, решил глаза начальству не мозолить и нырнул в Башкирию на прииски Ишимбайнефти.
 
Но это уже тридцатые годы. А пока в 1923 году Рязанский-старший перебирается с семьей в Москву, работает в управлении столичной конторы Азнефть. Так 14-летний Михаил стал москвичом.
Был он парнишка активный, боевой. Вступил в комсомол, а поскольку быстро выявилась общая его грамотность, стал пропагандистом в Хамовниках. Нашел работу: сначала монтер, потом техник, но главная страсть – радио! В шестом классе, увидев детекторный приемник, он был сражен таинством хрипящего прибора, прекраснее которого ничего на свете не было. После авиации для молодых людей 20-х годов самой привлекательной вещью было радио. Авиация и радио занимались одним и тем же делом: уменьшали размеры земного шара. «Радио будущего, – писал футурист Велимир Хлебников, – главное дерево сознания – откроет ведение бесконечных задач и объединит человечество». Рязанский мечтал о «ведении бесконечных задач», а пока руководил радиокружками и заседал в президиуме Общества друзей радио от МК ВЛКСМ. При ЦК ВЛКСМ работала своя радиокомиссия. Там он был в другом президиуме – в секции коротких волн. Совсем в юные годы Миша считался уже опытным коротковолновиком. Он очень гордился тем, что первым установил связь с ледоколом «Красин», который шел спасать экспедицию Умберто Нобиле. Авторитет молодого Рязанского был так высок, что именно его фракция ВКП(б) Общества друзей радио в 1928 году рекомендует для работы в Нижегородской радиолаборатории им. В.И.Ленина – в то время это ведущий радиоцентр страны, прославленный трудами выдающихся ученых: М.А.Бонч-Бруевича, Л.И.Мандельштама, Н.Д.Папалекси, А.А.Пистолькорса.
 
В Нижнем Новгороде Рязанскому доверили заведовать "опытным полем" – антенным полигоном, на краю которого стоял деревянный вагончик с аппаратурой. В один далеко не прекрасный для Михаила день случился пожар и вагончик сгорел. Началось расследование. И вот уже неизвестно кем впервые произносится фраза, которую смыть с себя труднее, чем наколку на руке: «Рязанский – враг народа». Даже деда – тамбовского попа, которого он никогда в жизни не видел, – ему припомнили. Михаила буквально отбила молодежь лаборатории, выбравшая его незадолго перед этим своим комсомольским вожаком. «Отделался он тогда пустяком – месяцем принудительных работ. Случись то же десять лет спустя, и не было бы у нас Главного конструктора космических систем радиоуправления. Пожар на антенном полигоне и дед-священник шли за ним всю жизнь. Как и Королева, в партию Рязанского принимали с большой неохотой, кандидатский его стаж длился девять лет.
 
И все-таки он всегда оставался благодарен Нижегородской лаборатории: здесь он нашел себя окончательно, стал заниматься главным делом своей жизни – военной радиотехникой. Когда он сконструировал несколько радиостанций, «принятых на снаряжение РККА», вспомнили, что у молодого таланта ведь никакого специального образования нет, и отправили его в Ленинград, в Военно-техническую академию. Но в 1931 году прием в академию отменили, и Михаил поступил в Ленинградский электротехнический институт. Одновременно работал в Остехбюро – особом техническом бюро, разрабатывал радиоприемники для военно-морского флота.
 
Работа, учеба, хронический недосып, сухомятное питание и вообще общая жизненная неустроенность, а тут еще невская сырость, слякоть и зябкость, губительные для бакинца, привели к тому, что Михаил серьезно заболел: вспыхнул и заполыхал злой, быстрый туберкулез. Врачи были откровенны: "Не уедешь отсюда – умрешь".
 
Отец и мама выхаживали его в Башкирии медом и кумысом. Сам он вылечиться не надеялся, как-то примирился с мыслью, что скоро придется помирать, но месяц бежал за месяцем, а он все не умирал, и тут грустные мысли стали его покидать, начал он задумываться над будущим своим существованием пока на этом свете.
 
В 1934 году он приехал в Москву, работал в московском филиале Остехбюро, а уже на следующий год закончил МЭИ, защитив секретный диплом по системам специального радиооповещения: передача закодированной информации, радиовзрыватели, радиосчетчик под рельсами – считает поезда и передает куда надо – и прочие остроумные штучки. Остехбюро превратилось в НИИ-20 – большой институт, которому, как и РНИИ, покровительствовал Тухачевский, изо всех сил толкавший новую технику в армию. В Остехбюро он занимался делами, которые в будущем очень облегчили его быстрое вхождение в ракетную тематику, – дистанционным радиоуправлением самолетов, танкеток, торпедных катеров и прочих неодушевленных существ, которые должны были слушаться людей. А перед самой войной переключился на дело совершенно новое и невероятно интересное – радиолокацию. Рязанский разрабатывал приемную часть первого советского радиолокатора П-2, когда началась война. Радистов эвакуировали в Барнаул, где они работали практически круглосуточно и сделали локатор в невиданно короткие сроки, за что и получили Сталинскую премию. Потом Михаил Сергеевич делал П-3 – локатор наведения. Тут подключился к нему Женя Богуславский, и быстро обнаружилось, что вместе у них все получается не в два раза быстрее и лучше, а в три и, может быть, даже в четыре. Не заинтересоваться радиосистемой наведения Фау-2 в конце 1944 г. они не могли: уж больно интересно было узнать, как это все у немцев получалось. Дальше все известно: Германия, Королев, ракетная техника...
 
Став в 1946 году главным ракетным радистом страны, Рязанский жил с женой и двумя детьми в полуподвале на Стромынке, потому что просто представить себе не мог, как это он пойдет просить квартиру. Охотно допускаю, что Михаил Сергеевич так бы до конца своих дней и прожил в полуподвале, но здесь наметились в его жизни важные административные перемещения. В январе 1951 года Устинов назначил Рязанского вместо самоликвидировавшегося Тритко главным инженером НИИ-88. Так на полтора года Михаил Сергеевич стал начальником Королева. Рязанский никогда не скрывал от Устинова, что общие вопросы развития ракет интересуют его меньше, нежели проблемы радиотехники.
 
С появлением Янгеля он надеялся вернуться к своим приемникам и передатчикам, но воля Дмитрия Федоровича тянула его наверх, превратив летом 1952 года в начальника главка Министерства вооружения. Михаил Сергеевич к чиновничьей работе был совершенно не приспособлен. Должностью своей он очень тяготился, тяготил весь главк и, в конце концов, начал тяготить министра своими бесконечными просьбами вернуть его в радиолоно.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
В.П.Бармин и М.С.Рязанский
 
Устинов, как всякий настоящий начальник, отменять собственные приказы не любил, но делать было нечего, и менее чем через два года Рязанский возвратился в родной НИИ-885, научным руководителем и Главным конструктором которого он оставался 32 года, до самого дня своей смерти.
 
Двухлетнее пребывание в министерстве имело все-таки и свои положительные стороны. Во-первых, Рязанский теперь ясно представлял себе все устройство министерского механизма. Лучше других Главных знал он, как ту или иную бумагу надо составить, с кем согласовать и кому направить, «на кого выйти», решая тот или иной вопрос, а если требуется, как кого обойти ловчее. Во-вторых, высокая министерская должность позволила ему расстаться со Стромынкой, потому что начальник главка не имеет права жить в полуподвале.
По воспоминаниям очевидцев, на Совете Главных, да и на других совещаниях тоже, Михаил Сергеевич выступал редко. Он не считал себя авторитетом в других ракетных специальностях и предпочитал отмалчиваться, когда речь не касалась проблем управления. Зато тогда, когда он брал слово, его слушали внимательнее, чем других. «Старый мышь, мудрый мышь», – часто в шутку говорил о нем Королев.
Увлеченный своей радиотехникой, Рязанский, в отличие от Пилюгина, не был рукоделом, равнодушно относился к бытовой радиоаппаратуре, а если требовалось починить дома телевизор, чинил, но без энтузиазма. Он не замыкался в кругу только ракетных интересов, подобно Королеву. Его собеседниками были Козинцев, Чуковский, Твардовский, он собирал богатую библиотеку, любил читать и обсуждать прочитанное. Тяжело больной, говорил сыну в больнице:
– Надо дотянуть до конца "Детей Арбата"....
 
Журнальная публикация романа Анатолия Рыбакова завершилась в июле 1987 года. Рязанский умер в августе.
 
Умирал тяжело, от рака предстательной железы. Впал в забытье, что-то тихо бормотал в бреду.
– Я пытался разобрать последние слова, – рассказывал его младший сын Николай Михайлович. – Поняв, растерялся. Отец говорил об использовании высокотемпературной сверхпроводимости в радиосистемах. С этим и умер...
 
Последние годы жизни Михаила Сергеевича были переполнены печалями. В 1981 году умерла Лёша – так звал он любимую жену Елену Зиновьевну. А на следующий год в горах погиб старший сын Володя. Как-то сразу сдал, стало ясно, что жизнь прошла... Он крепился, уходил в работу. Его очень увлекло создание аппаратуры для получения телевизионных панорам Марса и Венеры, верил в большое будущее спутников погоды, ледовых разведчиков, контролеров урожаев. Незадолго перед смертью кинодокументалисты взяли интервью у Рязанского, просили рассказать о себе, но он говорил о радиотехнике. Режиссер Николай Макаров спросил его о Сергее Павловиче.
– Он стоял у истоков всех наших работ, – сказал Рязанский. – Сейчас он принадлежит уже всему человечеству, но, естественно, наиболее дорог он тем, кто начинал вместе с ним и работал многие годы. Уже при первой нашей встрече я сразу почувствовал, что это крупнейший организатор науки и техники. Я считаю, что мне исключительно повезло в жизни, потому что мне удалось все эти годы работать с Сергеем Павловичем Королевым...
 
В Тюратам Королев с Рязанским, Пилюгиным и Келдышем отправились поездом 20 декабря 1958 года. Дорогой отсыпались, вспоминали дом и жаловались друг другу, что жены, прослышав о взрывах "семерки", стали очень нервничать, никакими силами и доводами успокоить их не удается...
 
К этому времени на полигоне был оборудован еще один стартовый комплекс под Р-7 – так называемая площадка № 31, с нее и начался обстрел Луны. Ракета была готова, но отставали прибористы Рязанского. Они не выходили из МИКа, наверное и спали тут, а кормили их «с рук», как зверей в зоопарке: хлеб, семипалатинская колбаса и боржоми, – хороший харч припасали на Новый год.
Королев нервничал, ему хотелось пустить лунник к Новому году, он понимал, что такой пуск усилит праздничное настроение людей: музыка, нарядная елка, новогодняя ночь, сияет Луна, а к ней летит его лунник!
 
Однажды вечером, когда они грелись с Келдышем чаем в королевском домике, Сергей Павлович вызвал к себе своего старого, еще по РНИИ, "гвардейца" Аренда Палло.
– Арвид, есть дело. Сделай вымпел! Только срочно. Чтобы там была дата и герб. Нужно, чтобы все знали, что это наш аппарат достиг Луны!
 
Палло сделал самодельный вымпел, и его поставили на лунник. Идея эта Королеву, как говорится, запала в душу, и потом разные вымпелы стали изготовлять уже по особому, разумеется, совершенно секретному, заказу на Монетном дворе в Ленинграде.
 
Время шло, а "боб" вылезал за "бобом", и конца им не было. Королев мрачнел день ото дня: новогодний сюрприз срывался. На все его вопросы Рязанский отвечал витиевато:
– Ответ станции не точно когерентный, а ведь по нему измеряется скорость и эффект Доплера... Канал очень чувствительный, и на него лезут земные помехи...
 
Королев вызвал Алексея Богомолова, специалистов из ФИАНа, хотя никого вызывать не нужно было: ребята Рязанского, в конце концов, разобрались сами, и 30 декабря ракету вывезли на старт.
Стояли трескучие морозы, под тридцать градусов. В гостиничных бараках полопалось отопление, а печи дымили так, что в здании нельзя было находиться.
 
Холод делал работу на стартовой площадке мучительной – меховые унты и бушлаты были бессильны против пронизывающего ледяного ветра. Утром 31 декабря управленцы доложили, что вылез очередной "боб": отказал один из бортовых приборов системы радиоуправления носителем. Надо было менять блок. Королев сдался: на заседании Госкомиссии было принято решение о переносе старта на 2 января. После Госкомиссии к Королеву подошел начальник экспедиции Сухопалько с вопросом в глазах.
– Выдавай! – хмуро сказал Королев.
В кладовку потянулся народ с пустыми чайниками...
 
Грустный получился Новый год. Королев не пил, лег рано. Утром поехал на старт. Ветер стих, стало теплее. Управленцы залезли через люк в ракету, заменили злополучный блок. А на следующий день с раннего утра закружилась обычная круговерть. Он радостно почувствовал эту напряженную атмосферу предстартовых часов, слух его ласкали привычные звуки: шипение пневматики, низкий гул электроприводов, подвывания умформеров и, похожее на сильный хлопок автомобильной двери, резкое кляцканье закрывающихся клапанов. Господи, как хорошо, как покойно было на душе, все идет отлично и все люди вокруг – прекрасны...
Лунник ушел со старта точно в назначенное траекторщиками время – ведь это был первый в истории астрономический пуск, когда надо было учитывать взаимное положение небесных тел! Ракета, как показывала телеметрия, разогналась до второй космической скорости и преодолела притяжение Земли. Но довольно скоро анализ ее движения показал, что в Луну она не попадет. Управленцы ругательски ругали зама Рязанского Гусева, который якобы перепутал юстировку пеленгатора, но чего уж теперь, после драки, кулаками махать... Обидно. И ракета, и новый блок "И" экзамен выдержали, а прибористы подвели... Королев был раздосадован, но, по своему обыкновению, старался это не показывать. 4 января лунник пролетел примерно в 5-6 тысячах километров от Луны. При том что диаметр лунного диска 3476 километров. Промазали крепко, у спортсменов-стрелков это называется в "молоко"...
 
6 января Королев возвращается в Москву. На заседании Госкомиссии подводили итоги. Получены новые сведения о составе заряженных частиц в радиационных поясах Земли, замерена интенсивность первичных космических лучей, рентгеновского и гамма-излучения в межпланетном пространстве, регистрировались метеорные частицы. Короче, физики могут написать большую статью для "Правды". Но ведь в Луну-то не попали... А как надо было бы попасть!..
 
Просматривая газеты, Сергей Павлович не находил в них даже приглушенных отзвуков своих печалей. Старт лунника явился первым серьезным испытанием нашей "космической" пропаганды на правду, и испытания этого она не выдержала. После трех победных спутников, после сотен ура-патриотических статей надо было признаться, что на этот раз программа полета не выполнена. Подобное сообщение звучало бы диссонансом в сравнении со всеми бравурными, переполненными оптимизмом речами Хрущева, и Суслов, как главный идеолог, дал понять, что осечек в космосе у нас нет и не будет. Поэтому газеты, справедливо отмечая, что сделан новый важный шаг в космос – достигнута вторая космическая скорость, о намерении попасть в Луну ничего не говорили или просто перевирали программу полета. "Красная Звезда", например, напечатала 4 января "записки инженера-испытателя" сотрудника ОКБ Королева Станислава Гавриловича Язвинского, который иногда баловался журналистикой под псевдонимом С.Гаврилов. В этих "записках" программа полета "Луны-1" выглядела так: "Ракета должна была развить вторую космическую скорость, преодолеть извечные силы земного тяготения, выйти в район загадочной Селены, а затем стать маленькой искусственной планетой где-то там, между орбитами Земли и Марса". Но "Луна-1", как известно, не собиралась выходить в "район", а должна была попасть в "загадочную Селену". А "маленькой искусственной планетой" она стала уж вовсе помимо всякой воли людей, ее пославших. Просто, уж коли она не попала в Луну, ей ничего не оставалось делать, как по воле Солнца превратиться в "маленькую искусственную планету". Эта "планета" настолько раззадорила воображение журналистов, что "Луне-1" они придумали красивое неофициальное имя "Мечта".
 
Королев понимал, конечно, что называть "мечтой" лунник-неудачник просто смешно, но не возражал. Он не представлял себе, как быстро из этого маленького и в общем как будто невинного – ну сказали не всю правду, но не наврали же! – семени лжи вырастет целый букет несуразиц и конфузов и как все это потом будет его раздражать. Он не глушил новых фанфар потому, что со времени запуска третьего спутника они не звучали уже 19 месяцев, а он теперь хорошо знал, как нужны фанфары для пользы Дела. Он не пресек ложь потому, что и здесь, как всегда, очень точно отражал свое время. А тогда наступало время великого шапкозакидайства, время твердых убеждений в том, что любой негативный факт есть частность, мелочь, на которую отвлекаться не следует, поскольку это тормозит движение народа "к сияющим вершинам коммунизма" – был такой расхожий газетный оборот. Королев сумел тогда преодолеть земное притяжение, но преодолеть время он не мог.
 
С Луной все ясно: надо попасть. В ракетной части он проблем не видит. И фотографирование лунного затылка – это тоже не ракетный вопрос. В отделении прикладной математики уже провели анализ условий фотографирования и выбрали самую выгодную траекторию объекта. Значит, все упирается в четкую работу систем управления. Решив именно там все проблемы, американцев обогнать можно. Надо попробовать...
Как не раз уже бывало на страницах этой книги, начав рассказ об одной программе Королева, мы невольно оставляем за его границами другие работы. Надо представлять, что увлечение Луной не приостановило его оборонных программ, не сузило его, буквально с каждым часом расширяющихся планов по созданию космических новинок. В 1958-1959 годах Сергей Павлович наряду с лунниками работает над космическим кораблем для полета человека, разрабатывает новый вариант трехступенчатой «семерки» для этого корабля, конструирует межпланетные станции для стартов к Венере и Марсу, начинает проработку вариантов стыковки космических объектов на орбите, ведет со старым другом планеристом Павлом Цыбиным, возглавляющим авиационное ОКБ-256, переговоры о разработке эскизного проекта космического самолета (эти проекты Сергея Павловича в том или ином виде осуществлены уже после его смерти), начинает работы над эскизным проектом суперракеты Н-110. И все-таки Луна в эти годы была главным. В 1958 году разворачивается настоящая лунная гонка.
 
В США понимали, что посылка ракеты на Луну может в какой-то степени компенсировать их отставание в космосе. Американская космонавтика переживала период административной реконструкции – трудно представить себе более неподходящее время, чтобы догонять. Ракетами занимались и армия, и флот, и военно-воздушные силы – все помаленьку. И все они здорово приуныли, когда в мае 1958 года пришло сообщение о запуске нашего третьего спутника-гиганта. Специалисты быстро подсчитали, что ракета, которая подняла в космос такой спутник, может послать на Луну аппарат, в 30 раз более тяжелый, чем тот, который собирались пустить в США. В перспективе опять конфуз. Ясно, что догнать русских можно, лишь объединив усилия. Однако идея объединения не находит поддержки у военных: каждый хочет командовать сам, а не слушать чужие команды. Только в июле 1958 года конгресс принимает закон о создании Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА). Но закон – это бумага. НАСА формально уже существует, но ВВС 17 августа пытаются запустить свой лунник. Через 77 секунд после старта ракета взорвалась. 11 октября повторный запуск поначалу кажется вполне успешным: лунник уходит на огромное расстояние от Земли – 114 тысяч километров, но разогнаться до второй космической скорости ракета не смогла, и лунник превращается в спутник с очень вытянутой орбитой.
7 ноября ВВС была предоставлена последняя возможность достичь Луны, но и на этот раз ракета не набрала нужной скорости. Терпение НАСА лопается: лунная программа ВВС передается группе фон Брауна, который ровно через месяц тоже терпит неудачу.
 
Королев внимательно наблюдает за всеми этими попытками. Американцы застряли на первой ступеньке лестницы к Луне: не могут разогнать ракету до второй космической и только об этом и думают. Разогнаться легче, чем попасть. Но ведь и он пока разогнаться не может – в Тюратаме началась новая черная полоса: попытка запустить очередной лунник в конце лета закончилась неудачей. Но это была уже неудача какой-то новой разновидности: начали барахлить двигатели третьей ступени. Косберг не мог разобраться, и все валили на производственников, сдают-де дефектные двигатели. Вопрос разбирался в военно-промышленной комиссии Совета Министров. Все склонялись к тому, что программу надо отложить. Королев понимал, что в этом случае американцы его обгонят. Он произнес страстную речь и обещал в кратчайшие сроки навести порядок на опытном заводе. Спасая программу, он сознательно подставил под удар Ключарева – своего начальника ОТК (отдел технического контроля), которому тут же навесили выговор. Королев любил Ключарева, но дело требовало жертв.
– Виктор, – в минуты расположения Сергей Павлович называл Виктора Михайловича на французский манер, – ты не обижайся. Я понимаю, что получать выговор в такой высокой инстанции неприятно. Да и вообще неприятно получать выговор. Но ты пойми – иначе они прикрыли бы всю работу...
– Сергей Павлович, да шут с ним, с выговором, но поверьте моему опыту – производство здесь не при чем. Тут глубже надо копать. Ведь все прекрасно работает на стенде, а в полете двигатель словно заклинивает...
Всю дорогу от Кремля до Подлипок Королев расспрашивал Ключарева о двигателе, влезал во все мелочи, потом отворачивался к окну машины, молчал, думал...
 
Ключарев был прав: производственники не были виноваты в гибели лунников, все действительно оказалось сложнее. Третья ступень запускалась в вакууме. В подшипниках насоса двигателя смазка в вакууме моментально испарялась, насос работать не мог, двигатель самовыключался. Что делать? Королев поехал к Топчиеву в Академию наук. Топчиев быстро подключил к этому делу академика Петра Александровича Ребиндера из Института физической химии, который помог подобрать смазку, не испаряющуюся в пустоте.
Неужели еще объявится какая-нибудь каверза, вылезет новый "боб"? И Королев, и все его ближайшие соратники понимали, что в эту полосу неудач они неминуемо должны были попасть, поскольку вторгались в область совершенно неизвестную. Никто и никогда не летал в межпланетном пространстве, физической природы этого пространства не знает, и отказы могут быть самые фантастические, никакого воображения не хватит, чтобы их предусмотреть. Весь вопрос в том, насколько широка эта полоса и как скоро они из нее выйдут. Но как это объяснить тем, кто сидит в Кремле и на Старой площади? Ты им рассказываешь, что шестеренки в вакууме спекаются, что жидкость в невесомости – это совсем не жидкость с нормальным зеркалом, с заданным уровнем, а черт-те что шарообразное, непонятное и неуправляемое, а они тебе в ответ говорят, что скоро будет пленум и хорошо бы встретить его достойным трудовым подарком. У них какая-то своя убогая историческая шкала. Люди веками мечтали о полете на Луну, Лукиан Самосадский описывал свое воображаемое путешествие туда 1800 лет тому назад, а они – пленум! Эти люди лишены исторического мышления, и уже поэтому руководить историческими событиями не могут, а полет на Луну – событие историческое!
 
Лунник стартовал в субботу 12 сентября 1959 года с отклонением от расчетного времени старта менее одной секунды. Дата старта была выбрана так, чтобы в момент, когда автоматическая станция ударится о Луну, Луна стояла бы как можно выше над горизонтом – тогда легче прослушиваются радиосигналы. Судя по координатам натриевого облака, выпущенного из последней ступени ракеты-носителя, которое засекли земные наблюдатели, на этот раз лунник не должен был промазать. Баллистики дали примерное время финиша: около 0 часов 14 сентября. Королев волновался невероятно, садился, вставал, выходил на улицу, смотрел на Луну.
 
На луннике стоял метроном, бесстрастно и торжественно чеканивший шаги навстречу собственной гибели. В 0 часов 2 минуты 24 секунды стук его резко оборвался. Все вокруг кричали «ура!», Королев сидел молча, тихий и светлый...
 
"Луна-2" попала в склон кратера Автолик, восточнее моря Ясности, отклонившись от центра Лунного диска на 800 км. С учетом преодоленного ею расстояния, ни одна ракета в мире никогда не летала с такой точностью.
 
В средине осени
Зеркальный круг Луны,
Даря Земле ночную белизну,
Приносит праздник тысячам семей...
Хо Ши Мин

 
 
После первого спутника ракета, прилетевшая на Луну, была, пожалуй, вторым эпохальным событием в истории космонавтики: человек впервые дотронулся до другого космического тела. На древе одной из самых старых наук – астрономии – рядом с ветвями теоретиков, оптиков и радистов пошла в рост могучая ветвь астрономии практической, непосредственно, «наощупь» изучающей небо. Одно это уже позволяло говорить о революции в древней науке.
 
Революция в астрономии, хотя Хрущев очень любил и часто употреблял слово "революция", мало волновала Никиту Сергеевича, поскольку вникать в столь абстрактные представления при невероятном обилии конкретных практических дел он позволить себе не мог. Но едва ли кто в стране радовался новой космической победе больше, чем глава партии и государства. Хрущев ликовал! Лунник придал ему новую энергию, и заряд его патриотизма достиг, кажется, максимальной величины. Королев, зная, что в сентябре Хрущев полетит в Нью-Йорк, понимал, как важно "вооружить" его лунником перед выступлением в Организации Объединенных Наций, и очень нервничал, когда очередной отказ – неисправность одного из приборных блоков – не позволил запустить "Луну-2" в первых числах сентября! Впрочем, в конце концов, может быть, это даже к лучшему, потому что все получалось еще эффектнее, чем планировали: 14 сентября ракета достигла Луны, а уже на следующий день правительственный Ту-114 с Хрущевым на борту приземлился на военном аэродроме Эндрюс в 24 километрах от Вашингтона. Встречавший его президент США Дуайт Эйзенхауэр, разумеется, был уже осведомлен о "лунных новостях" из Москвы, но Никита Сергеевич не мог лишить себя удовольствия прямо тут, на аэродроме, просветить его.
– Перед встречей с Вами, господин президент, – сказал он Эйзенхауэру, – советские ученые, инженеры, техники и рабочие порадовали нас запуском ракеты на Луну. Таким образом, проложен путь с Земли на Луну, и контейнер весом 390 килограммов с вымпелом, на котором изображен герб Советского Союза, сейчас находится на Луне. Земля наша теперь стала несколько легче, а Луна стала на несколько сот килограммов тяжелее... – был у Никиты Сергеевича вот такой талант незатейливого сельского популяризатора.
 
Впрочем, утверждать, что контейнер сейчас "находится" на Луне, можно было только с большими оговорками. Вряд ли его удалось бы там найти. Если автомобиль на скорости 80 километров в час врезается в стену, это уже не автомобиль, а просто металл. Лунник врезался в Луну на скорости более 12 тысяч километров в час. Это уже и не металл. Огромная его кинетическая энергия мгновенно должна была перейти в тепловую, он даже не расплавился и не сгорел, поскольку на Луне нет кислорода, он сублимировался – превратился в газ, минуя жидкое состояние. Так что вряд ли уцелели вымпелы с гербом СССР. Но вымпел с гербом – это символ. Копию вымпела – шарик, составленный наподобие футбольного мяча из металлических пятигранничков, Хрущев подарил Эйзенхауэру на приеме в Белом доме и снова объяснил президенту США, что мы первые достигли Луны. Никита Сергеевич не забыл помянуть добрым словом советскую ракетную технику и в Национальном клубе печати, а отвечая на вопросы журналистов, успокоил всех, сообщив, что, несмотря на свое очевидное первенство, мы не претендуем на Луну и "своей" территорией ее не считаем. В знаменитом выступлении в ООН 18 сентября Хрущев снова возвратился к полюбившейся ему теме, снова уязвил американцев:
– Мы открыли секрет использования водородной энергии раньше вас. Раньше вас мы создали баллистическую межконтинентальную ракету, которой у вас фактически нет до сих пор. А ведь баллистическая межконтинентальная ракета – это поистине сгусток человеческой творческой мысли...
Можно представить себе, с каким удовольствием читал Королев в газете эти слова лидера страны...
 
В тот же день поражавший всех своей энергией Никита Сергеевич встречается с лидерами конгресса и членами сенатской комиссии по иностранным делам и снова рассказывает им о луннике. 19 сентября на завтраке в голливудской киностудии "Твентис сенчури-Фокс" он опять говорит о вымпеле. Практически во время поездки по Америке не было выступления, в котором бы он не касался спутников и лунника. Очень часто во время этих выступлений Хрущева спрашивали: а не специально ли приурочен запуск ракеты на Луну к его визиту в США? Вопрос этот доставлял Никите Сергеевичу большое удовольствие. Он необыкновенно оживлялся, глазки его весело поблескивали и, обращаясь уже не к автору вопроса, а ко всем присутствующим сразу, он говорил под общий смех:
– А разве плохо приурочить такой полет? Если вы, конечно, можете его приурочить!..
 
Начиная с первого спутника и далее, через лунники к гагаринскому кораблю и потом вплоть до полета первого "Восхода", во время приземления которого и произошел первый в советской истории государственный переворот, космонавтика оставалась для Хрущева сильнейшим козырем в его политической борьбе, и это предопределяло его отношение, а, следовательно, отношение государственного и партийного аппарата к Королеву и его трудам. Став лидером столь важного научно-технического направления, определяющего в какой-то мере политику всей страны, Сергей Павлович уже помимо своей воли превращался в деятеля политического.
 
В папке из писчебумажного магазина А.Ю.Теуфель на Крещатике, в которую, если вы помните, Сергей Павлович Королев начал еще в 1925 году складывать вырезки из газет и журналов и с перерывами занятие это продолжал до 1959 года, есть вырезка из газеты "На страже" от 30 ноября 1934 года. Статья "Снаряд в стратосферу" снова обсуждала проблемы создания сверхдальнобойных пушек. Рукой Королева в рамку забраны слова: "Наводку орудия производили с большой точностью квалифицированные ученые, применявшие для наводки астрономические приборы".
 
Точность наводки заботила Королева в 30-х годах и теперь продолжала заботить. Если для выполнения первого пункта лунной программы – попадания в Луну – требовалась лишь повышенная точность движения самой "семерки", то для выполнения второго пункта – фотографирования лунного затылка – одного ракетного совершенства было мало. Чтобы сфотографировать Луну "сзади", надо было навести на нее фотоаппарат, т.е. сориентировать лунник в пространстве, упорядочить его движение, привязать к каким-то небесным ориентирам – он уже не имел права свободно кувыркаться в пространстве, как кувыркались и ПС, и Лайка, и "Луна-2".
 
Разговор об управляемом спутнике шел давно, когда еще даже первого в помине не было. Задания на разработку системы ориентации давались и Кузнецову, и Пилюгину, но у них хватало других дел, до системы ориентации в космосе ни у кого руки не доходили, а главное – никто особенно и не рвался этим делом заниматься, поскольку задача была абсолютно новая, без корней и, как ее решать, все представляли себе довольно смутно. Однако был человек, который как раз обожал подобные задачи.
– Интересно работать, когда знаешь, что этим делом занимаются во всем мире человек 10, ну 15, а еще лучше, если никто не занимается, – говорил он много лет спустя. Этим человеком был Борис Викторович Раушенбах.
 
Мы расстались с Раушенбахом давно – летом 1938 года, когда ведущий инженер «Объекта-212» в отделе Королева придумывал различные способы управления ракетами в полете. После ареста Сергея Павловича Борис Викторович еще какое-то время занимался автопилотами, но работы по жидкостным ракетам в институте постепенно сворачивались, и автопилоты оказались никому не нужны. Оправдывая свое прозвище "теоретик", Раушенбах занялся теорией горения в воздушно-реактивных двигателях. Московский быт его кое-как наладился, квартирные проблемы более-менее разрешились, и как раз за месяц до начала войны он женился. В эвакуацию в Свердловск вместе с институтом в октябре 1941 года Борис Викторович поехал уже с молодой женой. Но прожили они в Свердловске недолго.
 
В марте 1942 года пришла повестка из военкомата: "явиться". Борис Викторович удивился: все сотрудники РНИИ, как предприятия оборонного, были "забронированы". Удивился, но пошел. В военкомате он сразу насторожился: у всех новоявленных призывников были немецкие фамилии. Никто никуда их не призывал. Просто так удобнее было сцапать всех сразу.
 
Если не считать преступлением кратковременное проживание в квартире тещи Ягоды, за Борисом Раушенбахом никакой вины перед генералиссимусом не числилось. Вернее, вина, конечно, была, поскольку под пятым пунктом значился он в неприличном в годы войны виде: немец. Как может человек с таким паспортом, хоть и ни в чем не виноватый, находиться на свободе?! Раушенбаху суждено было повторить трагедию гениального инженера Рудольфа Дизеля, истинного парижанина, изгнанного из родного дома только потому, что он "бош" ("немец" - вульгарное франц.).
 
Но юного Дизеля с семьей аккуратно репатриировали в Англию, а Раушенбаха посадили, чтобы умертвить. Спецотряды советских немцев еще ждут своего летописца – это белое пятно нашей истории. Раушенбах был в "Стройотряде 18-74". В этом лагере сидели немцы со всей России. Выжили, пожалуй, только уральские, закаленные. Волжане почти все померзли – умирало примерно десять человек в сутки. Их не хоронили, а складывали трупы на дровни и отвозили в яму.
– Меня однажды повалил ветер, – рассказывал мне академик, – не ураган, а просто ветер... Королев был хотя бы формально, но судим, ему определили срок за вредительство, он считал месяцы и дни, он видел край свободы: Раушенбах сидел безо всякого суда и срока и предела не видел, поскольку национальность человека с годами не претерпевает никаких изменений. Борис Викторович считает себя необыкновенным счастливчиком: он остался жив.
– В лагере я работал недолго: с весны до осени. У меня была прекрасная должность: контрольный мастер кирпичного завода. Я получал четыреста граммов хлеба и варил траву, так что питался хорошо. А осенью я уже начал работать на Болховитинова...
 
Виктор Федорович Болховитинов, который в Билимбае вместе с Исаевым и Березняком работал над ракетным истребителем БИ, знал Раушенбаха еще до войны, когда Раушенбах хотел приспособить воздушно-реактивный двигатель на один из самолетов Болховитинова. Теперь Виктор Федорович вытребовал для Бориса Викторовича занятный статус. Раушенбах жил в лагере, но на работу не ходил: писал, считал, Щетинков был его шефом.
– Потом приходили мои соседи по бараку и я сворачивался. Вы не поверите, но все мои знания по математике я приобрел не в институте, а в бараке; я очень много работал тогда. Сам себе устраивал экзамены, билеты составлял, тянул их и сам себе отвечал. Если я не мог ответить, я сам себе ставил двойку и назначал себе переэкзаменовку... Я увлекался тогда автоколебаниями и сам "открыл" метод гармонического баланса, который уже был открыт Боголюбовым и Крыловым, о чем я, по своему невежеству, не знал. Для Болховитинова я сделал расчет боковой устойчивости самолета. Меня зачислили в КБ старшим инженером, но жил я в лагере. Мне платили вполне приличную зарплату, которую пересылали в лагерь, но купить я ничего не мог и отправлял деньги жене.
 
Когда Щетинков вернулся в Москву, задания стали поступать и из столицы. Контрольный мастер кирпичного завода писал теперь научные работы по испаряемости ракетных топлив и устойчивости горения в жидкостных двигателях.
 
Весь этот фантастический кошмар продолжался до конца войны. После победы все немецкие "отряды" были расформированы, а оставшимся в живых в паспорте поставили штампик: "спецпереселенец". Из зека Раушенбах превратился теперь в ссыльного. Он не мог уехать в другой город, должен был раз в месяц отмечаться у "своего" уполномоченного в райотделе милиции.
– Ну все, как у Ленина в Шушенском, – без тени юмора говорил Борис Викторович. – Мое Шушенское – Нижний Тагил.
 
Тем временем Щетинков через Келдыша добился вызова Раушенбаха в Москву. Числился он проживающим в общежитии, чтобы не бросать тень на жену. Опять происходило нечто фантастическое: ссыльный делал доклад на научно-техническом совете оборонного института, НКВД выдавало ему допуск к секретным документам, но милиция приравнивала переезд в другой город побегу из-под стражи. Через месяц Борис Викторович вернулся в Нижний Тагил. Келдыш хотел взять Раушенбаха к себе, но его направили вольнонаемным инженером в город Щербаков, в КБ, где работали зеки.
– А где это – Щербаков? – рассеянно спросил Раушенбах у своего "уполномоченного".
– Не знаю, – честно признался милиционер.
– И я не знаю... Что же нам делать?
– Понятия не имею...
– Я пойду на вокзал и спрошу билет до Щербакова. Но и на вокзале никто не знал такого города.
– Вы мне не город, а станцию назовите, – требовала тетка в билетной кассе.
 
Раушенбах честно искал в газетах указ о переименовании некоего города в Щербаков, но не нашел и снова пришел к "уполномоченному". Тот подумал и решил направить надоевшего ему спецпереселенца в Москву – пусть на Лубянке ему и объяснят, где находится город Щербаков.
Вполне законно прилетев из Свердловска в Москву, Раушенбах на Лубянку не явился и перешел на нелегальное положение. Засекреченный беглый каторжник, без прописки, без продовольственных карточек работал у Келдыша – тот сумел все объяснить своему начальнику 1-го отдела. Потом Раушенбах все-таки пошел на Лубянку "с повинной". Выяснил, что Щербаков – это, оказывается, Рыбинск. Чекист очень настаивал, чтобы он поскорее туда отправлялся.
– А если я туда не поеду?
– Вас же нигде никогда не пропишут, – добродушно объяснил чекист.
И точно. Несмотря на все хлопоты Келдыша, а потом и Победоносцева – он был тогда главным инженером НИИ-88 и готов был взять Раушенбаха к себе, – в милиции упорно не хотели его прописывать. Однажды, зайдя в кабинет к очередному высокому милицейскому чину, Борис Викторович начал так:
– Я знаю, что вы ничем не сможете мне помочь...
– Это почему же?! – перебил чин, сразу обидевшись на подозрение в его служебном бессилии.
Так он снова стал легальным...
– Потом на стадионе "Динамо", – рассказывал Раушенбах, – я увидел человека, который настаивал, чтобы я ехал в Рыбинск. Признаюсь: я подумал-подумал и смылся со стадиона. До самой смерти Сталина меня преследовали сны: поймали, волокут...
 
У Келдыша Раушенбах занимался теорией вибрационного горения, акустическими колебаниями в прямоточных двигателях – это сложная математика, замешанная на термодинамике и акустике. В 1949 году защитил кандидатскую диссертацию, в 1958-м – докторскую. Ему было 43 года, у него было негромкое, но прочное научное имя. В космонавтику он не рвался, но когда узнал, что заниматься ориентацией космических объектов охотников нет, пошел к Келдышу и сказал, что хочет попробовать разобраться в этом деле. Келдыш вяло разрешил, взяв с него слово, что он не бросит свою основную тематику.
Королев встретил его так, будто они расстались вчера. Никаких объятий и молодецких тычков в грудь. Сергей Павлович был озабоченно приветлив – не более. Ни слова ни о прииске Мальдяк, ни о "Стройотряде 18-74". Только о деле и о сроках.
 
Через день Королев сказал Пилюгину:
– Значит, ты отказываешься делать систему ориентации? Хорошо. Тогда я передаю ее Раушенбаху.
– Он не сделает... – мрачно проворчал Пилюгин.
– Сделает в этом году! – резко перебил Королев.
 
Работа Раушенбаха 1958 года – одна из самых новаторских в истории первых лет космонавтики. И ракеты, и двигатели к ним, и простейшие системы управления делались за многие годы до первого спутника, но ориентацией летательных аппаратов в межпланетном пространстве никто никогда не занимался.
 
Работу эту, к которой впоследствии подключились десятки людей – целое подразделение КБ Королева, начинал Раушенбах вдвоем со своим молодым сотрудником Евгением Токарем. Токарь – человек странный, что называется, "с завихрениями", но невероятно талантливый. Еще в 1956 году он придумал некий аналог гирокомпаса, который позволял объекту, условно говоря, лететь только носом вперед. Раушенбах, используя идею Токаря, нашел ее оригинальное продолжение, создав стройную теорию ориентации для орбитальных объектов. Полеты к Луне потребовали ее усложнения. Новая система на хаотично вращающемся луннике должна была "схватить" своим "кормовым" оптическим датчиком Солнце, а потом "носовым" датчиком найти Луну и уже не выпускать ее из виду ни в коем случае.
Королев требовал, чтобы аппаратура была готова к весне 1958 года. Сроки были нереальны, это понимал и сам Королев, но изменить их упорно отказывался. Раушенбах решил не строить никаких математических моделей, а сразу конструировать конкретную систему, которую «можно пощупать», и убедиться, что она работает. Да и Королев требовал, чтобы ему заранее выдали данные, нужные конструкторам лунника: габариты системы и ее вес. И не худо бы указать, на скольких болтах ее будут крепить и где эти болты должны будут торчать. Что крепить?! Не было еще абсолютно ничего! Раушенбах сел и стал считать, сколько весит одно реле, другое, сколько их будет и какое примерно место они займут. Прикинув все это, Борис Викторович нарисовал некую "коробочку". В это время к нему на работу поступил молодой инженер Евгений Башкин, человек очень талантливый и воспитанный военно-морским флотом, где он до этого служил, в духе строгой дисциплины и ответственности. Когда он увидел, какую «липу» отправляет Раушенбах в ОКБ, он заподозрил в Борисе Викторовиче авантюриста, в чем признался шефу через несколько лет, уже после того как оба они получили за "Луну-3" Ленинскую премию.
 
 
 
 
 
 
 
 
Евгений Александрович Башкин
 
Реализацию "коробочки" Борис Викторович начал с того, что, взяв под отчет в институте 1000 рублей, он отправил молодого инженера Толю Пациору на улицу Горького в магазин "Пионер", чтобы тот накупил паяльников, проводов, сопротивлений, разных полупроводниковых штучек и прочей технической мелочевки, предназначавшейся для утешения юных техников. И вот они, совсем молоденькие – еще дипломы клеем пахли – инженеры: Женя Башкин, Дима Князев, Виктор Легостаев, Толя Пациора, Борис Скотников, Юра Спаржин, Валя Николаев – начали строить из этих в буквальном смысле детских игрушек систему космической ориентации, включающую маленькие реактивные двигатели на сжатом газе, оптические датчики, гироскопические приборы и логические электронные управляющие устройства – первую в мире подобную систему.
 
Потом было много разных других систем. Межпланетные станции ориентировали по Солнцу и яркой звезде южного полушария Канопус, космические корабли и спутники – по Земле. Раушенбах и тридцать лет спустя считает, что система, сделанная в его отделе Токарем и другими ребятами для спутника связи "Молния", является непревзойденной по своей простоте и надежности, и почти уверен, что ее вряд ли можно превзойти. После "Молнии" Борис Викторович начнет грустить: захочется нового дела, которым занималось бы не более десяти-пятнадцати человек в мире. Он станет размышлять над математической моделью кровообращения в организме человека, но, узнав, что над этим работает больше пятнадцати человек в мире и сделали они уже немало, охладеет и к этой теме. В 70-х годах, разглядывая с ребятами из своего отдела иконы в музее Андрея Рублева, он отметит странное построение великим мастером перспективы и начнет думать об этом. В 1980 году выйдет его книга "Пространственные построения в живописи. Очерк основных методов". Текст дополнен обширным приложением, недоступным искусствоведам – не просто интегралы, тройные интегралы: он подтверждает свои открытия математически. В 1986 году Борис Викторович закончит работу над книгой "Системы перспективы в изобразительном искусстве". До него об этом писали Филиппе Брунелеско и Паоло Учелло в XV веке...
 
Но все это будет не скоро. А сейчас срочно нужна система ориентации для нового лунника. К весне 1958 года Раушенбах сделать, конечно, ее не успел, но и Королев его не дергал. Начались все эти неприятности с продольными колебаниями носителя, потом с третьей ступенью: тут уж Королеву было не до системы ориентации. А к маю 1959 года, когда "семерку" усмирили, у Раушенбаха все было готово. И самое удивительное – реальная система по габаритам и весам почти не отличалась от той "липы", которую он послал Королеву.
– Как вам это удалось? – спросила однажды Бориса Викторовича Евгения Альбац, биограф Раушенбаха.
– Это надо чувствовать печенками! – засмеялся Бэвэ – так звали Бориса Викторовича его "ребята". – А потом я же все время делал такой вид, будто я серьезный человек!..
 
Сумасшедший Николая Васильевича Гоголя в своих «Записках» утверждал, что "луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается". Это категорически неверно! (Да и что взять с сумасшедшего!) "Луна" делалась в Подлипках и делалась совсем не плохо. Академические институты вовремя поставили оговоренную аппаратуру, но, честно говоря, вся эта аппаратура мало волновала Сергея Павловича. Ну уточнит она что-нибудь из того, что получено в прежних полетах, ну и что? Станция запускалась для фотографирования обратной стороны Луны – это ее главная и самая важная работа. И сможет ли она выполнить ее, зависело, прежде всего от системы Раушенбаха.
– А Землю она, часом, не "поймает"? А то начнет фотографировать Землю, – допытывался Сергей Павлович.
– Не должна, – туманно успокаивал его Борис Викторович.

 
Королев лично читал все протоколы испытаний фототелеаппаратуры, дотошно расспрашивал о выдержках при съемке. В голосах своих собеседников не слышал он абсолютной уверенности, злился на них, но сам себя сдерживал, поскольку злиться было глупо, – ну кто, действительно, точно мог сказать, какая там за 400 тысяч километров от Земли освещенность, какую надо ставить выдержку.
 
25 сентября, как всегда вечером, Королев улетел на космодром, а рано утром был уже в МИКе и уже успел кого-то отчитать...
 
Подобные всплески собственной гневливости глубоко огорчали Сергея Павловича. Он ведь понимал, что так вот срываться на мальчишку-инженера, причем мальчишку славного, преданного делу, нельзя, недостойно. Ну, что теперь, извиняться идти? Тоже как-то глупо. Ницше говорил, что, раскаиваясь, прибавляешь к совершенной глупости новую...
 
Многие из тех, кто писал о Королеве, справедливо отмечали, что в принципе он был человеком добрым и, несмотря на свои "взрывы", никаких серьезных "увечий" людям не причинял. Это правда. Но ведь и у доброго человека может быть плохой характер. "Однако его любили!" – утверждает множество людей. Правильно. Бальзак писал: "В нас нет ненависти к суровости, когда она оправдана сильным характером, чистотой нравов и когда она искусно перемешана с добротой". И, несмотря на то, что Королев был человеком добрым, несмотря на то, что очень многие и очень разные люди действительно любили его, несмотря на все то, за что его любили, может быть, надо набраться смелости и признаться: у Королева был тяжелый, трудный, плохой характер.
 
Он был очень нежен с Ниной – самым близким для него человеком – и все-таки не раз заставлял Нину плакать, сам при этом мучаясь, быть может, больше ее. Истоки его частого раздражения на работе порождены, мне кажется, самой административно-командной системой, в которой он жил и воспитывался. Никто тогда не руководил добродушно. Добродушный руководитель – заведомо слабый руководитель.
Королев кричал на своих людей, потому что Устинов кричал на него, а Хрущев кричал на Устинова. Руководить – это значит быть недовольным – вот стиль его времени (разумеется, были исключения. Никогда, например, не кричали на своих подчиненных O.K. Антонов или В.П.Глушко). И ужасно не то, что он кричал, а то, что те, на кого он кричал, считали это нормальным. Они бы растерялись и не поняли его, веди он себя по-другому, чувствовали бы себя не в своей тарелке, а некоторые административные мазохисты просто обиделись бы на него!
 
Огромная, космическая – в прямом и переносном смысле этого слова – работа Королева в последнее время, тот многомесячный хор славословий, который постоянно теперь ее окружал, заставили Сергея Павловича по-новому взглянуть на все свое Дело и на свое место в этом Деле. В эти дни он и написал Нине Ивановне большое исповедальное письмо, редкое среди многих его писем.
"...Дела наши здесь идут с необычным (даже для нас!) напряжением и обилием всяких трудностей, – писал Сергей Павлович. – Это все, в общем, закономерно, т.к. наша ближайшая задача весьма трудна и сложна даже просто по своему замыслу. Очень отрадно видеть, что такой большой коллектив самоотверженно трудится буквально без отдыха, все забыв и думая только о том, чтобы выполнить задание. Я очень, очень рад, что вокруг выросли эти люди, ведущие наше дело вперед.
Все эти дни я как-то по-новому, с особенным вниманием присматриваюсь и к своей лично работе здесь. Конечно, я не работаю с гаечным ключом или электрическим пробником, но мне кажется, что (я) глубоко участвую во всех процессах и работах, здесь идущих. Все же опыт есть и глаз наметан, а голова неутомимо подсказывает новые мысли. За эти 10-12 лет "такой работы" крепко связались теория с практикой, расчет с конструкцией, замысел с исполнением. И, наверное, мне выпало великое человеческое счастье трудиться в этом большом и увлекательном деле – редкое для человека счастье!
Вот и лирики немного, – вероятно, русский человек без этого не может..."
 
Вопрос о формах собственного участия во всех работах всегда волновал Сергея Павловича. Что должен делать и чего не должен делать Главный конструктор? Он немало об этом размышлял. Однажды в разговоре с авиаконструктором Игорем Александровичем Эрлихом он так сказал о руководителе одного авиационного КБ:
– Это дело он сделать не сумеет. Он кустарь, у него в кабинете кульман стоит...
– Да он за кульманом и не работал никогда, – возразил Эрлих.
– А для чего поставил? У него идеология кустаря: сам придумаю, сам начерчу, сам сделаю...
Надо думать, что Королев и сам "выдавливал из себя по капле" такого кустаря – ведь было время, когда он сам придумывал, сам чертил и сам строил. Уже в конце жизни в единственном записанном на пленку интервью, которое он дал радиожурналисту Юрию Летунову, Королев так сформулировал свое кредо:
– Если вы думаете, что Главный конструктор какой-нибудь системы или корабля – творец этого корабля, вы заблуждаетесь. У Главного конструктора есть прямые обязанности, за которые он и морально, и по закону несет прямую личную и единоличную ответственность. Скажем, исходные данные. Спорят с ним сотни людей в течение трех месяцев. Наступает момент, когда эти данные должны быть утверждены. За утвержденные данные по закону и по совести ответственность несет персонально и единолично Главный конструктор. За методику. За безопасность. Ведь можно построить работу так, что не все предусмотришь, что-то не сделаешь. Но жизнь не обманешь, и это "что-то" обязательно вылезет! Разве может Главный конструктор все предусмотреть? Не может. Это плод коллективного труда. Методику надо выработать, надо отсеять все лишнее, надо взять главное, основное, надо установить порядок и надо его утвердить. Вот за это Главный конструктор несет персональную и единоличную ответственность...
 
Видно, что ноша эта была нелегка. Ведь в том письме, где он пишет, что не работает с гаечным ключом, есть такое грустное продолжение:
"Я сделал и еще один вывод, и довольно печальный, из своих наблюдений: устаю страшно, и даже не только физически, а как-то морально, или душевно. После напряженной работы плетусь без сил, ложусь и проваливаюсь в пустоту сна, а, проснувшись, чувствую себя неотдохнувшим. Это очень плохо, я раньше этого не замечал за собой, и утомление бывало простым, обычным и проходящим после отдыха, даже короткого.
Летят золотые годы, и они же неумолимо сказываются во всем этом! Как же мало времени отведено человеку на его творческую сознательную жизнь – и для труда, и для благ жизни! Это – так!.."
Вот такое необычное, грустное пророческое письмо написал Сергей Павлович в своем тюратамском домике за три дня до старта "Луны-3".
 
Королев считал, что дела "идут с необычным (даже для нас!) напряжением и обилием всяких трудностей". Через много лет ветеран-испытатель А.И.Осташов уточнит в своих, воспоминаниях, что многие проблемы в те дни действительно решались при непосредственной подготовке станции к пуску. "В частности, – пишет Аркадий Ильич, – только на космодроме удалось окончательно доработать и отладить систему электропитания, а многие научные приборы были включены в состав станции только после определения окончательных весовых лимитов. Работали круглосуточно, и многие специалисты не покидали места испытаний станции по несколько суток подряд".
 
Как уже отмечалось, в "Луне-2" Королева волновала только точность наведения ракеты на космическую цель. В новом эксперименте наиболее сложной задачей были само фотографирование Луны, обработка снимков и передача их по телеканалу на Землю. Но это вовсе не значило, что предыдущий старт снял все траекторные тревоги. Вовсе нет, они даже возросли. Для того варианта облета Луны, который предлагал Келдыш, требовалась точность в три раза выше, чем просто для попадания в Луну. Не раз и не два обсуждали Келдыш и Королев этот вариант. Мстислав Всеволодович рисовал плохо, но рисовать любил. На листе бумаги появлялись два довольно мятых круга – Земля и Луна. От большого к малому пошел пунктирный след – траектория движения станции. Келдыш объяснял: если начать огибать Луну как бы сбоку, пролетая над лунным экватором, аппарат вернется на Землю в южное полушарие, его не будет видно за горизонтом с территории нашей страны и, для того чтобы принять его сигналы с закодированным изображением, надо отправлять громоздкую экспедицию за экватор, что сложно и дорого. Огромная приемная антенна едва ли поместилась бы даже на крейсере. "Мальчики Келдыша" в Отделении прикладной математики (ОПМ): Дмитрий Охоцимский, Александр Платонов, Михаил Лидов и "девочка" Зарина Власова искали более простое решение. Вернее, более сложное для баллистиков, но зато без крейсера. Келдыш приезжал к ним чуть ли не каждый день, помогал. Трудно определить теперь, кто первый сказал тогда "а", но они нашли то, что искали. Космический аппарат направлялся под Луну, пролетал над ее южным полюсом, и в этот момент сила притяжения Луны изгибала его траекторию так, что возвращался он уже в небо северного полушария Земли и никакую экспедицию никуда не нужно было посылать. Но получится ли так, как задумано?
 
Перед самой установкой лунника на ракету вылез пренеприятнейший "боб": пленка никак не хотела заправляться в аппарат, график работ срывался, а ведь старт – "астрономический", его надо выдержать с точностью до секунды. Всполошились все. Госкомиссия в полном составе прибыла в МИК. С бедным механиком, который вставлял пленку, случилось что-то вроде истерики. Королев все понял: никакие разносы сейчас не помогут. Он сел и начал рассказывать анекдоты. Потом как бы, между прочим, обернулся к Брацлавцу, главному конструктору "Енисея" – аппарата, в котором пленка проявлялась, мылась, фиксировалась и сушилась и который в КБ все называли "банно-прачечным трестом":
– Петр Федорович, не волнуйтесь, – сказал Королев тихим, спокойным голосом. – Если не успеете, будем пускать через неделю... А сейчас все, кто вам не нужен, пусть уходят.
Он помолчал, потом положил руку на "Енисей" и, широко улыбнувшись Петру, сказал:
– Ну, если эта... сработает, вот смеху будет!..
 
Перед тем как лунник, заправленный, наконец, пленкой, установили на ракету, Евгений Башкин, который вместе с Брацлавцем довинчивал последние гайки, решил расписаться на защитной крышке. И другие ребята тоже расписались. А потом расписались Королев с Келдышем и Рязанским и ребята Рязанского. Военпред Лебедев ворчал, что подписи «не предусмотрены документацией», но, в конце концов, тоже расписался...
Старт прошел без замечаний: 4 октября "Луна-3" начала свой полет. На следующий день рано утром Королев уже в своем кабинете в Подлипках жадно ждет новостей с космической трассы. А новости малоутешительные: радиосвязь плохая, прерывистая, телеметрия нечеткая, многие команды Земли на борт не проходят. Королев понимает, что люди в Крыму болеют за дело не меньше, чем он, что советы его по радиосвязи не дорого стоят, но находиться вдали от главного места средоточия всех событий, каким стал сейчас временный узел дальней космической связи на горе Кошка под Симеизом, он не мог.
В 11.45 Королев вылетел из Внуково в Крым. В самолете вместе с ним летели Келдыш, Черток и Аркадий Осташов (младший брат "стреляющего"). Королев в самолете быстро организовал на чемоданах импровизированный обед, без выпивки разумеется. За обедом наметили план будущих действий. С аэродрома на вертолете на Ай-Петри, оттуда на машинах – на Кошку. Действительно, в Саках они подрулили к вертолетной площадке, где уже стоял Ми-4 с прогретым двигателем. Полетели. Однако вскоре к пассажирам спустился командир и, безошибочно угадав в Сергее Павловиче главного начальника, сказал:
– На Ай-Петри идет мокрый снег. Видимость нулевая, садиться нежелательно.
– А может, рискнем? – быстро спросил Королев. – Мы торопимся, а там нас машины ждут.
Командир молчал. Королев подумал и добавил:
– Впрочем, спускаться с Ай-Петри на машинах при такой погоде вряд ли разумно...
– Под Ялтой есть вертолетная площадка, – сказал командир.
– Пошлите радиограмму первому секретарю горкома в Ялте, пусть пришлет на площадку две машины...
 
В Ялте на площадке стояли «ЗИМ» и «Победа». Секретарь горкома приехал сам. Здороваясь с Королевым, назвал по имени-отчеству – был предупрежден... Уселись все в один «ЗИМ», поехали.
Как нравилось Королеву все это: все эти самолеты, вертолеты, машины, эти приказы по радио, эта четкость, этот темп, и что вот так встречают, и что все это – на глазах Келдыша и замминистра, на глазах его людей – пусть знают наших! Скромнейший в быту человек, категорически не барин и не задавака, никогда не кичившийся ни званиями, ни наградами, Королев тем не менее очень любил, когда вся окружающая обстановка и люди вокруг подчеркивали его значимость, масштабность, власть. Это нужно было для авторитета Дела...
 
В 14.30 они уже слушали доклады баллистиков и телеметристов. Станция действительно работала нечетко, но категорических отказов не было. Люди Рязанского во всем обвиняли королевских антеннщиков. Те, естественно, защищались.
– К диаграмме направленности у меня претензий нет, – спокойно, но твердо сказал Главный, защищая своих людей. – Будем разбираться.
Один из операторов доложил, что температура внутри станции около 40 градусов и продолжает медленно расти.
– Почему перегреваемся? – спросил Королев, глядя в глаза оператора.
– Пока не знаю...
– Если вы, как испытатель, считаете, что вопросы проектирования и идеологии систем не ваша задача, то вы глубоко заблуждаетесь! (хочу отметить, что эта словесная конструкция: "Если вы думаете, что..., то вы глубоко заблуждаетесь!" – одна из любимейших и часто употребляемых Сергеем Павловичем при всевозможных разносах). Где вы были, когда готовили АМС (автоматическая межпланетная станция) к полету? Почему не разобрались с возможностями СТР (система терморегулирования)? Это ваша грубая и недопустимая в будущем ошибка. А сейчас я жду от вас предложений. Подключайте всех нас! Подключайте любого человека в Москве, в Советском Союзе! Я даю вам все линии связи. Но учтите – в ваших руках сейчас судьба результатов полета АМС! Ошибетесь – ой как спросим с вас! Временем не ограничиваю. Но не забывайте, что мы перегреваемся! Запасы почти исчерпаны!..
 
Понимал ли Королев, как точно он характеризует собственное состояние: "Мы перегреваемся!"?
К вечеру был выработан план последовательных операций, которые должны были остановить перегрев. После утверждения плана и отправки соответствующих команд на лунник температура медленно поползла вниз...
 
На следующий день телеметристы доложили, что в 6 часов 30 минут по московскому времени станция начала фотографирование лунного затылка. Что получится?
 
Попытка передать фотоснимки сразу после их проявления, т.е. практически от Луны, не удалась, но специалисты убеждали Королева, что на подлетном сеансе, когда станция подойдет к Земле, "картинка будет".
 
Королев просто умирал от любопытства и нетерпения. Если бы сейчас прилетел с Луны ангел с черным конвертом и сказал: "Вот снимки. Они стоят года жизни", он бы отдал этот год. Впрочем, кто знает, быть может, эту цену он за них и заплатил...
 
 
 
На горе Кошка.
В первом ряду
слева направо:
 
Н.С. Лидоренко,
М.В. Келдыш,
С.П. Королев,
М.С. Рязанский.
 
Октябрь 1959 года
 
Королев и все другие прибывшие из Москвы ученые и специалисты жили в Ореанде. Море, пляж (правда, купаться было уже холодно), прекрасный парк – гуляй, отдыхай, – ведь она же уже все сфотографировала, надо просто дождаться сеанса передачи снимков. Работа идет по плану, ничего не надо ускорять, никого не надо подгонять – все это Сергей Павлович прекрасно понимал, но не мог ни гулять, ни отдыхать, впрочем, нет, он и гулял, и вроде бы отдыхал, но в эти моменты находился в состоянии предельного нервного напряжения. Ожидание выматывало его, как тропическая лихорадка.
 
На сеанс приема снимков народу набилось столько, что не продохнуть, но приказать выйти он не мог – это было бы очень жестоко.
– Не надо волноваться, Сергей Павлович. Никаких снимков мы не получим, – подливал масло в огонь Андрей Борисович Северный. – Уверяю вас, радиация забьет любое изображение.
Королев сдерживался, чтобы не рявкнуть на Северного. Он еле дождался той минуты, когда первый мокрый снимок принесли из фотолаборатории. Сергей Павлович положил его на ладонь и, отключившись от всего окружающего, произнес задумчиво:
– Ну-с, что у нас тут получилось?..
Изображение было довольно мутноватое.
– Теперь мы знаем наверняка, что и обратная сторона Луны тоже круглая, – тихо, но так, что все услышали, сказал Черток.
Келдыш зашипел на него. Из-за спины, бочком к Королеву прокрался Богуславский, не спеша снял с ладони сырой снимок.
– Не волнуйтесь, Сергей Павлович, добавим фильтры – и помех не будет, – с этими словами он спокойно разорвал фото.
 
Все замерли. Люди, хорошо знавшие Королева, понимали, что должен последовать оглушительный взрыв. Да и сам Богуславский мог бы догадаться. Однако, как иногда случалось, Королев снова доказал, что он непредсказуем. Он медленно обернулся к Богуславскому, и все увидели, какое у него грустное, увядшее лицо.
– Зачем же ты, Евгений Яковлевич, так сразу?.. – произнес он убитым голосом. – Ведь это же первая, понимаешь, первая фотография...
 
Через несколько минут Королеву принесли новый снимок. При всем его несовершенстве восемь крупных лунных образований были видны достаточно четко. Дождавшись, когда он высохнет, Сергей Павлович написал на обороте: "Уважаемому А.Б. Северному первая фотография обратной стороны Луны, которая не должна была получиться. Королев. 7 октября 1959 года".
 
 
 
 
 
 
Евгений Яковлевич Богуславский
 
 
 
 
 
 
В Симферополь из Ореанды ехали на «ЗИМе» впятером: Королев, Келдыш, Рязанский, Лидоренко и Владимирский. Келдыша после муската клонило в дрему. Королев не пил и был, напротив, необыкновенно оживлен. Рассказывал, как проектировал в Одессе первый свой планер, как студентом летал в Коктебеле. Слушали его вполуха, но слушатели ему были и не нужны...
 
Английский астроном Джон Гершель умирал 79 лет от роду весной 1871 года. Слушая перед смертью священника, который рассказывал ему о радостях загробной жизни, Гершель остановил его слабым движением руки и сказал:
– Все это прекрасно, но самым большим удовольствием для меня было бы увидеть обратную сторону Луны...
 
"Снимок века" – так его называл весь мир – был опубликован в газетах через 88 лет – 27 октября 1959 года
 
 
Это было прекрасное время, потому что мы были молоды
 и даже космос не страшил нас.
Мстислав Келдыш
 

 
Наверное, дата публикации снимка обратной стороны Луны была выбрана не случайно: в тот же день в Кремле открывалась 3-я сессия Верховного Совета СССР, у Никиты Сергеевича появлялся еще один повод напомнить о лунных победах. Впрочем, Хрущев никогда не забывал сделать это и без повода. Вернувшись из США, он совершил путешествие по Дальнему Востоку и Сибири, где и застала его благая весть о "Луне-3". На митинге во Владивостоке он рассказывал, как стыдил отсталых американцев нашим лунником.
– Тогда речь шла о второй космической ракете, которая доставлена точно на Луну, – напомнил Никита Сергеевич, – а сегодня третья советская космическая ракета идет своим курсом, чтобы совершить облет Луны, завить, если образно говорить, свои кудри вокруг Луны. Советские кудри, социалистические, а не капиталистические...
 
Кто уж там из помощников-стилистов помогал ему "образно говорить", не знаю, впрочем, он часто откладывал заготовки и импровизировал. О будущем фотографировании оборотной стороны лунного диска Хрущев промолчал, ограничился "социалистическими кудрями", – а вдруг с фотосъемкой ничего не получится?!
 
Теперь, на сессии, когда миллионы людей во всем мире разглядывали "снимок века", Хрущев ликовал и не скрывал этого:
– Как нам не радоваться, не гордиться такими подвигами советских людей, как успешный запуск в течение одного 1959 года трех космических ракет, вызвавших восхищение всего человечества. Весь советский народ славит людей науки и труда, проложивших путь в космос! – он выбросил руку вверх, выверенным этим жестом, словно включая рубильник аплодисментов. – В эти дни наши замечательные ученые сделали еще один прекрасный подарок своей Родине. Они хорошо поухаживали за Луной, и она проявила к ним благосклонность, разрешила сфотографировать ту сторону, которую она всегда сохраняла от взоров людей. Мы по праву гордимся советскими учеными, которые убедили Луну снять чадру, этот пережиток прошлого...
Зал зашумел, засмеялся, зааплодировал, поощряя "образное мышление" лидера, не сообразив сразу, что чадру – пережиток прошлого – носили на лице, а все газеты писали о фотографии лунного затылка. Ну да лицо, затылок – какая разница?!..
– Под влиянием развития советской науки, – продолжал вдохновенно Хрущев, – Луна сбросила чадру, стала идти в ногу с нашим временем и раскрыла свое лицо перед советскими учеными, перед советскими людьми. И они предоставили возможность всему миру познакомиться с сокровенными тайнами этой небесной красавицы. Конечно, с разрешения Луны. Мы не имеем привычки подсматривать туда, куда не разрешается...
Этакая легкая фривольность снова рассмешила депутатов. Увлекаясь "образностью", Никита Сергеевич мог иногда залезть в такой словесный лабиринт, что не сразу способен был отыскать обратную дорогу. Тогда он просто крушил стены этого лабиринта, не терзаясь отсутствием плавности мысли. Так случилось и на этот раз: от подглядываний за небесной красавицей он сразу перешел к поздравлениям ученых, запамятовав, что существует незыблемая пропагандистская квадрига и поздравлять надо не ученых, а "ученых, инженеров, техников и рабочих". Конечно, справедливость требовала поздравлять и военных ракетчиков, стартовые расчеты которых пускали все ракеты, в том числе и космические, солдат и офицеров командно-измерительного комплекса, но причастность армии к космонавтике была, и много лет после Хрущева оставалась, одной из величайших государственных тайн.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Лунный "затылок"
 
Королев читал речи Хрущева с нескрываемым удовольствием. Он прощал ему и "социалистические кудри", и "чадру". Сергею Павловичу даже импонировала вот эта безыскусная речь, примитивизм которой искупался ее искренностью. С Никитой Сергеевичем у Сергея Павловича отношения складывались прекрасные, и, хотя между ними всегда стоял Устинов, Хрущев быстро разобрался, что, если отбросить субординацию, не Королев при Устинове, а Устинов при Королеве. По словам сына Хрущева Сергея, после посещения ОКБ Королева в январе 1956 года "отец просто влюбился в Королева, он готов был говорить о нем без конца" (Хрущев С. "Никита Хрущев: кризисы и ракеты").
 
Всем Главным конструкторам Хрущев распорядился построить дачи, и в Жуковке под Москвой срочно возводились двухэтажные виллы. Королев решил, что так далеко от Подлипок жить ему будет неудобно, и подыскал пустой лесистый кусочек земли неподалеку от ВДНХ. Осенью 1959 года дом – последняя королевская квартира – был готов.
 
Конечно, где-нибудь в Калифорнии в таком доме живет хороший зубной врач, но да мы-то, слава богу, не в Калифорнии... 11 ноября Сергей Павлович с Ниной Ивановной первый раз ночевали в новом доме.
На встречу нового 1960 года Королев и другие Главные первый раз были приглашены в Кремль. Хрущев, веселый, с бокалом шампанского в руке, переходил от одной группы гостей к другой, смеялся, шутил с дамами, а если хотел выразить особое расположение мужчинам, хлопал их по плечу. Начались танцы. Королев вальсировал с женой, когда спускавшийся с лестницы Хрущев разглядел их в кружащейся толпе.
– Королевы! Вот вы где! – громко закричал Никита Сергеевич.
– Надо подойти, а то неудобно, – шепнул Сергей Павлович Нине Ивановне.
– Ну, как, переехали? – спросил Хрущев, когда они приблизились. – Когда на новоселье пригласите?
Такого вопроса Королев не ожидал. Сергей Павлович понял, что означало легкое прикосновение туфельки Нины к носку его полуботинка, ответил неопределенно:
– Немного обустроимся, Никита Сергеевич... Тогда, пожалуйста, будем рады...
– Если так, прошу ко мне!
 
Через день, от Никиты Сергеевича позвонили, сказали, что ждет, и Королевы поехали на дачу в Михнево. Там уже были Глушко и Пилюгин с женами. День выдался солнечный, но морозный. Пошли гулять – Хрущев любил пешие прогулки. Такую неофициальную встречу необходимо было использовать для Дела, но у Королева ничего не получалось, шла болтовня о каких-то пустяках, Хрущев упрекал Сергея Павловича, что тот разрешает ходить жене без шапки в такой мороз, потом для них заложили сани, катались, стреляли по тарелочкам из мелкашек, наконец – обед. И вроде бы отыскал Королев подходящий момент, чтобы начать разговор, но тут Хрущев, вдруг схватив рукой кусок медвежьей колбасы, стал угощать Магду Глушко, и опять ничего не вышло...
 
Дело, которое беспокоило Сергея Павловича, возникло не вдруг и касалось не какого-нибудь частного вопроса. Дело касалось всего Дела. Уже через год после запуска спутника Королев понял, что он и его ОКБ не в состоянии будут тянуть весь этот космический воз, который он ежедневно сам нагружал все новыми и новыми идеями. Можно было потребовать полной реорганизации, резкого увеличения штатов, но опытный руководитель – Королев знал, что это проблемы не решит, что существует предел, за которым он будет уже не в состоянии контролировать работу огромного коллектива, подобно тому как ткачиха может подвязывать оборвавшуюся нить, не снижая при этом ритма работы, на тридцати станках, но на трехстах – не может. Королев долго размышлял над сложившейся ситуацией и еще до запуска лунников, весной 1959 года составил докладную записку, в которой впервые изложил все эти свои мысли. Записку эту он показал Келдышу и предложил ему подписать ее вместе. Келдыш почитал, чуть-чуть поправил, и 27 мая докладная ушла в Кремль.
 
"В настоящее время работы по исследованию космического пространства проводятся в основном теми же организациями, которые разрабатывают ракеты дальнего действия... Назрела необходимость привлечения к этим работам новых сил и новых организаций", – так начинал Королев свою записку.
 
Что он хочет? Он хочет заниматься тем, чем занимался: проектировать и строить ракеты. А все то, что должно работать уже в космическом пространстве – спутники, межпланетные станции и космические корабли, должна создавать другая организация, которую он называет Институтом межпланетных исследований. Потом уточняет: "Этот институт целесообразно организовать как Международный научный центр по освоению космического пространства..."
 
Процессы управления космическими объектами и связь с ними – наиболее сложные проблемы космонавтики, и Королев предлагает для их решения создать четыре независимых института: автономных систем управления – очевидно, это будет дитя Пилюгина и Кузнецова; дальней космической радиосвязи – это ветвь Рязанского; радиотелеметрических измерений – надо думать, он планировал развитие КБ Богомолова с подключением специалистов Рязанского, которые уже накопили в этом деле немалый опыт, и других управленцев; наконец, систем энергопитания, который, вероятно, предполагал двух родителей: Лидоренко с его солнечными батареями и Миллионщикова – с изотопными источниками электроэнергии.
 
Опоздания академических институтов с поставкой нужной аппаратуры во время работы над спутниками и лунниками из эпизодов превратились в систему, поэтому Королев считает, что и тут требуются коренные изменения. "...Изготовление этой аппаратуры, – пишет он, – в довольно большом количестве экземпляров и при обязательной гарантии определенной высокой надежности – эта задача не по силам Академии". Сергей Павлович предлагает создать "специализированное конструкторское бюро с хорошей производственной базой".
 
Королев понимает, что нужны не только технические учреждения – не одними железками жив космос, поэтому он ратует за "Институт медико-биологического направления", т.е. хочет дать самостоятельность "космическим" медикам в военном Институте авиационной медицины, где они пока базируются. Кроме того, предлагает создать "Планетный научно-исследовательский институт на базе сектора астроботаники Казахской Академии наук", т.е. хочет привлечь к Делу Гавриила Андриановича Тихова и всех его единомышленников - романтиков, доказывающих, что жизнь на Марсе существует.
 
Читал ли эту докладную записку Хрущев? К какой ступеньке административно - бюрократической лестницы она прилипла? Узнать не удалось. Но известно, что с реализацией этого проекта в Кремле не торопились.
Никакого международного института по исследованию космического пространства создано не было. С годами создавалась смехотворная ситуация: Советский Союз на весь мир сообщал о своих космических победах, но института или конструкторского бюро, которые занимались космонавтикой, как бы и не существовало, поскольку и Королев, и все другие Главные были засекречены. Лишь в 1965 году, через шесть лет после записки, Келдышу удалось пробить постановление об организации ИКИ – Института космических исследований, во главе которого он поставил своего ученика – академика Георгия Ивановича Петрова. Но международным он не был, конструированием спутников, межпланетных станций и космических кораблей не занимался и вообще был нужен больше для представительства, чем для дела. Прошло много лет, прежде чем ИКИ начал выдавать ценную научную продукцию, но таким институтом, каким задумывал его Королев, он не стал и сегодня.
 
Королев сам начал раздавать свою тематику и даже людей, которых очень ценил. Подобно тому как Виктор Петрович Макеев, словно княжий сын, получил "уральский надел", другой любимец Королева – Михаил Федорович Решетнев, доказав свой талант и немалые организаторские способности во время работы над ракетой Р-11 (будущий СКАД), получил "надел сибирский" и занялся в Красноярске спутниками самого разного назначения.
 
Лишь в 1965 году Королеву удалось передать всю свою тематику по Луне, Марсу и Венере в конструкторское бюро Георгия Николаевича Бабакина. Единственно, с чем не торопился расставаться Королев, – это пилотируемые космические корабли. И в записке 1959 года, мне кажется, он немного слукавил: "Восток", работа над которым уже шла полным ходом, он бы никому тогда не отдал – очень был им увлечен.
 
Таким образом, почти все реорганизации, предложенные в записке, осуществлены не были. Все оставалось, как и раньше: и Глушко, и Пилюгин, и Рязанский, и Кузнецов, и Исаев работали, и очень много работали, на космонавтику, но ни в какие специализированные "космические" организации они не превратились. Приборное академическое КБ с заводом создано не было. Гавриил Андрианович Тихов умер через полгода после отсылки докладной записки, похоронив вместе с собой идею создания Планетного института. Пожалуй, только одно из предложений Королева реализовалось более-менее оперативно – через четыре года. В 1963 году, когда стало ясно, что полеты человека в космос требуют огромной исследовательской работы, был, наконец, создан Институт медико-биологических проблем во главе с учеником великого Павлова Андреем Владимировичем Лебединским.
 
Таковы грустные итоги королевской инициативы. Он требовал крупных реорганизаций, больших затрат труда и денег. Но никому не хотелось тратить ни того, ни другого. Хрущев любил реорганизации: разделял партию на городскую и сельскую, придумал совнархозы, менял вывески министерств. Остряки потом говорили, что Никита Сергеевич не успел лишь разделить Министерство путей сообщения на "министерство туда" и "министерство обратно". Но реорганизовывать космонавтику он не хотел. Принять предложения Королева означало признать самостоятельность космонавтики, сделать шаг к ее отделению от военного ведомства и начать рассекречивание ракетной техники. Иными словами, космические планы Сергея Павловича, казалось бы, столь далекие от идеологической политики, в основе своей требовали новых демократических преобразований, большей открытости и гласности. Однако "оттепель" 1956-1957 годов пусть медленно, но уже пошла на убыль. Реалистический дух первых лет правления Хрущева все чаще подменялся коммунистическими фантазиями. И при анализе конкретных проблем жизнь рассматривалась не такой, как она есть, а такой, какой она должна быть. Королев покушался на святая святых Хрущева – на отработанную и проверенную систему секретности. Секретность была нужна Никите Сергеевичу везде, где мы действительно были впереди, – чтобы нас не догнали, и везде, где мы впереди не были, – чтобы никто не знал, что мы отстаем. Поэтому засекречено было все – от урановых шахт до стипендий спортсменам. Советский Союз, судя по официальным данным, был единственной страной в мире, где не случались авиакатастрофы и железнодорожные крушения. Да что там катастрофы! Сообщение о ташкентском землетрясении в 1966 году было воспринято всеми как невероятный подвиг гласности, потому что до этого времени и землетрясений не было!
 
Год от года режим секретности ужесточался. В справочнике Академии наук СССР 1958 года дан домашний адрес Королева, домашний телефон, место работы – п/я 651 – и рабочий телефон. В справочнике 1959 года – только п/я 651 и рабочий телефон. В 1960 году – вообще ничего, указано только, что состоит в Отделении технических наук. Этот справочник вообще был подарком для зарубежных разведок, поскольку по отсутствию домашних адресов можно было безошибочно определить, кто из ученых Академии работает по военной тематике.
 
Подобная неуклюжесть секретности объяснялась тем, что целью ее было не сокрытие тайн, а сокрытие правды. И приверженность Хрущева к секретности шла, быть может, от подсознательного чувства, что с ее потерей вся вдохновенно нарисованная им картина нашего светлого послезавтра, окрашенная розовыми всполохами занимающейся на горизонте зари коммунизма, может разом потускнеть. Во всяком случае, вопрос о рассекречивании Королева и Келдыша в 1963 году стоял, но Хрущев не захотел делать этого, и рассекретила их только смерть.
 
Знаменитый химфизик, лауреат Нобелевской премии, академик Семенов рассказывал мне, что Келдыш якобы получил предложение Шведской Академии наук присудить Нобелевскую премию человеку, руководившему запуском первого искусственного спутника Земли, для чего шведам надо было, как минимум, знать, кто этот человек. Бумага эта была переправлена Хрущеву, который быстро решил сложный вопрос: "Автор спутника? Весь советский народ!". Я хотел проверить этот рассказ Николая Николаевича и написал в Стокгольм. Господин Андерс Барани из Физического комитета Шведской Академии наук любезно сообщил мне, что все обстоятельства выдвижения того или иного кандидата на Нобелевскую премию сохраняются по существующим правилам в тайне в течение пятидесяти лет. Так что проверки рассказа Семенова надо ждать еще много лет. Впрочем, если говорить об орденах, премиях и других наградах, Хрущева несправедливо было бы упрекать в скупости. Он не жалел для "великих без фамилий", как назвал поэт Роберт Рождественский ракетчиков и атомщиков, премий, орденов и Золотых Звезд, но это были тайные ордена и премии, в то время как одну из своих Золотых Звезд – за освоение космического пространства – Никита Сергеевич получил открытым указом. Так зачем было Хрущеву реорганизовывать космонавтику? Человек умный, Хрущев после нескольких встреч с Сергеем Павловичем понял, что Королев принадлежит к той категории людей, которые будут работать с полной отдачей всегда, в какие бы условия они не были поставлены. А потому древо ОКБ Королева будет давать золотые космические яблочки и безо всяких организационных удобрений. Так стоит ли что-то менять?
 
Давно усвоил Королев мысль простую и ясную: в конечном счете все зависит от людей. Есть заводила, энтузиаст – пойдет работа, нет такого – никакое драгоценное оборудование, никакие финансовые инъекции ничего не дадут.
...
 
            АМС "Луна-1", "Луна-2"                                                                                                АМС "Луна-3"            
ИСТОРИЯ КИК СССР :
НАВЕРХ !
Система Orphus