Борис Евсеевич Черток.
Избранные места из книги
"Ракеты и люди"
 
Е2 уходит к Луне
 
В сентябре 1959 года мы доказали всему миру, что третья ступень межконтинентальной ракеты способна доставить полезный груз даже на Луну. Теперь на очереди было фотографирование невидимой стороны Луны - новый сюрприз, о котором, как у нас уже было принято, никаких предварительных публикаций не допускалось.
 
По сравнению с прямым попаданием в Луну задача фотографирования ее обратной стороны была несоизмеримо более сложной. Впервые в истории космонавтики был создан управляемый автономно и по командам с Земли космический аппарат. На автоматической станции (АС), или объекте Е-2, устанавливалось ФТУ -фототелевизионное устройство. По достижении района Луны АС должна была системой ориентации повернуться так, чтобы объективы фотоаппарата были направлены на невидимую с Земли обратную сторону Луны. При этом система управления обязана стабилизировать АС, вовремя включить ФТУ и по истечении 40—50 минут его выключить.
 
Расстояние от станции до поверхности Луны во время процесса фотографирования по расчетам, которые были проведены совместно математическими группами Охоцимского в ОПМ, Лаврова в ОКБ-1 и Эльясберга в НИИ-4, составляло около 7000 км. Была выбрана сильно вытянутая эллиптическая орбита, охватывающая Луну и Землю.
 
Для формирования нужной орбиты, огибающей Луну с обратной стороны, "небесные механики" из ОПМ предложили использовать влияние притяжения Луны. Траектория облета рассчитывалась так, чтобы получить максимальное количество информации на первом витке облета. Запаса фотопленки на борту должно было хватить и на второй виток облета Луны и Земли. Но будет ли он, этот второй виток? Споров о выборе траектории было много. Проблема осложнялась еще и тем, что для успешной передачи на Землю результатов фотосъемки по радиоканалу при возвращении к Земле АС должна была находиться со стороны северного полушария, так как первый в стране пункт межпланетной связи был сооружен в Крыму на горе Кошка в районе Симеиза.
 
Во время обсуждения предложенного баллистиками варианта траектории от них требовали клятвенного подтверждения, что при возвращении к Земле на первом обороте станция не заденет за атмосферу Земли и не сгорит. Споры вокруг возможных сроков существования станции были весьма ожесточенные. Меня это касалось непосредственно, потому что исходя из времени жизненного цикла и числа сеансов связи надо было вместе с проектантами определить параметры системы электропитания и программно-временных устройств, договориться с Рязанским и Богуславским о ресурсах и количестве команд в радиосистеме и решить еще массу вопросов, которые выплывали впервые. Над всеми этими теперь уже учебно-классическими примерами думать и работать было чертовски интересно.
 
В 1959 году шло производство и испытания систем. Я имел уже большой опыт по отработке приборов системы управления боевых ракет и пытался всячески перенести его на системы Е-2. Скепсис, касавшийся надежности, был очень силен и имел достаточно оснований. Если по современной теории надежности подсчитать вероятность получения фотографии невидимой стороны Луны созданными тогда средствами, шансы на успех не превышали бы 20-30 %.
 
Вслед за системой стабилизации и ориентации, разработанной в НИИ-1 отделом Раушенбаха, наибольшие хлопоты доставляло фототелевизионное устройство "Енисей", которое все именовали "банно-прачечным трестом". Это ФТУ разработал по нашему заданию ленинградский НИИ-380, впоследствии известный как Всесоюзный научно-исследовательский институт телевидения. Команда энтузиастов во главе с директором Игорем Росселевичем, инженерами Петром Брацлавцем и Игорем Валиком в совершенно фантастические по современным представлениям сроки разработала саморегулирующуюся фототелевизионную аппаратуру. Фотоаппарат с двумя объективами проводил съемку с автоматическим изменением экспозиции. Процесс начинался только по получении команды о точном наведении на Луну. После окончания съемки пленка поступала в устройство автоматической обработки, где проводилось ее проявление, фиксирование, сушка, перемотка в специальную кассету и подготовка к передаче изображения.
 
Я был фотолюбителем еще с детских лет. Может быть, по этой причине проникся особой симпатией к коллективу фототелевизионщиков, на который во время испытаний "Енисея" на полигоне обрушивался гнев начальства и упреки испытателей за многочисленные отказы и постоянные срывы графика подготовки.
Для преобразования негативного изображения, полученного на пленке, в электрические сигналы использовались электронно-лучевые трубки и фотоэлектронный умножитель. Далее следовала электроника развертки луча, усиления, формирования сигнала и все прочее, необходимое для подачи информации в радиолинию. Новостью было широкое применение полупроводников - транзисторов - вместо ламп. Тогда это считалось экзотикой и было связано с большим риском.
 
Передача изображения с борта на Землю осуществлялась по линии радиосвязи, которая служила для измерения параметров движения самой станции и передачи телеметрических параметров. По этой же радиолинии осуществлялась передача радиокоманд для управления бортовыми системами и получения ответных квитанций. Это была сложная комплексированная радиосистема, разработанная в НИИ-885 под руководством Богуславского. Во время работы над этой системой у меня с ним было много довольно мирных споров по поводу выбора принципа радиопередачи.
 
Еще в Германии, изучая немецкий опыт радиоуправления и телеметрии, Богуславский критиковал немцев за использование непрерывного излучения радиоволн вместо импульсного, широко применявшегося в радиолокации. Разрабатывая самостоятельно новые системы, Богуславский всячески проталкивал импульсные идеи. В этом я его поддерживал. Я был приучен к импульсным методам еще с 1943 года при работе с Поповым над системой определения координат самолета.
 
Для Е-2 Богуславский вопреки предыдущим пристрастиям стал разрабатывать комплексированную радиолинию непрерывного излучения. Не только я, но и все наши радисты, а их в ОКБ-1 уже собралось довольно много, требовали активного воздействия для восстановления импульсного "мировоззрения" Богуславского. Но он стоял на своем.
 
Наши разногласия дошли до СП. Он потребовал объяснений от Рязанского, который отвечал за радиосистему в целом. Вопрос был вынесен на узкое совещание, на котором Богуславский честно заявил, что от своей приверженности импульсным методам он не отступает, но в такие сроки разработать надежную систему можно только на проверенных методах непрерывного излучения. На том и помирились в интересах сроков и надежности.
 
Победителей, как правило, не судят, но вялое и неконтрастное изображение, которое было впервые получено при передаче, объяснялось недостаточной энергетикой радиолинии. Об этом мы с Богуславским, не теряя дружбы, дискутировали много лет спустя после сеансов связи во время вечерних прогулок по территориям Симферопольского и Евпаторийского радиоцентров космической связи.
 
Богуславский отвечал и за идеологию всего наземного сложного радиооборудования, командные устройства, мощные радиопередатчики, приемные и регистрирующие устройства, антенные системы. Успех строительства и подготовки первого пункта космической связи в Крыму на горе Кошка к такой ответственной работе определялся дружной совместной деятельностью в/ч 32103 и НИИ-885. Южный склон горы, на котором сооружался пункт, был обращен к морю. Практически отсутствовали индустриальные радиопомехи. Климат Крыма позволял без передышки работать круглый год.
 
Центр связи входил в большую систему КИКа - командно-измерительного комплекса. В те годы КИК еще подчинялся НИИ-4 - генералу Соколову. Тренировки во время наших неудач при пусках 1958 года подтвердили, что нет худа без добра. Когда мы добились, наконец, надежности и осуществили попадание в Луну, система дальней радиосвязи была отработана.
 
Сборка и испытания АСа на заводе к нужному сроку не были закончены. Учитывая, что все наиболее квалифицированные испытатели все время находились на полигоне, Турков, с согласия Королева, отправил аппарат на полигон для окончательной отработки в августе 1959 года. На технической позиции к тому времени уже сложилась система подготовки недоделанных объектов.
 
Я разделил обязанности постоянного руководства и контроля за испытаниями с Аркадием Осташевым. Он великодушно согласился пребывать в МИКе главным образом ночью, предоставив мне день не только для работы, но и для общения с многочисленным начальством, которое ночью все же предпочитало отсыпаться, или для докладов о ходе дел в Москву - уже совсем высокому руководству. Испытания шли параллельно с подготовкой пусков Е-1 - лунника с историческим вымпелом.
 
Испытания первых космических аппаратов с самого начала принципиально отличались от самолетных. Самолет испытывает летчик-испытатель. Главный конструктор и его соратники обычно стоят на летном поле, переживают, ждут посадки и доклада летчика. Космический аппарат на полигоне, до пуска, испытывали вместе -испытатели и разработчики. Они объединялись так тесно, что не всегда можно было понять, кто здесь разработчик, а кто испытатель. Обычно аппарат попадал на полигон недоработанный и недоиспытанный на заводе-изготовителе. Разработчики систем о многих своих ошибках знали еще до, а многие обнаруживали уже после того, как начинались испытания в МИКе на ТП.
 
Е-2 - первый космический аппарат, снабженный системой управления движением и сложным радиокомплексом, в этом отношении был первым типичным примером.
 
Испытания проводились, это уже стало обычным, в обстановке непрерывного стресса. До астрономического срока пуска время летит и сжимается с нерасчетной скоростью. Чем ближе к конечному сроку, тем больше обнаруживается недоделок, непредвиденных ошибок, отказов и возникающих неведомо почему влияний систем друг на друга. Иногда казалось, что руки опустятся от наплыва неприятностей, которым не видно конца, и надо будет докладывать: "Подготовить к сроку объект невозможно. Пуск надо отменить!" Но этого не случалось. Все верили в успех и поддерживали эту веру друг у друга.
 
При подготовке Е-2 в сентябре - октябре 1959 года меня покорили своим инженерным фанатизмом разработчики системы ориентации Башкин и Князев, входившие в ту самую команду Раушенбаха, которую мы впервые увидели в НИИ-1 у Келдыша. Они находили выходы из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций. Так и хотелось каждому из них сказать: "Вот с тобой я бы в разведку пошел".
 
Башкин после перехода из НИИ-1 к нам в ОКБ-1 вскоре стал одним из ведущих специалистов - начальником крупного отдела по системам управления космическими аппаратами. Сожалею, что в поисках новых областей для приложения своих талантов он, обладая бесценным космическим опытом, перешел работать в телецентр. Князев успел у нас в ОКБ-1 организовать работы по новому направлению - системам исполнительных органов микродвигателей. Его трагическая гибель в авиационной катастрофе была для всех нас тяжелым ударом.
 
Неприятности, обнаруженные в хозяйствах Башкина и Князева, каждым из них очень доходчиво объяснялись Келдышу и Королеву, которые с особой тревогой следили за ходом испытаний системы, созданной коллективом непрофессионалов. Оптимизм, сдобренный хорошей порцией юмора, после очередной бессонной ночи обычно успокаивал.
 
Гораздо труднее было понять, что творится с радиотехникой. Если не исполнялись радиокоманды, прежде всего грешили на неисправность бортовой аппаратуры. Но чаще всего виновником оказывалась испытательная "наземка".
 
Очень метко выразился в самом начале космической эры один из американских ракетчиков: "Если при испытаниях все идет хорошо, значит, ты чего-то не обнаружил". Обычно так оно и происходило.
Больше всего хлопот в процессе подготовки доставлял "Енисей". При комплексных испытаниях в реальном масштабе времени все команды исполнялись, но фотопленка получалась то в пятнах, то подсвеченная, то завуалированная. Строились всяческие предположения, менялись растворы. Валик с Брацлавцем не спали уже несчетное число ночей. Однажды ночью меня разбудил телефонный звонок Аркадия Осташева. Чуть ли не срывающимся от торжества голосом он доложил: "Борис Евсеевич, у этих алхимиков наконец получилось. Пленка отличная. Я прошу разрешения дать команду больше ничего не менять и к утру готовить последний комплекс".
 
Это было за неделю до попадания в Луну исторического вымпела.
 
После этого исторического события мы на несколько дней улетели домой, чтобы "сменить бельишко", подышать воздухом Москвы и Подлипок. На следующий же день после возвращения с полигона я явился к Королеву для доклада о ходе подготовки Е-2 и согласования программы на ближайшее время. Он был очень возбужден международными успехами, всенародным торжеством и явным расположением Хрущева, возвращения которого из Америки ожидали 28 сентября. ,
 
"Ну, мы в Москве с ним не встретимся, - с явным сожалением сказал Королев. - Надо вылетать, готовить пуск на 3 или 4 октября. Не позднее! Ты не задерживайся, с Осташевым через пару дней вылетайте и смотрите, нам теперь опозориться никак нельзя. За пуском будет следить и Лоуэлл, и американцы. Келдыш хочет, чтобы сразу после выхода на орбиту была объявлена цель пуска. Поэтому если не увидим обратной стороны, позор будет великий. Как только вернешься на "двойку", мне немедленно доложишь".
 
17 сентября я вернулся на "двойку" и погрузился в непрерывный круглосуточный поток испытательных забот. К 25 сентября мы получили сравнительно твердую уверенность, что, кажется, все "бобики" кончаются и можно переходить к стыковке автоматической станции с третьей ступенью, а затем к сборке и окончательным испытаниям всего пакета.
 
Вскоре я получил возможность полюбоваться капитаном Синеколодецким. В мягких тапочках он артистично перемещался по висящим под крышей блокам ракеты и понятными только ему и крановщику жестами подавал команды. Это были знаки, похожие на язык глухонемых, но мощные мостовые краны очень точно отслеживали все команды. Зрелище ночной сборки ракетного пакета доставляло истинное удовольствие.
28 сентября во Дворце спорта в Лужниках состоялся митинг по случаю возвращения Хрущева из Америки. Хрущева приветствовали рабочий автозавода, бригадир колхоза, студентка МВТУ, а от имени ученых - академик Леонид Седов. При всем уважении и благорасположении к Леониду Ивановичу, крупнейшему ученому-механику наших дней, я разделял обиду Королева. За рубежом до сего времени Седова называют "отцом советского спутника". Истинные создатели так и не удостоились бодрящего глотка славы.
Все выступавшие на митинге, в том числе и Седов, восхваляли достижения "ученых, инженеров и рабочих, которые осуществили давние мечты человека - первыми положили начало космическим и межпланетным полетам".
 
Хрущев своей речью вызывал неподдельный восторг всех присутствовавших на митинге и миллионов слушавших по радио. Да и в самом деле он был искренним, когда говорил:
"Наше время может и должно стать временем осуществления великих идеалов, временем мира и прогресса. Советское правительство давно осознало это... С этой высокой трибуны перед москвичами, перед всем своим народом, правительством и партией я должен сказать, что президент Соединенных Штатов Америки Дуайт Эйзенхауэр проявил государственную мудрость в оценке современной международной обстановки, проявил мужество и волю...
 
Вместе с тем у меня сложилось впечатление, что в Америке есть силы, которые действуют не в одном направлении с президентом. Эти силы стоят за продолжение "холодной войны" и гонки вооружений... "*
 
* Жить в мире и дружбе. М.: Политиздат, 1959. С. 415-416.
 
Тогда все мы не только недооценивали эти силы в США, но и не думали, что подобные силы есть и у нас. Они чуть было не привели мир к катастрофе всего три года спустя.
 
А пока по стране гремели овации, мы готовили Е-2. На старте подготовка прошла сравнительно спокойно. Уезжая по тридцатиминутной готовности со стартовой площадки на первый ИП, я по установившейся традиции пожелал Воскресенскому и Евгению Осташеву "ни пуха, ни пера". Они дружно послали меня "к черту".
 
Ракета с новым лунником ушла в полет всего через двадцать дней после первого попадания в Луну.
4 октября, в день второй годовщины начала космической эры, голос Левитана оповестил мир об успешном осуществлении "третьего пуска космической ракеты". Несмотря на обещания, перестраховщики - авторы сообщения ТАСС - выбросили из текста все, что касалось главной цели полета - фотографирования обратной стороны. К середине дня 4 октября Государственной комиссии было доложено, что Центр управления на горе Кошка ведет наблюдение и связь "всеми средствами". На борту все в порядке, работа продолжается по программе.
 
Рано утром 5 октября мы разлетались с полигона. Бригада "банно-прачечного треста" - в Крым, остальные - в Москву. Вторую годовщину запуска первого ИСЗ мы отмечали уже в самолете Ил-14 на пути во Внуково.
 
Полет на Кошку
 
Прилетев в Москву, 6 октября я собрал совещание, пытаясь прежде всего понять состояние работ по аппаратам для Венеры. Сроки пусков на Венеру определялись небесной механикой и опоздание хотя бы на неделю означало перенос сроков по меньшей мере на год. В первые же полчаса разговоров я понял, что подготовка АМСа для Венеры в катастрофическом состоянии. Однако мои намерения переключиться с Луны на Венеру оказались явно преждевременными.
 
Раздался неожиданный звонок Королева:
- Борис, быстро ко мне! Никаких бумаг с собой не бери. Учти, что к себе ты сегодня уже не вернешься.
- Сергей Павлович, а как же Марс и Венера? Положение тяжелейшее!
- Нет, ты понял, что я сказал?! У тебя достаточно заместителей. Быстро ко мне!
 
СП, когда я к нему зашел, по "кремлевке" договаривался с Владимирским, потом с Келдышем и Рязанским о часе вылета из Внукова. Вызванный вслед за мной Осташев пытался что-то сказать, но СП не стал слушать.
- С АС очень плохая радиосвязь. Не удалось получить телеметрию. На борт не проходят радиокоманды. Мы вылетаем в Крым и должны быть на месте до сеанса связи, который начнется в 16 часов - это время радиовидимости из Крыма. У подъезда внизу уже стоят две машины. Кому какая - сами разберетесь. Заедете домой, возьмете самое необходимое - и во Внуково. Там нас ждет Ту-104 - спецрейс. Вас пропустят прямо к самолету. Вылет в 12.00. Надо прибыть пораньше, чтобы разобраться и решить, что делать.
 
Мы оба поняли, что на расспросы и обсуждение времени нет. По дороге во Внуково я заехал домой на 3-ю Останкинскую и в уже привычном для Кати темпе уложил в прилетевший со мной вчера с полигона чемоданчик свежее командировочное снаряжение.
 
У въезда на летное поле дежурный только спросил: "На спецрейс? Ваши уже проехали - торопитесь", - и указал направление для поиска самолета. Ту-104 был первым реактивным лайнером нашей гражданской авиации. Для внутрисоюзных линий он был еще большой редкостью. Найти такой самолет на летном поле оказалось просто.
 
Поднявшись в самолет, я, к своему удивлению, обнаружил там улыбающихся Келдыша, Владимирского, Рязанского и раздраженно-озабоченного СП. Он набросился на меня:
- Где Осташев? Я вам дал две машины!
- Но, Сергей Павлович, две машины не сокращают дорогу и не удваивают скорость, - возразил я. - Аркадий с минуты на минуту появится.
 
В таких случаях оправдываться или возражать было бесполезно. Для СП ждать в бездействии, если надо очень спешить, было невыносимо. Ругать Келдыша он не мог. На Владимирском и Рязанском он, как потом выяснилось, уже разрядился за "непрохождение радиокоманд". Теперь его заместитель Черток опоздал, а Осташева вообще нет! И в такой обстановке Келдыш еще позволяет себе улыбаться!
СП распалялся все больше и через минут десять после моего появления скомандовал экипажу выруливать и взлетать. Возбуждение СП достигло предела. Чтобы успокоиться, он прошел в кабину экипажа:
- Мы не можем больше ждать.
Трап отвели, двери задраили. Реактивные двигатели заревели, и самолет начать выруливать на взлетную полосу.
 
Вдруг, пересекая все бетонные дорожки, наперерез выруливавшему самолету вылетела автомашина, из которой выскочил Осташев и отчаянно замахал чемоданчиком. Самолет остановился, быстро выбросили бортовую стремянку и приняли на борт лайнера опоздавшего пассажира.
СП вышел в общий салон, погрозил Осташеву кулаком и произнес слова, о смысле которых в нарастающем реве двигателей можно было только догадываться.
 
По тогдашним временам Ту-104 был комфортабельный, престижный и скоростной самолет. Вместо сотни с лишним пассажиров нас было только шесть. Все, кроме Келдыша, впервые оказались на борту такого самолета. Он, хитро и добродушно улыбаясь, продолжал подшучивать, что такой полет - это причуды Королева. Если уж так получилось, то воспользуемся положенными услугами и сервисом по "мировым стандартам".
 
Нам, летавшим только в своих служебных полугрузовых Ил-14 либо Ли-2, нарядные стюардессы были непривычны. Самолет неожиданно для экипажа был снят с зарубежного рейса, и поэтому милые девушки имели возможность сервировать общий стол и угостить отменным обедом.
 
СП вскоре пришел в хорошее настроение. В ответ на похвалы в адрес самолета, обеда и стюардесс он заявил:
- Ничего, скоро и мы заведем себе такие самолеты и переманим этих девушек. Но имейте в виду, пускать в такой самолет будем только при хорошем поведении. А если, Михаил, - обратился он к
Рязанскому, - твои радиокоманды не будут проходить, будешь летать на Ли-2 и таких стюардесс долго не увидишь.
- А теперь, субчики-голубчики, - продолжил Королев, - имейте в виду, что мы садимся на военный аэродром. Нас ждет вертолет, на котором долетаем до Ай-Петри. Там нас встретят крымские власти и доставят прямо на пункт управления. Для отдыха, если таковой будет, нам забронированы люксы в "Нижней Ореанде".
 
Решение о вылете нашей компании в Крым Королев принял только утром. За час с небольшим он умудрился блестяще организовать эту неожиданную экспедицию, которую обеспечивали Аэрофлот, Военно-Воздупшые Силы, Крымский обком КПСС и Управление делами Совета Министров СССР. Даже в таких, казалось бы, отнюдь не системотехнических проблемах проявлялись его способности блестящего организатора.
Этот наш полет в Крым показал, что Королев умел поддерживать хорошие отношения с высшими чиновниками партийно-правительственной иерархии. Для них не было секретом имя Королева, они прекрасно знали, кто действительно обеспечил доставку лунных вымпелов в два адреса, и учитывали расположение Хрущева к Королеву.
 
На военном аэродроме мы тепло простились с гостеприимным экипажем Ту-104. У трапа нас приветствовали командиры военной авиации, и мы втиснулись в вертолет с уже раскрученным винтом. Перевалив через Крымские горы, вертолет пошел вдоль побережья.
 
Вот Коктебель и Карадаг, Золотые Ворота - места, в которых последний раз я был в предвоенный год с Катей, Исаевым, командой нашего ОКБ Болховитинова. Не выдержав, под грохот вертолетного мотора я продекламировал:
 
Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При свете утренней Каприды,
Как вас впервой увидел я.
 
- Ну, Бориса понесло! - засмеялся СП. Ему было явно приятно, что все проходит в точности по расписанию. И сверх расписания удалось посмотреть на Коктебель - место его романтической планерной юности.
Поэтический настрой был прерван командиром вертолета. Он вошел в пассажирскую кабину и, без ошибки распознав в Королеве главного, доложил:
- В районе Ай-Петри идет мокрый снег, видимость практически нулевая, садиться нежелательно.
Королев понял, что решение принимать ему.
- Мы очень торопимся. На Ай-Петри нас ждут автомобили. Может быть, рискнем?
Командир согласился, что рискнуть на посадку можно, но не сдался:
- На машинах при такой погоде спускаться с Ай-Петри неразумно. Это большой риск.
 
Тут уже все заговорили, что автомобильные аварии нам ни к чему. Командир предложил сесть на вертолетную площадку в горах вблизи Ялты. Королев согласился. Командир вышел на связь с горкомом КПСС Ялты и попросил прислать за нами автомобили. Говорить по радио, кто мы и почему садимся вблизи Ялты, он не имел права. О нашем прилете в Крым по правилам спецслужб вообще никто из местного аппарата властных структур не должен был знать. Тем не менее, когда мы вышли из вертолета и прощались с летчиками, нас уже встречали партийные руководители Ялты на "ЗИМе" и "Победе".
Секретарь ялтинского горкома был явно доволен нашим удивлением:
- Вы думали, что находитесь у нас нелегально? Отправка автомобилей на Ай-Петри не могла пройти без моего участия. Как видите, информация у нас оперативная. За вертолетом следили. Мы готовы вам и вашим спутникам создать все условия для отдыха после напряженной работы. Нам это приятнее, чем удовлетворять капризы жен разных высокопоставленных деятелей.
От имени всех Королев поблагодарил, выразил сожаление, что у нас нет даже часа для отдыха и прогулок:
- Очень торопимся и просим доставить нас в Симеиз на пункт управления.
Хозяин Ялты был явно разочарован. Он надеялся, что в лучшем из курортных дворцов доставит все удовольствия сверхзасекреченным разработчикам таинственных лунных ракет, а заодно и сам попирует с ними.
 
Втиснувшись в "ЗИМ", мы на предельной скорости по узкой извилистой крымской дороге понеслись в сторону Симеиза. Выехав из дома в 11 часов, сменив автомобиль на реактивный лайнер, затем на вертолет, снова автомобиль, в 14 часов 30 минут мы были на горе Кошка, возвышающейся над Симеизом - известным курортом южного берега Крыма.
 
Пункт управления размещался рядом с филиалом Пулковской обсерватории. Основным сооружением была плоская поворотная антенна площадью 120 квадратных метров. Приемопередающая аппаратура размещалась в автофургонах. Сам пункт управления теснился во временном деревянном бараке. В одном из закутков были установлены фоторегастрирующие приборы. На термочувствительной бумаге этих приборов, не требующей процесса проявления, должно было появиться изображение обратной стороны Луны. Одновременно изображение регистрировалось и на обычную кинопленку, требовавшую длительного процесса химической обработки. Проявка кинопленки на месте была невозможна. Предполагалось, что это будет проделано в Москве.
 
Личный состав пункта - военные и гражданские специалисты - жил в палатках. На территории дымила походная кухня, обычная для военного времени. По всему чувствовалось, что здесь полные хозяева - военные. Они уже капитально строили новые пункты управления под Симферополем и Евпаторией. Пункт на горе Кошка был временным, поэтому все носило отпечаток походности.
 
На первом оперативном сборе Богуславский, считавшийся техническим руководителем, доложил, что основной причиной неустойчивой связи на первых сеансах, по-видимому, являются неудачные диаграммы направленности бортовых антенн АС.
 
Что есть - то есть. Диаграммы не исправишь. Королев пожелал лично поговорить с непосредственными операторами, отвечающими за радиосвязь. Среди всех прочих редких качеств СП обладал еще, как мы говорили, седьмым чувством обнаружения "непорядка и разгильдяйства". Он сразу заметил и ухватил, что на пункте одновременно командуют любимый им Богуславский, будущий доктор технических наук, будущий Герой Социалистического Труда, будущий лауреат Ленинской премии, и полковники Сыцко и Бугаев (в будущем тоже лауреаты и руководители новых пунктов дальней космической связи).
 
Во время сеансов связи операторы крутили многочисленные ручки настроек и регулировок не очень согласованно. Не все понимали, когда и чью команду надо исполнять. Богуславского все уважали, но для любого офицера стоящий над ним полковник был более реальной властью.
 
- Внимание! - скомандовал Королев. - Во время сеансов связи я прошу, чтобы все доклады шли Евгению Яковлевичу Богуславскому. И всех операторов прошу выполнять только его команды.
Простейшее, казалось бы, распоряжение, но сразу на пункте установился новый порядок. Богуславский почувствовал себя хозяином и принял всю ответственность за "связь с Луной" на себя. Полковникам, оказывается, и так вполне хватало хлопот. Они перестали дублировать Богуславского.
В 16 часов 6 октября прошел сеанс приема телеметрии. К всеобщему удивлению, постепенно, по мере обработки выяснилось, что на борту все в порядке.
 
Когда спало всеобщее напряжение после сеанса, мы с Богуславским вышли покурить. Дул холодный ветер. Со смотровой площадки открывался чудесный вид на зеленеющий внизу курортный берег, голубой залив подсвечивался заходящим солнцем. По неспокойному морю неспешно двигался одинокий катер.
- Видишь катер? - спросил Богуславский. - Это я потребовал. Военный катер Черноморского флота патрулирует залив. На нем стоит аппаратура поиска источников помех. Кроме того, на время сеансов связи, по нашему предупреждению, Черноморский флот "затихает" - радиопереговоры, по возможности, прекращаются. А внизу ГАИ не пускает автомашины на горную дорогу. Помехи сведены к минимуму. Честно говоря, мощность передатчиков маловата. Но думаю, что если "банно-прачечный трест" не подведет, все будет в порядке. Как ни как, прием картинки будем вести с дальности не более пятидесяти тысяч!
Говоря все это, он жадно курил "Беломор", отказавшись от моего "Казбека".
 
Когда мы вернулись после перекура, Королев уже снова "завелся". Он потребовал доложить точное расписание следующих сеансов и действий на случай отказов.
 
Ориентация на обратную сторону Луны, а затем включение ФТУ должны начаться рано утром 7 октября. Брацлавец неожиданно высказал опасение, что по предыдущему опыту тренировок с ФТУ время фотографирования может оказаться более часа, а здесь на пункте, оказывается, израсходован запас специальной магнитной ленты для последующей записи изображения неведомых лунных ландшафтов. Ну, тут СП пришел в ярость. Я его понимал. Ведь если бы нас предупредили, мы могли бы захватить с собой из Москвы эту дефицитную ленту. Он "из всех стволов главного калибра" выдал Рязанскому, Богуславскому и Брацлавцу.
 
Но простым криком дела не исправишь. Удовлетворение СП получал только в конкретном действии после разноса. Он тут же позвонил в Москву, нашел Руднева, объяснил ситуацию и попросил помощи. Потом еще звонки в наш ОКБ-1, там все растолковал. Успокоившись после многих переговоров с Москвой, сказал, обращаясь к полковнику Бугаеву:
 
- В Симферополь рейсом таким-то приходит Ту-104. У командира корабля будет коробка с пленкой. Я сейчас договорюсь, чтобы в аэропорту к моменту посадки был вертолет. Вы должны на этом вертолете доставить сюда эту пленку. Простите, но эти хлопоты по вине моих товарищей.
 
Инцидент с пленкой был исчерпан. Все сработало по королевскому расписанию.
 
Уже поздно вечером, глядя на мирно дремавшего у какой-то приборной стойки Келдыша, СП дал последнее ЦУ:
- Осташеву оставаться на ночевку здесь, а мы поедем осваивать "Нижнюю Ореанду". На спокойное утро не надейтесь, мы вернемся рано.
С продуваемой холодными октябрьскими ветрами Кошки мы на горкомовском "ЗИМе" спустились в теплую курортную зону и помчались в "Нижнюю Ореанду". Несмотря на поздний час, в фешенебельном правительственном санатории вымуштрованный персонал развел нас по роскошным "люксам" и объявил, что "ужинать уже подано". За столом с яствами и винами СП строго предупредил:
- Не пить! Завтра выезжаем в 6.00.
 
Спать оставалось четыре часа.
 
7 октября в 6 часов 30 минут на борту АС начало работать ФТУ. Станция при этом находилась на прямой между Луной и Солнцем. В сеансе связи на Кошке лихорадочно расшифровывали телеметрию, которая шла со сбоями. Я не стерпел и сказал:
- Это Луна мешает прохождению информации.
Надо было экономить электроэнергию, чтобы не разрядить аккумуляторы при работе ФТУ, поэтому телеметрию выключили. Фотографирование уложилось в положенные сорок минут. На летящей уже к Земле станции начался ответственный процесс проявления и фиксирования в "банно-прачечном" отделении.
 
Для нас было крайне интересно, с какой высоты велось фотографирование. Обработка траекторных измерений производилась параллельно в баллистическом центре НИИ-4 и ОПМ. Теперь уже Келдыш сидел на телефоне. Королев проявлял нетерпение. Своим спокойным голосом Келдыш сказал:
- Они в третий раз пересчитывают, но это на всякий случай. А пока уверяют, что над поверхностью Луны мы прошли не более чем в семи тысячах километров и все, как будто, идет по расписанию. Теперь надо смотреть, чтобы станция не зарылась в атмосферу. Луна возмутилась, что заглядываем в ее запретную зону, и теперь баллистики выясняют, как это возмущение скажется на траектории движения к Земле.
Пошли часы мучительного ожидания, во время которых я и Осташев не переставали теребить Брацлавца, чтобы по телеметрическим данным он нас заверил в безотказном функционировании ФТУ.
По приглашению Келдыша на Кошку приехал астроном Андрей Северный - директор Крымской солнечной обсерватории. Он пытался внести панику в атмосферу напряженного ожидания. По его словам, не было никаких оснований волноваться по поводу исправной работы ФТУ. Никакого изображения мы в принципе получить не сможем, по той простой причине, что космическое облучение засветило пленку. Ее могла бы спасти только свинцовая защита толщиной, по крайней мере, в пять-шесть сантиметров.
 
Будем ждать!
 
Я пристроился рядом с Богуславским у аппарата открытой записи на электрохимической бумаге.
С приемного пункта докладывали:
- Дальность - пятьдесят тысяч. Сигнал устойчивый. Есть прием!
Дали команду на воспроизведение изображения. Опять ответственность лежит на ФТУ.
На бумаге строчка за строчкой появляется серое изображение. Круг, на котором различить подробности можно при достаточно большом воображении.
 
Королев не выдержал и ворвался к нам в тесную комнатку.
- Ну что там у вас?
- У нас получилось, что Луна круглая, - сказал я.
Богуславский вытянул из аппарата записанное на бумаге изображение, показал Королеву и спокойно разорвал. СП даже не возмутился.
- Зачем же так сразу, Евгений Яковлевич? Ведь это первый, понимаешь, первый!
- Плохо, много всякой грязи. Сейчас мы уберем помехи и следующие кадры пойдут нормально.
 
Постепенно на бумаге появлялись один за другим все более четкие кадры.
 
Мы ликовали, поздравляли друг друга. Богуславский успокаивал, что на фотопленке, которую обработаем в Москве, все будет гораздо лучше.
 
Уже совсем поздно, распрощавшись с участниками "страды" на Кошке, мы снова уехали в "свой санаторий". На этот раз Королев разрешил Осташеву ехать с нами. Я разделил с ним роскошный "люкс". За ужином уже не было запрета на потребление вин из правительственных подвалов.
 
Во время раннего завтрака Королев предложил проверить, как идет строительство нового Центра дальней космической связи под Евпаторией.
 
Из Симеиза в Евпаторию мы выехали вчетвером: Королев, Келдыш, Рязанский и я. Через три часа автомобильного путешествия по Крыму нас встречал заместитель командира в/ч 32103 полковник Павел Агаджанов. Напомню читателям, что в/ч 32103 - это военная организация, которая фактически была хозяином всего командно-измерительного комплекса.
 
Евпаторийский центр, именовавшийся просто НИП-16, строился силами военных. Гражданские специалисты участвовали в монтаже и отладке аппаратуры систем, которые разрабатывались в НИИ-885, СКБ-567, ЦНИИ-173, МНИИ-1. Грандиозная по тем временам антенная система возводилась в непосредственной близости от великолепных черноморских пляжей. В этом районе крымское побережье было малолюдным. В пиковые периоды курортных сезонов песчаные пляжи, протянувшиеся на десятки километров, казались пустынными.
 
По предварительным расчетам для надежной связи с космическими аппаратами, находящимися внутри Солнечной системы, на Земле надо построить параболическую антенну диаметром около 100 метров. Цикл создания таких уникальных сооружений оценивался оптимистами в пять-шесть лет. А до первых пусков по Марсу в распоряжении антенщиков было меньше года! К тому времени уже строилась параболическая антенна симферопольского НИП-10. Эта антенна диаметром 32 метра возводилась для будущих лунных программ. Была надежда, что ее эксплуатация начнется в 1962 году.
 
Главный конструктор СКБ-567 Евгений Губенко принял смелое предложение инженера Ефрема Коренберга: вместо одного большого параболоида соединить в единую конструкцию восемь двенадцатиметровых "чашек" на общем опорно-поворотном устройстве. Производство таких средних параболических антенн уже было хорошо освоено. Предстояло научиться синхронизировать и складьшать в нужных фазах киловатты, излучаемые каждой из восьми антенн при передаче. При приеме предстояло складывать тысячные доли ватта сигналов, доходящих до Земли с расстояний в сотни миллионов километров.
 
Разработка металлоконструкций механизмов и приводов для опорно-поворотных устройств была другой проблемой, которая могла потребовать нескольких лет. Не лишенный чувства юмора Агаджанов объяснил, что существенную помощь космонавтике оказал запрет Хрущевым строительства новейших тяжелых кораблей Военно-Морского Флота. Готовые опорно-поворотные устройства орудийных башен главного калибра строившегося линкора были быстро переадресованы, доставлены в Евпаторию и установлены на бетонных основаниях, сооруженных для двух антенных систем - приемной и передающей.
 
Двенадцатиметровые параболические антенны изготавливал Горьковский машиностроительный завод оборонной промышленности, металлоконструкцию для их объединения монтировало НИИ тяжелого машиностроения, приводную технику отлаживал ЦНИИ-173 оборонной техники, электронику системы наведения и управления антеннами, используя корабельный опыт, разрабатывал МНИИ-1 судостроительной промышленности, линии связи внутри НИП-16 и выход его во внешний мир обеспечивало Министерство связи, Крымэнерго подводило линию электропередач, военные строители прокладывали бетонированные автодороги, строили служебные помещения, гостиницы и военный городок со всеми службами.
Масштабы работ впечатляли. Но фронт был столь широк, что с трудом верилось в реальность сроков, которые называл Агаджанов.
 
Во время разговоров подъехал Геннадий Гуськов. Он был заместителем Губенко, здесь руководил всей радиотехнической частью, но по необходимости вмешивался и в строительные проблемы.
- Обе АДУ-1000, приемная и передающая, будут сданы в срок! Мы не подведем, - бодро доложил он.
- Почему тысяча? - спросил Келдыш.
- Потому что общая эффективная площадь антенной системы -тысяча квадратных метров.
- Не надо хвалиться, - вмешался Рязанский, - общая площадь у вас будет не более девятисот!
Это был спор приверженцев разных идей, но в это время было не до какой-то сотни квадратных метров.
Для Агаджанова и Гуськова НИП-16 послужил стартовой площадкой, с которой они вошли в историю космонавтики. Агаджанов многие годы осуществлял руководство полетами и одновременно руководил кафедрой в МАИ. В 1974 году профессора Агаджанова избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. В это время он работал над созданием больших электронно-вычислительных систем управления видами вооруженных сил.
 
Гуськов от чистой радиотехники вскоре перешел к ее объединению с электронно-вычислительными машинами. Организованный им в подмосковном Зеленограде НИИ (впоследствии НПО "Элас") разработал бортовые вычислительные машины для управления полетом спутников разведки, орбитальных станций "Салют" и "Мир", космических систем связи и много другого. В 1974 году Гуськова также избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР.
 
Тогда - в октябре 1959-года - почерневшие от крымского загара Агаджанов, Гуськов и окружавшие нас руководители строительства различных систем без колебаний заверяли, что все будет возведено в "директивные сроки". Мне казалось, что будет чудом, если обещания строителей НИП-16 будут выполнены. Однако Королев, нахмурившись, заявил:
- Нас эти сроки совершенно не устраивают. НИП-16 должен быть сдан "под ключ" в первом квартале 1960 года.
Назревавший спор был прерван сообщением, что самолет для вылета в Москву ожидает нас на аэродроме военно-морской авиации в Саки.
Полковник Сыцко предложил до вылета пообедать. Келдыш эту идею поддержал. Только за хорошим обедом Королев отошел и сказал, обращаясь к военным:
- Вы хоть понимаете, какое огромное будущее у этого пункта?
- Приезжайте сюда, Сергей Павлович, в мае. Это будет один из лучших курортов Крыма! -сказал кто-то из офицеров.
- Вам бы все курорты! Это, конечно, неплохо, но главное, чтобы вы не забывали о сроках!
 
По возвращении в ОКБ СП неожиданно для нас не ушел с головой в текущие дела, а начал с приглашения к себе астрономов, с которыми рассматривал фотографии обратной стороны Луны. Но мало этого, он с ними советовался, какие имена присвоить вновь открытым образованиям на невидимой стороне.
Неоднократно секретарь Антонина Алексеевна при нашей попытке войти в кабинет СП предупреждала:
- Он просил не мешать. У него сейчас Шкловский.
Имя астронома Шкловского тогда уже было хорошо известно. Но наше ли дело выдумывать названия для вновь открытых кратеров на Луне?
 
Королев был стратег. Он спешил взять инициативу в свои руки, опасаясь, что ее захватят в будущем те, кто получит лучшие снимки. Надо взять все, что можно, от каждого космического успеха.
 
27 октября в газетах была опубликована фотография обратной стороны Луны. Казалось, триумф был полный. Но с присвоением имен получилась осечка. Вмешался ЦК КПСС, и столь ответственная работа была поручена специальной комиссии президиума Академии наук. После долгих споров предложения о наименованиях были переданы в ЦК для одобрения. Там не спешили.
 
Наконец, комиссия Келдыша получила добро и добилась решения президиума Академии присвоить кратерам и циркам имена выдающихся ученых и деятелей культуры: Джордано Бруно, Жюля Верна, Герца, Курчатова, Лобачевского, Максвелла, Менделеева, Пастера, Попова, Склодовской-Кюри, Цзу Чунчжи и Эдисона.
Больше всего споров, как передали из "верных источников", вызвал Цзу Чунчжи. Этот математик, живший в V веке, был якобы знаменит в Китае, но никто из моих знакомых математиков не мог объяснить, почему он знаменит. Но Китай - великую и дружественную страну - обижать было нельзя. Директива ЦК требовала, чтобы в перечне были и американец, и китаец. Ну, с американцем легко вышли из положения - Эдисон всех устроил. А вот по поводу китайца рассказывали, что пришлось обращаться для согласования в посольство. Оно, в свою очередь, запрашивало Пекин.
 
Решение президиума Академии после всех согласований было опубликовано только 18 марта 1960 года. В первоначальном проекте наименований не было кратера "Курчатов". После его смерти в феврале Келдыш и Королев добились включения его в список. Теперь его имя на карте Луны соседствует с Джордано Бруно.
Казалось бы, теперь пришло время заняться другими горящими делами - на очереди Венера и Марс. Но Келдыш был недоволен качеством снимков. Он провел консультацию с конкурентами Богуславского, которые ему внушили, что изображение может быть существенно улучшено, если повысить энергетический запас в радиолинии "борт-Земля". И осуществить это нетрудно. Центр космической связи на Кошке сделал свое дело, пора переезжать под Симферополь или в Евпаторию. Там заканчивалось строительство новых наземных антенн большой площади с низким уровнем шумов и была возможность в 10 раз увеличить мощность сигнала на входе в наземные приемники.
 
Спорить против очевидных истин, подкрепленных простым расчетом, было трудно. Но повторять снова всю работу по фотографированию Луны на тех же бортовых средствах ни у кого не было желания. Даже у Королева. Помню, что я, Бушуев и даже Тихонравов уговаривали его воздействовать на Келдыша и не навязывать нам этой работы. Королев колебался. Келдыш, под давлением астрономов, был непреклонен и добился выпуска постановления, коим мы были обязаны в апреле 1960 года осуществить еще один пуск с целью получения высококачественных фотографий обратной стороны Луны.
 
План 1960 года был перенасыщен боевыми и космическими пусками. Уже полным ходом шла подготовка к "Востокам". Предусматривались беспилотные и "собачьи" пуски. На осень готовились два марсианских аппарата, до которых еще и руки не дошли. А тут вклинивается снова ночная красавица Луна.
 
- Лучше сосредоточим силы на проекте мягкой посадки. Через два года мы ее осуществим. Это куда эффектнее повторения фотографирования, - так, мне помнится, выступал я на разных совещаниях, добавляя при этом, что бортовая радиоаппаратура для очередной "Луны" еще не скоро будет готова.
 
Но отбиться от повторного фотографирования обратной стороны Луны нам не удавалось. Еще две наскоро собранные автоматические станции, аналогичные Е-2, были отправлены на полигон в начале марта 1960 года. Туда же прибыли два новых трехступенчатых носителя.
 
31 декабря 1959 года Королев собрал ближайших сотрудников своего ОКБ-1 для традиционного подведения итогов года и новогоднего поздравления.
 
СП преподнес участникам пусков Е-2 только что вышедший из типографии Академии наук атлас "Первые фотографии обратной стороны Луны". Я получил это издание с автографом: "Дорогому Борису Евсеевичу Чертоку на добрую память о многолетней совместной работе. 31.12.59. С. Королев". В атлас была вложена копия ленточки лунного вымпела.
 
В подробном описании устройства автоматической станции, ее полета, техники фотографирования и передачи изображения невидимой стороны Луны не содержалось ни единой фамилии авторов проекта. Только в предисловии, подписанном президентом Академии наук академиком А.Н. Несмеяновым, приводились имена Галилея, Ньютона и слова Н.С. Хрущева: "Как нам не радоваться, не гордиться такими подвигами советских людей, как успешный запуск в течение одного 1959 года трех космических ракет, вызвавших восхищение всего человечества. Весь советский народ славит людей науки и труда, проложивших путь в Космос".
 
Нами восхищалось человечество и гордился весь советский народ, не зная наших имен. Но мы не роптали по этому поводу. "Наш подвиг, - сказал СП, - оценен не только человечеством, но и богатым французским виноделом. Он объявил,что подарит тысячу бутылок шампанского тем, кто покажет обратную сторону Луны. Он был уверен, что ничего у нас не получится, и не боялся риска. Но проиграв, он сдержал слово. Правда, вышла заминка. Винодел обратился в наше посольство в Париже с просьбой сообщить, в чей адрес выслать шампанское. Посольство растерялось и запросило МИД. МИД после многоярусных согласований дал указания отправить бутылки в адрес президиума Академии наук. Теперь нам выпала честь получить несколько десятков бутылок шампанского со склада Академии наук. Вам перепадет по паре бутылок, остальные разойдутся среди аппарата и других непричастных". Мы много злословили по этому поводу. Но все же привезти вечером домой на семейную встречу Нового года французское шампанское, полученное в подарок за Луну, - согласитесь, это не каждому дано.
 
Повеселившись, перешли к обсуждению задач 1960 года. Настроение было предпраздничное, все спешили, и СП тоже, тем не менее час или полтора ушло на обсуждение перечня будущих работ. Я не смогу процитировать Королева, так как дословной записи не делал, а приведу содержание и его оценки задач предстоявшего года.
 
Нашей первой неотложной задачей являлось успешное проведение пусков 8К74 по акватории Тихого океана.
Это не должно было доставить удовольствия Эйзенхауэру, но сделало бы его более сговорчивым на предстоящей встрече с Хрущевым. "Встреча будет в мае, может быть в июне, - сказал СП. - Говорят, что на берегу Байкала срочно строят два коттеджа: один для приема Эйзенхауэра, второй для Хрущева".
В отношении коттеджей могу подтвердить, что все оказалось правдой. В 1972 году, во время отпуска, мне с Катей повезло. Совершая путешествие по Байкалу, мы вдвоем прожили целую неделю в одном из этих фешенебельных коттеджей.
 
Хрущев и Эйзенхауэр так и не встретились в этих сказочно красивых местах. История, возможно, пошла бы по-другому, если бы намечавшееся сотрудничество двух президентов не было разрушено. 1 мая 1960 года наша зенитная ракета С-75 конструкции Грушина с помощью комплекса управления, разработанного Расплетиным, сбила над Уралом американский самолет-разведчик У-2. Этот самолет-шпион, больше чем что-либо другое, разрушил надежды на сближение между СССР и США.
 
Эпизод с самолетом У-2 явился ярчайшим примером главенства военной политики над гражданской, что вскоре стало неотъемлемой характерной чертой политики США в годы "холодной войны".
 
Крайняя милитаризация общественного сознания и политики, проводимая сторонниками жесткого курса в последующие 25 лет, существенно усилила позиции точно таких же твердолобых и в Советском Союзе.
Чем больше политические лидеры Америки рассматривались в Москве как сторонники военного, а не политического разрешения натянутых советско-американских отношений, тем сильнее крепла тенденция в Москве к усилению как партийного, так и полицейского контроля, и тем сильнее действовали тормоза, препятствующие либерализации режима*. К этому утверждению Джона Ф. Кеннана, бывшего американского посла в Советском Союзе, я полностью присоединяюсь.
 
* Филитов A.M. Холодная война. М.: Наука, 1991.
 
Но вернемся к нашему совещанию у Королева.
 
Вторая задача - всемерное форсирование Р-9. Этой ракете, по словам Королева, главком Неделин придавал исключительное значение. Очень тяжелое положение у Глушко. На двигателях при стендовых испытаниях появлялась "высокая частота", они разрушались. Глушко был занят отработкой двигателя для янгелевской Р-16. Неделин считал, что не исключена возможность начала летных испытаний Р-16 еще в этом году. Тогда мы с Р-9 попадали в очень невыгодное положение. Королев был совершенно прав, успешные испытания Р-16 могли поставить крест на Р-9, учитывая кампанию, которую проводил Янгель, доказывая непригодность кислородных ракет для длительного боевого дежурства.
 
Третья задача - надо повторно готовить пару ракет и аппаратов для фотографирования Луны. Этого добивался Келдыш. Королев с явным раздражением говорил о споре с Келдышем, о том, как просил его не настаивать на повторении фотографирования обратной стороны Луны. "Но Келдыш считает, что наука нам не простит, если мы, имея возможность сделать лучшие снимки при косом солнечном освещении Луны, когда тени и свет будут очень контрастны, упустим такой случай. Сейчас происходит раскрытие возможностей нашей "семерки", о которых мы и не думали при ее первоначальной разработке. Надстраивая на боевой двухступенчатый пакет третью, а затем и четвертую ступень, мы делаем "семерку" носителем аппаратов для фундаментальных исследований Солнечной системы. С Келдышем трудно спорить, - сказал далее Королев. - Он вице-президент Академии, я академик, мы должны обогащать науку действительно фундаментальными открытиями, тем более они сами идут нам в руки".
 
На эту тему СП любил говорить не без иронии. Он пытался показать нам свое якобы несерьезное отношение к академическим ученым. На самом деле, и в этом я не раз убеждался, он прятал от окружающих его прагматиков романтическую мечту о действительно фундаментальных научных открытиях.
 
Трудно доказывать маршалам, генералам, вождям партии и министрам, что для счастья советского народа необходимо тратить десятки миллионов рублей на исследование Луны, Венеры и Марса. В этом отношении космонавтике повезло. Главный вождь партии -Хрущев оказался, может быть, большим романтиком космических исследований, чем Королев и Келдыш. Поэтому поддержка самых смелых и еще сырых космических программ с самого верха была обеспечена.
 
И не только Хрущев был энтузиастом космонавтики. Главный маршал артиллерии Неделин тоже проявлял к космическим программам внимание и доброжелательность. В те годы никто не думал о возможности военного использования космических программ исследования планет. Неделин проявлял в этом отношении широту мышления, не свойственную министру обороны маршалу Малиновскому и пришедшему ему на смену маршалу Гречко.
 
Четвертая задача - сразу после Луны мы должны готовить не менее двух четырехступенчатых ракет для пуска аппаратов к Марсу в октябре.
 
- Насколько я знаю, - сказал Королев, обращаясь ко мне и Туркову, - у нас по изготовлению и испытаниям 1М (это был шифр первых марсианских автоматов) еще и конь не валялся.
- Конь, Сергей Павлович, валяется уже давно, но вставать и скакать пока не может, - сказал Турков. Он не счел нужным молчать и, переходя в нападение, заявил, что нет еще многих чертежей для изготовления, и, насколько он знает, нет надежды на получение комплектации в сроки по действующему графику.
- Сама четвертая ступень ракеты - блок "Л" с двигателем Мельникова - еще только в заготовительных цехах, - закончил Турков.
 
При таких бунтарско-панических заявлениях СП обычно менял деловой дружелюбный тон на свирепо-обличающий, но на этот раз сдержался. Он понимал, что эта четвертая задача для октября практически нереальна, но в части сроков он никаких предложений слушать не захотел:
- Если не будем готовы к пуску по Марсу в октябре, то следующий астрономический срок только через год! Никаких поблажек. Более того. Вот вам, друзья, еще и самая главная, пятая, задача: мы должны изготовить, отработать на Земле и пустить не менее четырех-пяти "обитаемых" спутников со спасением спускаемых аппаратов. Отработка спуска необходима нам и для космических фоторазведчиков.
 
Термины "пилотируемый корабль", "космический корабль" в 1959 году еще не употреблялись. Мы говорили просто "объект", либо "обитаемый объект", имея в виду, что полетят собаки, либо пользовались чертежными индексами "изделие 1КП" или "1К". Все заместители Королева уже были им привлечены к разработке пилотируемого космического объекта. Но до начала первых экспериментальных пусков не очень верили, что это событие - полет человека в космос - произойдет в ближайшие два года. В конце 1959 года срок в два года казался нам на грани возможного. Воскресенский, выслушав задачи на 1960 год, осмелился сказать: "Получается по минимуму десять, а если с запасом, то двенадцать пусков! Это, Сергей, мы только и должны с технички ездить на старт и обратно. Даже смотреть пленки и в аварийных комиссиях заседать уже времени не будет".
 
Ввязываться в споры по этому поводу 31 декабря Королев не стал, пожелал всем здоровья, просил передать поздравления женам и пожелал хорошей встречи Нового года. Несмотря на долю скептицизма, описанная выше предновогодняя встреча заканчивалась на оптимистической ноте.
 
Мы разъезжались по домам в хорошем настроении - впереди столько интересной работы! С тех пор сборы 31 декабря под каждый Новый год стали у нас традиционными.
 
Еще два пуска к Луне
 
Почти все рабочее время в течение первых месяцев 1960 года у меня отнимали Луна и Марс. Если по Луне текущие задачи были в основном организационные - укомплектовать, испытать, собрать, устранить замечания и дефекты, то по Марсу неразрешенные проблемы появлялись постоянно, что ни день, то новые.
На повторные пуски к Луне удалось задействовать минимум уже проверенных людей. Марсом занялись в основном новые силы: электронщики, перешедшие из ЦНИИ-58, управленцы отдела Раушенбаха, перешедшие с ним из НИИ-1, и наши старые кадры радиоспециалистов.
 
Мы не имели никакого опыта по организации радиосвязи на расстоянии в миллионы километров. Уже в конце года предстояло не рассчитывать по классическим формулам мощность сигнала на входе в приемники, а обеспечить реальную передачу команд на борт и принимать забитую шумами информацию с межпланетной станции. Конструкция антенн, солнечных батарей, схемы программно-временных устройств, идеология счетно-решающих приборов ориентации требовали постоянного взамодействия проектантов, радистов, конструкторов и наших смежников, впервые взявшихся за создание радиолинии длиной в 150 миллионов километров. Я с трудом вырывал время, чтобы вникать в разработку общей концепции и схем пилотируемого объекта. На этом прорывном пока участке находились мой заместитель Юрасов и молодой начальник отдела систем бортового комплекса управления Карпов. Динамикой управления Раушенбах поручил заниматься Легостаеву, а сам занялся разработкой таких надежных принципов ориентации, чтобы импульс двигателя
для спуска на Землю гарантированно был тормозящим, а не разгоняющим.
 
Новые задачи, появившиеся в связи с началом пилотируемой эры, потребовали новой кооперации, новых знакомств, а под новые системы - создания новых отделов. Так, были созданы отделы для разработки систем электропитания (СЭП), управления спуском (СУС), системой аварийного спасения (САС), а в случае чего и системой аварийного подрыва (АПО) (вдруг спускаемый аппарат пойдет не в Казахстан, а дотянет до Китая), системы приземления - для управления парашютной системой и катапультированием кресла с будущим космонавтом. За всеми этими системами стояли новые для нашей кооперации организации, новые главные конструкторы.
 
Юрасов и Карпов пытались в этом вавилонском столпотворении систем, приборов, схем и кабелей навести порядок и минимальную унификацию. "Эти новые "пассажиры", - жаловался Юрасов, - как дети, каждый держит свою любимую игрушку и боится выпустить ее из рук".
 
Я до хрипоты доказывал необходимость элементарного системного подхода. Но время уже было упущено. Производство не позволяло вносить серьезные изменения.
 
Осознания необходимости жесткой интеграции бортовых систем в единый логически и аппаратурно связанный бортовой комплекс управления мы добились с большим трудом.
 
Чтобы при таком обилии задач навести порядок, гармонию и примирить противоречия между десятками разработчиков систем, проектантами, конструкторами, смежниками и изготовителями с их горящими сроками, требовались героические усилия.
 
Многие противоречия разрешались быстрее и проще на полигоне во время прогулок по бетонке, в беседах в гостиницах или даже на стартовой позиции при многочасовых подготовках к пускам.
 
7 апреля вместе с основным составом Государственной комиссии и технического руководства я вылетел на полигон для подготовки и пуска Е-2Ф, которому был присвоен индекс Е-3, ранее предназначавшийся для лунника с атомным зарядом.
 
Аэродромы Уральска и Актюбинска раскисли, и мы летели в Тюратам через Астрахань. Низовья Волги еще не освободились от весеннего половодья. Тысячи рукавов знаменитой дельты Волги представлялись с самолета сказочно живописным рисунком. Постепенно это обилие воды сменили голые сухие степи. Вскоре заблестело солнечными бликами Аральское море, а через полчаса наш Ил-14 совершил посадку в родном Тюратаме.
 
На технической позиции уже круглосуточно готовили первый из двух недавно прибывших и недоиспытанных на заводе лунников Е-3. Как и в предыдущем году, самым критичным оказалось фототелевизионное устройство "Енисей". Уже знакомые инжереры из НИИ-380 Валик и Брацлавец, серые от переутомления, небритые, но не теряющие оптимизма, повторяли испытания цикл за циклом, извлекая одну за другой покрытые пятнами контрольные пленки.
 
Пришлось Королеву и на этот раз организовать скоростные воздушные перевозки на Ту-104 нового проявочного раствора из Ленинграда в Москву и далее на Ил-14 в Тюратам. Свежие фотореактивы сразу пошли на испытания, и пленка стала выползать из "Енисея" в отличном состоянии.
 
Королев с Келдышем провели бурное совещание для показательной расправы за применение негодных фотореактивов и плохое качество фотоматериалов. Было принято решение назначить первый пуск на 15 апреля и ни в коем случае не ослаблять напряженной работы по подготовке второго. Ночью 12 апреля первый Е-3 был пристыкован, закрыт обтекателем, вся ракета была собрана и готовилась к вывозу.
 
А пока мы с Богуславским совершенно измучились в поисках неполадок радиокомплекса на втором Е-3. Памятуя о недостатках радиолинии по опыту работы на горе Кошке, мы стремились получить максимальное значение КБВ - коэффициента бегущей волны, во многом определяющего коэффициент полезного действия радиотракта борт - Земля! Кто-то из прилетевших с Келдышем теоретиков высказал идею, что КБВ падает вследствие ионизации пространства вокруг антенн.
 
Ночью на контрольные испытания в МИК пришли два заместителя министра Александр Шокин и Лев Гришин. Вместе с Рязанским и Богуславским мы объясняли обстановку. Гришин предложил для устранения ионизации выписать испытателям спирт "для промывки окружающего пространства".
 
- Вообще моя вера в инженерную интуицию конструкторов и испытателей поколеблена, - заявил Гришин. - Полностью выдержавший контрольно-выборочные испытания главный кислородный клапан был, согласно положению, подвергнут разборке и оказалось, что в нем отсутствовала одна деталь. Военпред испытания после этого забраковал. С этой деталью клапан мог бы испытания и не выдержать. Деталь поставили, испытания повторили и действительно получили неприятное замечание. Вот и у вас обнаружили "минус" на корпусе, нашли, в каком кабеле, и решили кабель выбросить, подавать команды с Земли. Больше того, обнаружили обрыв температурного датчика. Возиться с ним нет времени - решили датчик выкусить.
 
Мы как могли оправдывались, но острослов Гришин наступал нам на самые больные места.
 
13 апреля председатель Госкомиссии главный маршал артиллерии Неделин провел первое заседание перед пуском. Общий доклад о целях экспериментов сделал Келдыш. С содокладами выступили Бушуев, Вернов, Северный. Рязанский, Росселевич и я доложили о готовности систем Е-3, полковник Носов - о готовности полигона (подчеркиваю - в 1960 году нынешний термин "космодром" не употребляли), полковник Левин - о готовности всех служб командно-измерительного комплекса.
 
Все испытания на стартовой позиции протекали спокойно. В МИКе параллельно шла круглосуточная работа по подготовке дублирующего пуска.
 
Несмотря на замену всего радиоблока, замену неработающего датчика КБВ, из-за которого над нами посмеивался Гришин, ремонт "Енисея", умудрившегося уже после всех испытаний получить "минус на корпусе", к утру провели стыковку космического аппарата с ракетой. Монтажники Синеколодецкого работали артистически, балансируя на фермах установщика и блоках ракеты, по оценке Гришина, "как в цирке". В 9 утра все, кто работал ночью, позавтракали и отправились вздремнуть, чтобы по четырехчасовой готовности быть на стартовой поции.
 
Пуск прошел в установленное время - 18 часов 06 минут 42 секунды.
 
Я находился на ИПе рядом с размещенными в кузовах автомашин приемными станциями "Тралов". За пультами теперь уже привычно сидели военные операторы, а за параметрами на экранах электронных трубок следили наши профессионалы - телеметристы Голунский, Воршев и Семагин. Инженеры ОКБ МЭИ Попов и Новиков со своими помощниками тоже дежурили у станций, готовые за секунды заменить любой барахлящий блок и прийти на помощь военным операторам. С расстояния в 800 метров при дневном свете почти не видно вспышки зажигания двигателей ракеты. Но вот появляется бесшумно плещущее пламя предварительной ступени, доходит нарастающий грохот главной, ракета окутывается пламенем, грохот становится нестерпимым, она плавно выходит из ферм. Теперь пламя хлещет строго очерченным факелом. Который раз я любуюсь стартом и не могу к нему привыкнуть. Всегда пронизывает страх -вот сейчас что-нибудь случится и стремительный полет ракеты, опирающейся на ослепляющий огневой факел, превратится в беспорядочное кувыркание горящих блоков.
 
Активный участок проходит пока строго по расписанию. Из телеметрических машин слышны доклады: "Полет нормальный!"
 
На 120-й секунде крестообразно отделяются четыре блока первой ступени. Вторая ступень идет по траектории, оставляя освещенный солнцем белый инверсионный след. Надо теперь быть ближе к телеметристам - только они, да еще богомоловские радиолокаторы "Кама" видят, что происходит с ракетой. Есть доклад о запуске третьей ступени - уже легче!
 
И вдруг новость - давление в камере падает, двигатель выключен. Ну, он и должен быть выключен. Воршев утверждает, что двигатель последней ступени выключился на три секунды раньше расчетного времени.
Напрасны были наши труды и волнения по фотореактивам, устранение десятка дефектов в Е-3! "Кина не будет", - сказал стоявший неподалеку Гришин. Назавтра после анализа телеметрии диагноз оказался однозначным и до слез обидным.
 
Полет по всем параметрам протекал нормально. За три секунды до расчетного времени выключения двигателя давление за насосами упало на 50%, давление в камере плавно снизилось, сработал контакт датчика давления и двигатель выключился. Недобор конечной скорости по этой причине составил 130 метров в секунду. Куда теперь что упадет - пока не ясно.
 
Дальнейшее расследование показало, что не хватило керосина! Бак третьей ступени был недозаправлен. Я вспомнил упрек Руднева - "Мы стреляем городами". Вот и еще одного города как не бывало. Это уже разгильдяйство заправщиков и контролеров службы Бармина!
Неделин, Королев, Келдыш обособились с Барминым, Воскресенским и Носовым для разбирательства и доклада Хрущеву.
 
А мы - все остальные, непричастные к этому разгильдяйству, теперь уповали на второй (для фотографирования обратной стороны третий) пуск!
 
Через трое бессонных суток 19 апреля к пуску была готова следующая ракета с лунником Е-3.
На этот раз, пользуясь сумерками, я решил по пятнадцатиминутной готовности отойти от измерительного пункта ИП-1, на котором скопилось много болельщиков, в степь по направлению к старту.
 
Не спеша, наслаждаясь ароматом степи, я отошел метров на триста и залюбовался ярко освещенной прожекторами ракетой. С ИПа слышен усиленный динамиками доклад "минутная готовность". В степи охватывает чувство одиночества, нет никого рядом - только там, впереди, воплотившийся в ракету образ прекрасной мечты. Я подумал: "Если с ней сейчас что-то произойдет, я и еще сотня ее создателей - бессильны прийти на помощь". И произошло! Я определенно накликал беду. Ракета оглушила ревом всех двигателей главной ступени. Очень сильно сказалось сближение с ней на триста метров.
 
Но что такое? Вижу или догадываюсь, что ближний ко мне боковой блок не уходит вместе со всем пакетом, а, изрыгая пламя, заваливается вниз. Остальные блоки нехотя идут вверх и, кажется, прямо надо мной, рассыпаются. Я плохо соображаю, что куда летит, но чувствую, что один из блоков с ревущим двигателем в ближайшие секунды меня накроет. Бежать! Только бежать! К ИПу - там спасительные окопы! Может быть, успею. В комсомольские времена я неплохо бегал стометровку. Меня прочили одно время в чемпионы 22-го завода по спринту. Сейчас в степи, ярко освещенной факелом летящего на меня ракетного блока, я, вероятно, ставил свой личный рекорд. Но степь - не беговая дорожка. Я спотыкаюсь и падаю, больно ударившись коленом. Позади раздается взрью, и меня обдает горячим воздухом. Рядом падают комья поднятой взрывом земли.
 
Преодолевая боль в колене, ковыляю в сторону ИПа, подальше от огромного жаркого костра, который пылает рядом с тем местом, откуда я бежал!
 
Но где другие блоки!? Вон яркое пламя поднимается около МИКа. Неужели какой-то блок ударил по "техничке", там же люди!
 
Когда доковылял до окопа, из него неожиданно раздался возмущенный женский крик: "Да вылезайте же!" Я узнал голос Ирины Яблоковой  научного сотрудника института Лидоренко. Она у нас считалась главной хозяйкой бортовых аккумуляторов. Окоп был набит до отказа попрыгавшими туда офицерами всех чинов. По одному, смущенно посмеиваясь и отряхиваясь, они выбирались и бежали к машинам, разыскивая попрятавшихся водителей. Яблокова от души хохотала, рассказывая, что не сразу поняла, что происходит. Но вдруг ее кто-то столкнул в окоп, а потом со всех сторон начали наваливаться тела, так, что дышать стало трудно. Мы подошли к машинам "Трала". Оказалось, что доблестная команда телеметристов успела выпрыгнуть из машин и тоже попрятаться кто куда.
 
Авария причинила много бед, но, по совершенно счастливой случайности, не было ни единой жертвы.
 
Центральный блок упал и взорвался у самого МИКа - стекла в окнах и двери были выбиты, внутри осыпалась штукатурка. Получил ушибы один офицер, которого взрывной волной ударило о стену.
 
Воскресенский, увидев как сильно я хромаю, не упустил случая объявить, что в акте аварийной комиссии будет записано: "В числе пострадавших оказался товарищ Черток, который нарушил установленный регламент безопасности и не воспользовался заранее подготовленным командованием полигона укрытием".
 
- Имей в виду, - сказал Воскресенский, - Королев договорился с Неделиным о специальном постановлении Госкомиссии, обязывающем командование полигона эвакуировать всех подальше, а остающихся на ИП-1 загонять в окопы.
 
Утром Госкомиссия раздавала поручения по срочному восстановлению всех пострадавших сооружений на старте и техпозиции.
 
Сильнее других были расстроены Келдыш и вся ученая рать. Они, несмотря на наше сопротивление, настаивали на этих пусках. Теперь на ближайшие годы не было надежды повторить подобный эксперимент.
 
Королев, казалось, забыл о Луне и погрузился в новые заботы, раздавал поручения, знакомился с документами, подписывал грозные ВЧ-граммы в адрес завода в связи с дефицитом комплектации. ВЧ-граммы за подписью Королева с полигона начинались словами: "Срочно, вручить немедленно..." Дежурная на аппарате ВЧ в Подлипках, приняв такую ВЧ-грамму, была обязана даже ночью разбудить адресата по телефону и эзоповским языком сообщить о содержании.
 
Подведя итоги потерям от взрыва и пожара, мы ненадолго покидали полигон. В МИКе, несмотря на битое стекло, уже шла разгрузка и установка по рабочим местам следующей ракеты.
 
После   получения   первых   снимков   обратной   стороны  Луны. 
Слева  направо: Н.С. Лидоренко, И.И. Пиковский, М.В. Келдыш,  А.В.  Белоусов, С.П. Королев, Е.Я. Богуславский, М.С. Рязанский.  Крым,  Симеиз, гора  Кошка,  октябрь  1959  г. 
 
ИСТОРИЯ КИК СССР :
Система Orphus