50-й ЦНИИ КС
Книга 3 из произведения Евгения Ануфриенко
"Моя первая жизнь"
Часть 4
 
ГЛАВА 11. ГРИБНИК И ОХОТНИК
 
Запряженные в колесницу советской прикладной науки и обремененные помимо прямых обязанностей нескончаемым потоком партийно-политических мероприятий, мы остро нуждались в отдыхе от этой напряженной рутины. Поэтому, вернувшись со службы и переобувшись из сапог в шлепанцы, мы превращались в обычных обывателей, занятых отдыхом, повседневными хлопотами и семейными заботами.
 
Близость к Москве (мы прожили в Болшево почти четверть века) давала нам доступ ко всем благам культуры. К стыду своему должен заметить, что мы ими почти не пользовались. Основными источниками информации были книги и телевизор. Ну и, конечно, кино в Доме офицеров и довольно частые выездные концерты и творческие вечера. Для московских артистов это были выезды на передовую: у них тоже был свой политаппарат.
 
Но главным средством восстановления душевного равновесия была удивительная природа Подмосковья. Во время строительства НИИ-4 и много лет после этого институт был окружен густым лесом. Ко времени начала моей службы в Болшево леса были частично вытеснены жилыми городками, но сосны и ели продолжали расти рядом с многоэтажками, а Комитетский лес продолжал оставаться любимым местом пеших и лыжных прогулок. Но...
 
Особенность человеческой натуры состоит в том, что полного счастья не бывает. Для москвичей Болшево было дачным местом (даже А.П. Чехов хотел купить дачу в Болшево), а для нас - местом постоянного проживания. Поэтому вопреки пословице мы искали от добра добра и стремились подальше от Москвы к "настояшей" природе.
 
Этой тяге к дикой природе было и вполне рациональное объяснение. Отъехав на десять-пятнадцать километров от Болшево, вы попадали в леса, где водились грибы и ягоды.
 
Англо-американская традиция предостерегает человека от опасностей употребления дикорастущих даров природы. Грибы и ягоды, идущие в пищу, должны быть выращены на плантациях под строгим контролем. Россияне такими мелочами не интересовались. Да, не все растущее в лесу можно было есть. Например, смертельно ядовитой была бледная поганка. Ну и что? Каждый дурак знал, что этот гриб брать нельзя. И так далее. При известном навыке пищевых отравлений можно было не опасаться, а восхитительный вкус соленых, маринованных, жареных грибов искупал все трудности заготовки и консервирования. Да и дополнение к семейному рациону получалось изрядное.
 
Не в обиду будь сказано России, в СССР поездки за грибами и ягодами были безопасными. Никому и в голову не приходило, что их могут ограбить в электричке или отобрать корзинку с грибами при возвращении из леса. Эти прелести мы познали позже с началом эры Перестройки и Демократизации.
 
Я собирал грибы практически всю жизнь. Первые мои походы под руководством взрослых состоялись, когда мне было шесть лет (в эвакуации). Тогда проблем с грибами не было, проблема была с солью.
 
Сразу же после перевода в Подмосковье мы стали совершать походы в лес. Ходили всей семьей, ходили вдвоем с женой. Часто я выезжал в одиночку До приобретения машины чаше всего ездили во Фрязино, после "моторизации" география расширилась.
 
Описывать процесс сбора и мои ощущения не буду: классики сделали это до меня. Скажу только, что выезд в лес на целый день давал разрядку, которой хватало на неделю, а беседы с сослуживцами и обсуждение результатов грибной охоты еще продлевали удовольствие.
 
В идиллическом девятнадцатом столетии желающий сходить за грибами часто оказывался в дремучем лесу один на один с природой. Бурный двадцатый век внес в это занятие свои коррективы. Сбор грибов стал массовым мероприятием. Теперь уже нельзя было рассчитывать на успех, прибыв в лес к девяти утра. Первые электрички - у нас они отправлялись в пять с минутами - были заполнены страждущими.
 
Успеть на первый поезд было жизненно необходимо, но еще важнее было попасть на первый автобус - ведь идти пешком до леса было долго и утомительно. Поэтому перед прибытием на станцию назначения тамбуры вагонов набивались до предела, а с открытием дверей толпа грибников неслась к автобусной остановке, всё сметая на своем пути. Толя Головко вспоминал, как бежал вместе со всеми вверх по лестнице, потом по дощатой дорожке воздушного перехода через пути. Впереди была лестница, ведущая вниз; первые стали притормаживать, но толпа неслась, не снижая скорости. К счастью, обычно обходилось без жертв.
 
Зато триумфальным было возвращение с полной корзиной. Грибы попадались разные: сыроежки, маслята, рядовки, не перечислить. Мы с женой наловчились отличать и собирать очень вкусный в жаренке мухомор толстый; неопытные грибнике этот гриб пинали ногой. Но перед посадкой в транспорт для следования домой каждый перебирал свои трофеи и в верхний слой в корзине выставлялось лучшее - белые, подосиновики, подберезовики. Наивное тщеславие, которое свойственно не только грибникам.
 
Были среди ранних посетителей леса и такие, кто сочетал полезное с приятным: и грибы собирали, и водочку попивали. Но у таких горе -собирателей и грибов бывало меньше, и отдых получался неполноценный. Другая категория - более солидная - проводила время в лесу в трезвости, но в ожидании обратного поезда оккупировала станционные буфеты и отводила душу.
 
Наша компания - я имею в виду себя и своих сослуживцев - относилась к высшей категории. Мы никогда не пили спиртное во время грибных поездок. Пили чай, для чего использовали фляжки. Термосы были не в ходу - громоздко, да и разбить можно.
 
Из ягод мы собирали малину, чернику и голубику За малиной ездить далеко не надо было. Дойдя пешком до четвертого городка и преодолев по железнодорожному мосту Клязьму, мы попадали в рощу. Тут и там под сенью деревьев росли кусты малины. Ведро, конечно, было не набрать, но два-три литра втроем - вполне возможно. Малиновое варенье в рекламе не нуждается. И опять - два-три часа на природе приводили к душевному покою на несколько дней. За черникой и голубикой специально не ездили, их собирали попутно при поездках за грибами.
 
Поездки эти были самодеятельными, никто их не организовывал. Правда, политотдел и тут пытался навести порядок. За пятнадцать лет службы помню две или три попытки коллективных выездов в лес. На более частые поездки транспорт выбить не удалось.
 
Существовал и способ круглосуточного общения с природой - через коллектив военных охотников (КВО). Наш КВО-134 возглавлял бессменный председатель - подполковник из пятого управления Николай Александрович Сущенко.
 
Такое серьезное дело, связанное с владением огнестрельным оружием, не могло быть пущено на самотек. Поэтому в армии существовало Всеармейское общество охотников и рыболовов (ВОО), а в Генштабе был даже специальный отдел, курировавший этот процесс. ВОО было богатой организацией, в его ведении находились охотхозяйства, разбросанные по всей стране. В прессе перестроечного периода чаще всего упоминалось Завидовское хозяйство, где любили отдыхать Л.И. Брежнев и другие руководители государства. На самом деле существовали в Московской области и прилегающих регионах десятки хозяйств той или иной степени комфортности.
 
В богатых хозяйствах имелся обширный штат: Начальник хозяйства, его заместитель, егеря, повара, официанты, водители. В хозяйствах победнее довольствовались начальником и парой - тройкой егерей. Водительские обязанности исполнялись этими же людьми. Оборудованы хозяйства тоже были по-разному. В некоторые выезды мы брали с собой топоры и лопаты - даже этого в хозяйствах в нужном количестве не было. Между тем, территории хозяйств были обширными, и работы было много. Справиться с ней штатные работники не могли. И тогда был придуман гениальный выход. Догадываетесь, какой?
 
Совершенно верно. Все работы, связанные с уборкой территории, заготовкой кормов, учетом животных и пр., и пр., и пр., выполнялись рядовыми охотниками, вроде меня и моих сослуживцев, под присмотром егерей. И чем больше трудился коллектив на общее благо, тем больше ему разрешалось отстрелять трофеев. Конечно, мелочь, вроде утки, в счет не шла. Кабаны, медведи, олени - другое дело.
 
Высокие чины в биотехнических мероприятиях не участвовали. Согласитесь, трудно представить себе Генсека, зарабатывающего себе право отстрелять кабана. Для него и ему подобным действовал лозунг "Все вокруг народное - все вокруг мое". От высшего звена не отставали начальники поменьше. За все время службы я ни разу не видел в числе работающих генерала, а в числе охотящихся - сколько угодно.
 
Для коллектива военных охотников из бюджета части выделялись небольшие средства на организацию выездов, поэтому ездили мы на работы и на охоту на служебных автобусах. Подготовка к выезду требовала предварительной организации, поэтому Коля Сущенко за несколько дней до мероприятия давал каждому персональную разнарядку, что брать с собой.
 
Однажды мне было поручено привезти большую бутылку водки (0.75 литра). Жена, собирая меня, положила мне в пакет бутыль с компотом и еду, и я отправился в Военторг. Времени было в обрез, и я волновался: в магазине, как всегда, стояла длинная очередь. Купив заветную емкость, я вышел на крыльцо магазина, и тут с ужасом услышал звон бьющегося стекла. Несколько секунд я стоял без движения, потом посмотрел вниз и - какое счастье! - увидел, что выпала и разбилась бутыль с компотом. А вы говорите, шекспировские страсти! У русского народа рыбалка, охота и выпивка неразделимы. По этому поводу существует множество шуток и анекдотов типа: "Рыбак - это пьяница в резиновых сапогах". Что тут скажешь? В этих шутках много правды. Наши выезды тоже сопровождались выпивкой за дружеским столом. Главное было - соблюсти меру Увы, это удавалось не всем.
 
Сейчас я уже не вспомню имя приятного во всех отношениях подполковника, который не скрывал, что мечтает о двух вещах: увольнении из армии и должности начальника охотхозяйства. И, представьте себе, его мечты сбылись! Он занял вожделенную должность, но оставался на ней недолго. Однажды зимой он выпил за дружеским столом и вышел на свежий воздух подышать. Но выпито было слишком много, он не смог вернуться в тепло и погиб в нескольких шагах от дома.
 
Но в целом выезды на природу были восхитительны. После нескольких недель сидения за рабочими столами оказаться в лесу и заняться простым физическим трудом на воздухе - настоящее удовольствие! Поэтому недостатка в желающих поехать никогда не было. Только однажды за все время я собирался на охоту на медведя (!), но остался дома. Внезапно сильно заболела голова. Резко поднялось давление, но я тогда еще не знал, что это такое.
 
Раза два - три в год мы выезжали в охотхозяйство "Барсуки" на границе Московской и Калужской областей. Я опишу свой первый выезд, поскольку первое впечатление обычно самое острое.
 
Перед выездом Коля Сущенко предупредил каждого, что на этот раз мы должны иметь при себе удостоверения личности. Обычно это не требовалось. Вообще, в СССР человек обычно не носил с собой документов. Мы снарядились, как обычно, и отправились в долгий путь. Достигнув МКАД, поехали в объезд Москвы; повернули на Киевское шоссе и двинулись на юг.
 
Хозяйство "Барсуки" располагалось на границе Московской и Калужской областей и считалось элитным. В нем занимались охотой и отдыхом от государственных забот наши лидеры и их иностранные гости. Густой лесной массив площадью, по моим оценкам, порядка сорока квадратных километров был отделен от окружающего прекрасными асфальтированными дорогами.
 
Первое, что поразило меня, было сюрреалистическое зрелище военных патрулей на мотоциклах, которые непрерывным потоком обтекали территорию хозяйства. Позже мне сказали, что поток этот двигался круглосуточно и был организован так, что каждый мотоциклист видел спину предыдущего. Так что местная бабка, которую запретный лесной массив привлекал изобилием грибов и ягод, мгновенно отлавливалась и отправлялась восвояси после установления личности, проверки прописки и строгого внушения.
 
Наш автобус съехал с основной дороги на узенькое ответвление и остановился возле шлагбаума. Коля Сущенко вручил список сидящих в автобусе вошедшему вооруженному контролеру, и мы были проверены. Каждый предъявил удостоверение личности. Автобус проследовал далее до деревянного здания, напоминающего большой заброшенный сарай. Здесь нам предстояло провести ночь, а с утра заняться работами. Местный егерь предупредил нас, чтобы мы ночью "не очень шумели" и удалился. Мы выгрузили наш нехитрый скарб и стали устраиваться на ночлег.
 
Рано утром, умывшись в ручейке и позавтракав, мы направились на работу. Мы прошли по лесной дорожке около километра и увидели высокий деревянный забор, который непрерывным кольцом окружал святая святых - собственно охотничьи угодья для элиты. Нас опять пропустили через контрольный пункт с проверкой документов, и мы оказались на закрытой для посторонних территории. По асфальтированной дорожке мы прошли метров двести и увидели справа современное девятиэтажное здание. Это оказалась гостиница для гостей. Под окнами здания располагался облицованный камнем прудик, в котором плескалась рыба. Как оказалось, это были бестеры - гибрид белуги и стерляди. Высокие госта при желании могли ловить их на удочку, забрасывая крючок прямо из окна.
 
Егери позже рассказывали нам, что у многих их приезжих до рыбалки и охоты дело не доходит. Они выезжают на природу, чтобы сидеть в своем гостиничном номере и непрерывно пить. Это и был их отдых от многотрудных государственных и партийных занятий.
 
И опять, мы похохотали над незадачливыми "охотниками", но основное прошло мимо нашего сознания. Мы не поняли, что это беспробудное пьянство было знаком отчаяния. Страна при Л.И. Брежневе приближалась к краху, а путей выхода из тупика престарелое руководство найти не могло. Грядущее крушение Союза прозревали некоторые из руководителей, например, Э.А. Шеварнадзе, но - нет пророка в своем Отечестве.
 
Да и не до серьезных размышлений было нам. Нас окружала роскошная нетронутая природа. Вплотную к гостинице подходил лес, вдоль опушки неспешно двигалась телега, полная корма для диких животных, за телегой в некотором отдалении двигалось стадо кабанов во главе с огромной маткой Машкой. Редкий случай - женская особь во главе стада. "Вот так они за телегой и ходят, - пояснил егерь, - до кормушки дойдут, подождут, пока разгрузят корм, вкусненькое подъедят - и дальше, к следующей кормушке."
 
К одной из кормушек направились и мы. Наша задача в этот день заключалась в том, чтобы убрать территорию и нарубить веников. Веники шли на корм оленям в зимнее время. Юмор заключался в том, что независимо от количества выполненных работ наш коллектив на охоту в Барсуках не допускался. Не по Сеньке шапка. Эти выезды были нашей долей участия в обслуживании вождей.
 
Всякая благотворительность имеет свою оборотную сторону. Моя жена первой в кливлендской русской общине произнесла ставшее летучим выражение: "Бесплатным бывает только сыр в мышеловке". Живое подтверждение этому я увидел задолго до нашей эмиграции в Барсуках. Кормушки не были только пунктами кормления. Они были также и местами, где размещались охотничьи кабины.
 
Впрочем, кабинами их можно было назвать только условно. Это были капитальные сооружения, вознесенные на наклонных бетонных стрелах метров на пять выше уровня земли. Поднявшись по лестнице, вы попадали в обширную комнату площадью метров сорок квадратных с глухой задней стеной и стеклянным витражным окном вдоль передней стены, обращенной к кормушке. У задней стены стоял довольно просторный стол с двумя креслами. Ближе к стене на столе стояли два телефона: местный и кремлевка. У раздвижных передних окон стояла мебель попроще - два деревянных стула и табуретка.
 
Процедура охоты, как ее описывали егери, состояла в следующем. Высокие гости, точнее, высокий гость и одно приглашенное лицо, устраивались в креслах, выпивали, закусывали и вели неспешную беседу. Егерь устраивался у открытого переднего окна на табуретке. Когда дичь прибывала для кормления, высокие гости по приглашению егеря пересаживались на стулья, включались прожектора, и начиналась беглая стрельба. "Охотникам" помогали егери-профессионалы, которые оставались у основания кабины внизу и вели выборочный отстрел. При этом они по общему соглашению никогда не целились в Машку. По окончании стрельбы высокие гости спускались вниз, подсчитывали трофеи и принимали поздравления с удачной охотой. А вы говорите, ряженые!
 
Часам к трем, выполнив задание, мы вернулись к нашему временному пристанищу и принялись за обед и дружеские возлияния. Так прошел мой первый выезд в Барсуки.
 
Разведав обстановку, на следующий раз я уже взял с собой удочки. Дело в том, что вне запретной зоны, за пределами забора было расположено прудовое хозяйство по выращиванию зеркального карпа. В верхнем из прудов, в месте кормления, мы и удили молодых карпов вдвоем с Юрой Чесноковым, который воспользовался одной из моих удочек. Егерь, доставивший нас к месту рыбалки, строго предупредил, что мы не должны обнаруживать себя, поэтому мы ловили рыбу, чутко прислушиваясь к каждому звуку Услышав треск мотоцикла, мы укрылись в лесу К счастью, это оказался уже знакомый нам егерь. Он со смехом извлек нас из нашего убежища и отвез обратно в наш лагерь.
 
Улов был неплохой. Его как раз хватило, чтобы сварить уху на всех, а было нас человек двадцать пять. Но самая крупная из рыбок была весом граммов двести. Мы с Юрой были героями дня - кормильцы! Забавно, что ловили мы на совсем неподходящую к случаю снасть - поплавок, а наживкой были тощие черви, которых мы наковыряли из земли тут же. Теперь, когда я усовершенствовал свои рыболовные навыки, я вытаскиваю на донку с насадкой из кукурузы карпов весом в восемь-десять фунтов. Если бы молодость знала, если бы старость могла!
 
Собственно охота занимала в наших занятиях одно из последних мест. Выезды были редкими, загонщики редко выводили на стрелков стоящую дичь. Да и наши охотники зачастую просто не видели зверя и пропускали его через линию огня. Чтобы увидеть животное в дикой природе, надо иметь натренированный глаз. А вот животные всегда первыми замечают человека и, зная по опыту, что от такой встречи ждать хорошего не приходится, уходят от контакта. Поэтому подмосковный лес всегда казался неопытному наблюдателю пустым.
 
Даже сейчас, через тридцать лет после описываемых событий, писать эту главу было приятно. Представьте себе, сколько радости приносили нам эти невинные хобби в реальной жизни!
 
 
ГЛАВА 12. ГОД БОЛЬШИХ НОВОСТЕЙ
 
Для меня 1980 год был насыщен событиями. Но не будем нарушать принятый порядок и начнем снова с событий в мире.
Ввод советских войск в Афганистан вызвал бурю протестов во всем мире. Восьмого января Президент США Джимми Картер назвал это событие самой большой угрозой миру после окончания Второй мировой войны. Резко обострились советско-американские отношения. Нужно заметить, что когда настала очередь США вводить войска все в тот же Афганистан, речь об угрозе миру уже не шла. Теперь говорили о защите демократии.
 
В феврале правительство США обратилось в Международный олимпийский комитет с требованием отменить или перенести Московскую олимпиаду в другую страну. МОК это требование отклоняет. Разворачивается кампания за бойкот этого события. В результате Олимпиаду бойкотируют 45 стран. Население СССР относится к этому с иронией. Все прекрасно понимают, что бойкот вызван политическими соображениями. Увы, прекрасные времена всеобщего перемирия на время Олимпиады ушли в безвозвратное прошлое.
 
В начале года советские власти отправляют академика Андрея Сахарова в ссылку в закрытый для иностранцев город Горький. Тем самым он лишен возможности контактировать с иностранными журналистами, его интервью вызывали особое раздражение Кремля. Надо заметить, что эта ссылка не вызвала в народе особой реакции. Многие считали, что академик просто с жиру бесится. Да и влияния группа Сахарова внутри страны никакого не имела. Позже мечта академика сбылась: Россия начала строить демократию. При этом диссиденты оказались никому не нужны. Отрицать стало нечего, а положительной программы у диссидентов не обнаружилось. Бывает…
 
[…]
 
Первого мая на трибунах Красной площади в Москве отсутствуют приглашенные на парад представители пятнадцати стран. Так они еще раз выражают протест в связи с войной в Афганистане. Чего мы не знали тогда, у наших лидеров не было плана действий в новых для них условиях полного преобладания Ислама над светскими учреждениями. План был создан быстро: брежневское Политбюро использовало ввод войск для ускоренного построения основ социализма в Афганистане. Это наталкивается на глухую стену взаимного непонимания. Так, проводимая правительством Бабрака Кармаля земельная реформа предусматривает конфискацию крупных земельных владений и бесплатную раздачу земли крестьянам - по советскому образцу. Реформа с треском проваливается, так как крестьяне от этого дара отказываются. Брать чужое - идти против Аллаха.
 
Конечно, эта и подобные неутешительные новости до всеобщего сведения в СССР не доводятся. Но, судя по скудным сообщениям о ходе военной операции, становится ясно, что события принимают затяжной характер, а поток "Груза-200" быстро вносит свои коррективы в сознание даже сторонников этой акции. Советская армия оказалось неподготовленной для ведения военных действий и еще по одной причине. Военные училища практически не принимали на учебу граждан среднеазиатских титульных национальностей. Мало кто из них хотел связывать всю жизнь с военной службой. Да и те, кто хотел, часто оказывались плохо подготовленными. Редкостью были и курсанты с Кавказа. Поэтому в составе афганского контингента не оказалось офицеров, говорящих на пушту, таджикском, туркменском, узбекском языках, кроме немногочисленных переводчиков.
 
Американская армия оказалась в сходном положении в Ираке, но это хотя бы объяснить можно. В составе населения США не так уж много арабов. Положение стали немедленно исправлять, набрав в Ташкентское военное училище местную молодежь, но до первого выпуска надо было ждать три года. Улита едет, когда-то будет. А пока русские не понимали афганцев, а афганцы - шурави,
 
В июне радары НОРАД принимают стаю канадских серых гусей за советские баллистические ракеты. В Вооруженных силах США объявлена тревога. К счастью, обошлось без ядерного удара.
 
Первое июля можно считать переломным для Польши. В промышленных районах начинаются массовые беспорядки, вызванные повышением цен на мясо. Это начало процесса, приведшего к крушению коммунистического режима. Уже через полтора месяца забастовщики захватывают судостроительный завод имени Ленина в Гданьске.
 
Растерянные замполиты пытаются замолчать происходящее: указаний свыше нет, а проявив самостоятельность можно и в отставку угодить. Зато с нескрываемым ликованием нам сообщают о столкновениях полиции с демонстрантами в пригородах Кейптауна.
 
Выдвигает свою кандидатуру на пост Президента США Рональд Рейган. Это был Президент, которого советские лидеры недооценили. Даже после успешных для него выборов наши идеологи пренебрежительно отзывались о нем, как о бывшем актере. А какой из актера может быть политик? Оказалось, что может быть вполне достойный.
 
19 июля в Москве открылись Олимпийские игры. По стечению обстоятельств моя семья в полном составе присоединилась к бойкоту. Об этом я напишу чуть ниже.
 
Двадцатого августа после семилетнего перерыва возобновилось глушение западных радиостанций. Это была попытка скрыть от народа события в Польше. Увы, те, кто хотел, умудрялись слушать "Голос Америки" и "Свободу".
 
Лех Валенса - новое имя. Именно он подписал от имени бастующих соглашение с правительством о создании независимых профсоюзов и освобождении политических заключенных. Это кажется невероятным. В стране социалистического лагеря рабочий класс выходит из под контроля коммунистической (объединенной рабочей) партии! В сентябре обвиняемого во всех смертных грехах Эдварда Герека снимают с должности первого секретаря ПОРП. Его преемник - Станислав Каня, не оставил заметных следов на скрижалях истории.
 
Десятого октября катастрофическое землетрясение в Алжире уносит жизни двадцати тысяч человек. Советские органы массовой информации отмечают это как факт, не более того.
 
Л.И. Брежнев меняет премьера. Уходит со сцены признанный специалист А.Н. Косыгин. Его меняет Николай Александрович Тихонов, бывший до этого первым заместителем Косыгина. По общему мнению, карьере своей Тихонов был обязан личному знакомству с Л.И. Брежневым. В отличие от своего предшественника, он не имел собственной экономической программы и вряд ли был способен руководить экономикой такого масштаба. К тому же, он занял свой пост в возрасте 75 лет.
 
Обвальную победу одерживает на выборах в США Республиканская партия. Новый Президент Рональд Рейган - ярый антисоветчик, но, как я уже писал, советское руководство не принимает его всерьез.
 
В Польше начинает функционировать независимый профсоюз "Солидарность".
 
На фоне всех этих бурных событий выполнялась космическая программа 1980 года. Она была уже привычно напряженной. Советский Союз запустил 90 носителей с одной аварией, Соединенные Штаты произвели 15 пусков с двумя аварийными в том числе. Но повода радоваться высокой надежности советских ракет не было. Восемнадцатого марта на старте в Плесецке взорвалась хорошо отработанная ракета-носитель 8А92. Погибло 48 человек. Это была вторая по тяжести катастрофа в истории советской ракетно-космической техники.
 
Трагическое и смешное ходят рядом. США запускало спутники связи военно-морского флота FLTSATCOM, а бразильские радиопираты использовали их для своих переговоров. К сожалению, такие факты становятся известны гораздо позже.
 
[…]
 
Наше управление приняло посильное участие в программе года. Специалисты 72 отдела поехали в составе комиссии ГУКОС в Плесецк. После возвращения, делясь впечатлениями, они признались, что многие из жертв были напрасными: на старте в непосредственной близости к ракете находились люди без особой необходимости.
 
На этом бурном фоне события моей жизни выглядят будничными и незаметными. Я продолжал трудиться в качестве ЗНО-74 со всеми вытекающими из этого факта последствиями.
 
Мои записи показывают, что в марте мы были "озадачены" составлением списков личного состава с указанием должностных окладов. Мы получили новое "Положение о финансировании НИР и ОКР". Речь шла все о том же: как выполнить и перевыполнить планы и получить результаты, не тратя на это денег. Мы впервые получили указание не проводить никаких внеплановых работ. Для института Академии Наук такое требование было бы уместным. Для нас, получающих каждый день указание сверху сделать что-то в интересах ГУКОС, это было нереально. Поэтому часть средств была отведена на так называемые оперативные работы. Но теперь каждая такая работа должна была быть оформлена в виде "тирешной" или "дробной" темы и включена в план работ. Новая головная боль для заместителей начальников отделов. Зато приличие было соблюдено. Все работы теперь были плановыми и требовали заключения о реализации от Заказчика. Это был документ, который обычно писали сами исполнители работы в рабочих тетрадях офицеров ГУКОС, а затем читали собственное сочинение уже как официальный документ, подтверждающий, что деньги потрачены не зря.
 
Теперь мы должны были определять сметную стоимость каждой темы НИР. Туда включались затраты по заработной плате, командировкам, стоимость расходных материалов и (в редких случаях) - расходы на приобретение оборудования и экспериментальные работы. Последнее случалось нечасто, так как подавляющая часть наших НИР была плодом чистого разума научных сотрудников. Мы шутили между собой по этому поводу, что обоснование наших предложений выполняется по формуле 2П4С (пол - потолок - четыре стены). То есть, при определении, допустим, затрат на какое-то мероприятие, МНС обводит глазами свою рабочую комнату и ... вписывает в отчет любую пришедшую ему в голову сумму.
 
В 1980 году нам разрешали тратить на командировки не более двухсот пятидесяти рублей на отдел в год. Много это или мало? Суточные и квартирные - примерно пять рублей в день на человека. Плюс дорога. В общем, отдел мог послать в командировку продолжительностью одна неделя четыре-пять человек. Но в реальной жизни этих денег вполне хватало. В командировки наши офицеры ездили неохотно.
 
Считали мы и расходы по применению ЭВМ (машинное время). Но, насколько я помню, в 74-м отделе на вычислительных машинах не работал никто. А сотрудникам других отделов машинное время доставалось нечасто. Наш вычислительный центр был загружен баллистическими расчетами. Для остальных шести управлений выделялась одна машина БЭСМ-6 и то в ночное время.
 
Конечно, начиная год, мы не могли обойтись без составления массы планов, в том числе плана командировок и плана отпусков офицерского состава. Юра Сафронов запланировал себе отпуск на июнь; я мог выбирать любое другое время. Подумав, я выбрал июль-август. В этом было преимущество моего "высокого" служебного положения: мой выбор времени отпуска ограничивался выбором начальника отдела. Начальников лабораторий мы планировали в отпуск на время, когда лаборатория не имела серьезных выходных материалов. Остальные категории распределялись по месяцам равномерно; исключения делались для тех, кто тем или иным путем достал путевки в санаторий.
 
Для меня и моей семьи текущий год был особым. Впервые мы планировали поехать куда-нибудь всей семьей на своей машине. До этого уезжали обычно мы с сыном, Вера оставалась дома. Мы с Игорем побывали несколько раз на Кавказе, в Сухумском санатории и в туристических походах с базы "Красная Поляна". Позже сын ходил в походы уже самостоятельно. Тут он впервые понял, какие преимущества дает ему умение играть на гитаре, хотя в процессе учебы он резко возражал, заявляя, что гитара ему не нужна, что это мучение, и т.д.
 
Куда именно мы поедем, я еще не знал. Мы прикидывали варианты, пока Коля Сущенко не предложил мне достать путевку в охотхозяйство в Латвии. Там все было новым для нас, мы никогда не были в Прибалтике; мы подумали и согласились. Процедура получения путевки была двухступенчатой. Сначала надо было добиться, чтобы из Центрального правления Военно-охотничьего общества позвонили в Ригу и согласовали время моего визита. Саму путевку я должен был забрать в штабе военного округа в Риге. Дата начала моего отдыха на базе была согласована на двадцатое июля.
 
Будущий доктор наук Виктор Иванович Кривоцюк, служивший в отделе МНСом, как-то в шутку (или со скрытым вызовом, не знаю точно) предложил мне помощь в опубликовании моих работ, если таковые у меня есть. Сам он к тому времени вошел в доверие к Главному редактору журнала "Измерительная техника" и печатался в этом вполне приличном органе союзного значения.
 
Жена моя, у которой мой научный авторитет был высок, тоже все время высказывала желание, чтобы я работал над докторской. Сам я понимал, что в империи Мельникова моя защита вряд ли возможна. Но если есть возможность опубликоваться, почему бы нет? И я написал первую статью, развивая одно из положений своей кандидатской диссертации. Чтобы не вдаваться в математические тонкости, что в мемуарах неуместно, я прибегаю к сравнению.
 
Идея была простой. Если в семье есть запас посуды, можно не мыть грязные тарелки всю неделю, пока раковина не наполнится. Затем, собравшись с силами, надо ее всю помыть, на что уходит некоторое время. Или можно выполнять эту процедуру каждый день. Тогда времени уходит в пересчете на неделю, грубо говоря, столько же, но делать это легче. Если мыть грязную посуду после каждого приема пищи, времени снова будет потрачено столько же, но работа становится почти незаметной. Еще преимущества? Пожалуйста. Если к вам неожиданно пришли гости, неудобно приглашать их в кухню, где накопилась грязь, и вы в спешке ликвидируете беспорядок, пока кто-то из семьи развлекает гостей в гостиной. Если же мыть и убирать каждый раз после появления грязной тарелки, все готово к приему гостей в любой момент.
 
Переходя на технику и предполагая, что техническое обслуживание действительно восстанавливает работоспособность изделий, - как лучше проводить профилактику, чтобы среднее число исправных изделий было максимальным? Оказывается, надо поступать так же, как в случае с грязной посудой - "мыть" по одному изделию, распределяя работы по возможности равномерно во времени. И тогда - о чудо! - можно добиться того, что у вас никогда не будет больше одного необслуженного изделия. Что и требуется при несении боевого дежурства. И технических средств, с помощью которых проводится профилактика, требуется меньше.
 
Не все специалисты были со мной согласны. Мой первый оппонент Михаил Иванович Емелин в своей книге писал, что нужно одновременно обслуживать все ракеты, и тогда боеготовность Ракетных войск будет максимальной. Да, в момент окончания обслуживания. Такая стратегия хороша, если сразу после профилактики мы начинаем ракетно-ядерную войну. Об этом профессор благоразумно умолчал.
 
Спасибо Кривоцюку, я познакомился с молодой симпатичной женщиной - Главным редактором и, переделав статью по ее указаниям на мирный лад (заменив ракеты на измерительные приборы), успешно ее опубликовал. А всего за два года было напечатано четыре статьи. Это был хороший теоретический задел, к тому же выполнялось требование ВАК, согласно которому результаты докторской должны быть опубликованы во всесоюзных изданиях. Если я так и не написал диссертации, то это всецело моя вина. Многие защищались, имея в запасе гораздо меньше идей. Мне не хватило настырности и пробивной способности. Вот упоминаемый в Интернете как один из создателей Первого искусственного спутника Олег Викторович Гурко, с которым мы были знакомы семьями, нашел в себе силы и написал докторскую, работая в туалете, когда семья его ютилась в двухкомнатной "хрущевке".
 
Журнал "Измерительная техника" переводился на английский язык и переиздавался в США. Тут-то и выяснилось вдруг, что авторам статей платят гонорары дважды - в СССР в рублях и в США в долларах. Но иностранная валюта в Союзе официального хождения не имела. Поэтому заботливое правительство придумало выход. Полученные доллары обменивались на так называемые сертификаты - бумажки с полосами разного цвета, на которых была указана сумма в рублях. Не думаю, что гонорар автора составлял сумму, которую нам платили, но это на совести советской финансовой системы. На сертификаты можно было приобретать товары в Торгсине - валютном магазине. Только назывались такие магазины теперь иначе. Выбор товаров в них был, конечно, существенно богаче, чем в обычных торговых предприятиях. Так и вышло, что я получал несколько раз в редакции вожделенные сертификаты и что-то покупал для семьи, уже не помню, что именно.
 
В этой главе я не буду детально описывать все, чем мы занимались в течение года. Год этот был похож на все предыдущие обилием совещаний, комиссий, проверок, партийно-политических мероприятий и прочей шумихи.
 
Время шло, а вопрос с квартирой никак не решался. И вот, перед сдачей очередного многоквартирного дома я в очередной раз отправился на личный прием к Командиру. И тут я получил полный афронт. Если на предыдущих приемах ГП ласково обещал дать квартиру ... в следующем доме, то теперь он отказал мне наотрез, не объясняя причин. Когда я сказал, что обращусь с этим вопросом в более высокие инстанции, он равнодушно согласился. Он был слишком уверен в себе. Я же, будучи законопослушным офицером, не понимал, как можно не выполнять распоряжения начальства.
 
Так встала передо мной задача попасть на прием к генерал-полковнику А.А. Максимову. Он в 1979 году стал начальником ГУКОС. Мы знали друг друга лично со времен, когда он еще не был генералом, и я не сомневался в успехе. Но сначала я пошел к Владимиру Яковлевичу Хильченко, который тогда служил в ГУКОСе, по-моему, в должности замначальника отдела. Он прочитал мой рапорт, и я переписал его по советам Хильченко.
 
Записавшись на прием у адъютанта, я стал ждать заветного дня. Как я понимаю теперь, Володя Хильченко освежил память генерала и просил мне помочь. День приема подошел быстро, и я отправился на станцию "Калужская" в хорошо известное мне здание. Там меня попросил подождать адъютант генерала. Ждать пришлось долго, около трех часов. Наконец, меня пригласили в маленькую комнату, где я увидел после долгого перерыва Александра Александровича Максимова.
 
"А я думаю, кто такой Ануфриенко? - весело начал Максимов, протягивая руку для пожатия. - А это старый знакомый. Здравствуй, Евгений Александрович!" "Здравия желаю, товарищ генерал-полковник, - ответил я по уставу, - рад Вас видеть." Вопрос решился быстро. А.А. Максимов предложил формулировку своей резолюции. Я поморщился. "Что, не нравится? А как бы ты хотел?" "Товарищ генерал, - ответил я, - я в очереди стою с 1970 года. Если Вы напишете так, как сказали, я еще столько же буду ждать." Максимов задумался и начертал на моем рапорте: "Предоставить трехкомнатную квартиру вне всякой очереди."
 
Утром следующего дня я снова отправился к ГП. И он уговорил меня, чтобы я подождал ... до следующего дома. Впрочем, я уверен, что если бы я возражал и добивался, квартиры все равно бы не дали. Когда я однажды рассказал о своем ожидании подполковнику Теплову из штаба, тот только усмехнулся: "Подумаешь, начальник ГУКОС! У меня такая же резолюция Главкома, а я уже восемь лет жду!" Увы! Пока у власти был ГП, нам с Аликом Тепловым ничего не светило.
 
Конечно, ГП не был бы ГП, если бы не разыграл спектакль по поводу получения приказа от Максимова. Его секретарша рассказывала мне, что он широко раскрыл двери кабинета и громко обсуждал по телефону квартирные дела, то и дело упоминая мою фамилию. Дескать, вот, попробуй тут дать кому-то квартиру, если сверху давят. Это, конечно, предназначалось не только для моих ушей.
 
Алик Теплов отвечал в штабе за физическую подготовку. Главными событиями года для него были лыжные и легкоатлетические кроссы. Бежали все, кроме больных. Речь не шла о высоких спортивных результатах - откуда им взяться -или рекордах. Это была еще одна запланированная тягота военной службы. В описываемом году кросс пришелся на 24 апреля.
 
Просматривая свои записи, нахожу очередной курьез. Замполит ставит задачу выпустить стенгазеты к десятому апреля - в честь годовщины рождения Ленина - и ... к Первому Мая. Какие могут произойти события в отделе из пятнадцати человек за две-три недели, что надо снова оформлять газету? Но разума в нашей ППР (партийно-политическая работа, или посидели, по…дели, разошлись) становилось все меньше, а мероприятий - все больше.
 
Ранним весенним утром я зашел к Володе Булееву, вывел СВОЙ ЗАЗ на улицу и повел его домой. Повернув за угол, я попал на оживленную дорогу, и тут от обилия машин у меня буквально закружилась голова. Я остановился и несколько секунд приходил в себя. Затем, как ни в чем не бывало, я поехал дальше. Я вожу машину тридцать лет, но тот первый день своего водительского стажа помню в мелких деталях. Так или иначе, к июлю опыта у меня было маловато. И все же мы решились и поехали в Ригу всей семьей на машине.
 
Все усложнялось тем, что ГАИ Москвы и Московской области было в эти дни в страшном возбуждении. Предстояло открытие Олимпиады, и милиция делала все, чтобы ограничить доступ в столицу автолюбителей. Задерживали и лишали права вождения за любое незначительное нарушение правил. Володя Захаров потом хвастался, как он в эти боевые дни вывозил в Москву на своих "Жигулях-2103" начальника политотдела Института генерал-майора И.А. Панкратова. На въезде его остановили, но, увидев подполковника за рулем и генерала на пассажирском сидении, разрешили проехать. В те дни Захаров гордился таким пассажиром, хотя и не очень распространялся по этому поводу.
 
Вся вторая декада июля была сплошными тренировками милиции по обеспечению безопасности Олимпиады. Мы думали, что нас это не касается - ведь мы уезжали, но ошиблись. Вечером шестнадцатого июля мы узнали из последних известий, что на следующий день будет закрыта для движения МКАД, а она была частью маршрута. Я плюнул от досады и решил ехать по бетонке - наружной кольцевой дороге, которой никогда не пользовался. Задача была простой: доехать до Волоколамского шоссе и повернуть направо, а там катить на запад до посинения.
 
Утром в четверг мы уселись в машину и отправились. В целом все прошло спокойно, только на одном участке дорога была покрыта слоем жидкой грязи. Меня закрутило, и ЗАЗ сделал три полных оборота, но - фрайерская удача - остался на дороге. Мы постояли с минуту, чтобы успокоиться, а затем отправились дальше. Достигнув Волоколамки, мы перевели дух. Теперь, если верить карте, надо было одолеть тысячу километров (восемнадцать часов езды). Если ехать без остановок, мы прибудем в столицу Латвии в шесть утра пятницы. Штаб округа, как и все нормальные учреждения, не работал в субботу и воскресение. Так или иначе, надо было приехать и получить путевку не позднее трех пополудни.
 
Это был хороший урок выносливости. Я гнал машину с максимально разрешенной скоростью, делая остановки только по крайней необходимости. Наконец, мы остановились на ночлег. Спали прямо в машине часа четыре. Время поджимало, и мы продолжили путь. Тут выяснилось, что последние тридцать два километра Рижского шоссе поставлены на ремонт. С трудом найдя объездную дорогу, мы поехали лесом и без приключений вернулись на магистраль.
 
Бывалые водители говорили мне, что в Латвии дороги прекрасные. Мы проехали границу и с удивлением посмотрели вокруг. Если эта тропка - прекрасная дорога, то я - король Саудовской Аравии. Бездорожье продолжалось километров десять и сменилось действительно ухоженным асфальтом. Мы недоумевали, пока мне не пришло в голову объяснение. "Это они до войны боялись нападения России, - сказал я Вере, - и надеялись, что этих десяти километров бездорожья будет достаточно, чтобы задержать Красную Армию до подхода помощи с Запада." Прошло четыре десятилетия, и Запад не помог, а бездорожье осталось.
 
Мы въехали в Ригу по улице Маскавас, т.е., по Московской дороге. В запредельной усталости я оставил семью в машине, пешком дошел до места назначения, получил путевку и доехал до стоянки на набережной Даугавы. Тут я предложил жене и сыну воспользоваться городским транспортом, а сам скрючился на заднем сидении и заснул. Когда жена и сын вернулись с покупками, я чувствовал себя гораздо свежее, и мы отправились в Энгуре. Эта рыбацкая деревня в восьмидесяти километрах от Риги была ориентиром. Рядом с ней на берегу озера Энгуре находилось отделение охотхозяйства, куда мы должны были явиться.
 
На последнем коротком отрезке пути не обошлось без приключений. Проехав километров двадцать, мы остановились на стоянке. Тут же появился легковой автомобиль, и мужчина лет сорока пяти стал крутиться возле нас. Крутился он не просто так. Он оказался офицером КГБ, который отвечал за безопасность проезда по шоссе именно в этот день. Ведь именно в пятницу восемнадцатого июля по этому шоссе в Юрмалу должен был проследовать член Политбюро ЦК КПСС В.В. Гришин. В связи с этим был запрещен транзитный проезд через Юрмалу. Я сам показал свои документы, и сотрудник КГБ дал совет, как преодолеть милицейские запреты. Уже за Юрмалой я вдруг увидел, что дорогу преграждает стена грязно-белого цвета высотой метра два с половиной. Я остановился. Выяснилось, что это прицеп, а тягач "ушел" с высокого откоса вниз. Виновником аварии оказался подросток на велосипеде, внезапно выехавший на шоссе. Гаишник оживленно беседовал с испуганным мальчишкой, а мы осторожно объехали неожиданное препятствие по обочине и продолжили свой путь.
 
В охотхозяйство мы прибыли уже к ночи, или мне так казалось. Мне невыносимо хотелось спать. Еле найдя в себе силы выпить с дежурным егерем по стакану водки и поужинать, я свалился в кровать и проспал до полудня субботы.
 
Преимущества социалистической системы хозяйства существенны и многообразны. Возьмем ценообразование. Если верить официальному обменному курсу (шесть рублей за доллар), то килограмм кофе продавался за 75 центов, а треска мороженая - по 7 центов за килограмм. То же относилось и к сфере услуг. В нашем случае путевка на пятнадцать дней втроем стоила 45 рублей, т.е., по одному рублю с человека в день. За эту смехотворную сумму мы получили в домике на самом берегу озера Энгуре комнату с кухней и лодку, которая круглые сутки находилась в нашем распоряжении. И все это обошлось в ... 8 долларов? Да, потому что цены назначались все по тому же уже упомянутому принципу 2П4С. Но нас такая цена вполне устраивала.
 
Место, где располагалось хозяйство, было окружено густым сосновым лесом. Из глубины леса по обычной водопроводной трубе была подведена родниковая вода, которая выливалась в колодец, сооруженный из стандартного железобетонного кольца, отрезка трубы диаметром в один метр. Командовал этим филиалом старшина сверхсрочной службы Павел Хамышак - личность примечательная.
 
Прибыв на службу с Украины, он женился на местной девушке и жил с ней в доме тестя в близлежащей деревне. Тесть этот оказался бывшим владельцем озера Энгуре (24 квадратных километра водной поверхности). Паша был мужиком хозяйственным и пришелся ко двору в Латвии, где ценят работящих людей. На участке у тестя Павел с женой выращивали саженцы шиповника, которые охотно скупала какая-то рижская организация. Ведь к этим саженцам потом прививали культурные сорта розы. Только на этом семья делала около восьми тысяч рублей в год, т.е., больше моей официальной зарплаты. Под предлогом удобства обслуживания Павел за счет Министерства Обороны построил рядом с домом просторную хорошо оборудованную грибоварню и соорудил из сборного железобетона погреб площадью с мою двухкомнатную квартиру. Только погреб этот был выше уровня земли - заглубляться мешали высокие грунтовые воды. Словом, Павел Хамышак катался, как сыр в масле. Интересно было бы узнать, вернули ли озеро потомкам прежнего владельца в независимой Латвии.
 
До сих пор помню свое потрясение, когда мы с Верой посетили продовольственный магазин в рыбацком поселке все с тем же именем Энгуре. Я насчитал шесть сортов пива, более двадцати сортов вина и водки и с две дюжины видов мясных и колбасных изделий! Как ни странно, я не испытал подобного шока, когда увидел впервые американские супермаркеты. Это была все же Америка, а тут такое изобилие в рыбацкой деревне, когда в столице нашей Родины Москве…
 
История "добровольного" присоединения прибалтийских государств к СССР хорошо известна. Так сложилось, что я вживую видел только Латвию. Судя по немногочисленным встречам с местными жителями, они не испытывали сердечных дружественных чувств к Москве и русским. На мои вопросы, заданные по-русски, они порой отвечали на своем родном языке. Я не прибегал к уловке своего дяди Ивана Афанасьевича, который в таких случаях переходил на немецкий. Думаю, что моего тогдашнего английского было бы достаточно, чтобы растопить лед, но я предпочитал просто улыбаться в ответ на эти выходки.
 
Сейчас мало кто помнит, что все бюджетные расходы Прибалтики покрывались за счет союзного бюджета. Так что все заводы и фабрики, построенные после войны, оплачены Россией. Другое дело, что значительная часть расходов уходила на оборонку, включая содержание Балтийского флота. Не знаю, что выиграла Латвия, став независимой. Может быть, гордость быть государством со своим гимном и флагом. Искренне желаю всем гражданам Латвии успехов на их нелегком пути в Европу.
 
Проснувшись утром, мы обнаружили, что в хозяйство прибыли несколько офицеров-рыбаков. Они вышли в озеро и вернулись к обеду с уловом. Но брать пойманных щук с собой им не хотелось. Они предлагали мне эту рыбу, я согласился. Рыбу, естественно, запустили прямо в колодец, там она и ждала своей участи.
 
Наши выходы на открытую воду были не особенно удачными: рыба попадалась, но мелкая. К ловле щук на спининг я оказался не готов. Но главное, вокруг была дикая природа, и мы действительно отдыхали.
 
Две недели пролетели, как сон. На прощальный обед Вера приготовила жареные грибы. Сыроежки были гигантских размеров и очень вкусные в жареном виде. Один из гостей - латыш и родственник Паши Хамышака - громко нахваливал их. Может, хотел доставить удовольствие моей жене, а, может, действительно не пробовал такое блюдо раньше.
 
Обратный путь в Москву по уже знакомой дороге прошел легко, и мы оказались дома в начале августа. Отдохнувшие и окрепшие или усталые, но довольные, как вам больше понравится.
 
Но год отпуском не кончился. В сентябре нам напомнили, что предстоит кампания - "важнейшая политическое мероприятие" - по подписке на газеты. Причем, агитировать за подписку на такие издания как "Новый мир" или "Литературная газета" не надо было. Нужно было заставить офицеров подписаться на непопулярные, но идейно-выдержанные издания ЦК КПСС. Гражданское население неохотно покупало газеты и журналы этой категории. Отыгрывались на офицерах и членах Партии. Вся эта кампания отнимала много сил и времени и была тщательно спланирована политотделом. Нам оставалось выполнять их указания.
 
Всего предложенный план работы на сентябрь включал тринадцать пунктов. Тут впервые В.Д. Топорков доложил нам о сложной ситуации в Польше. Из его невнятного сообщения понять что-либо было трудно. Оставалось ждать обещанного письма ЦК.
 
Наконец, в октябре свершилось неизбежное. Ушел в отставку начальник 73-го отдела полковник (или капитан первого ранга) Дежников. Его место занял Олег Викторович Аполлонов, бывший до этого заместителем начальника отдела, защитивший на Совете докторскую диссертацию и ставший в глазах ГП достойным высокой должности. К этому времени Командованию было уже совершенно очевидно, что нас с Сафроновым нужно разлучить. Думаю, что Юра при любом удобном случае приносил В.С. Иревлину компромат на меня. Я ничего подобного не делал, я просто не обращал на него внимания. Мне предложили перевод на ту же должность в 73-й отдел, я с удовольствием согласился. Мое прежнее место занял долго ждавший этого Юра Григорьев. Он давно был достоин этого продвижения, и не моя вина, что ждать пришлось так долго. Он, как и я, относился к категории "безродных" и не мог рассчитывать на помощь извне.
 
Обязанности у меня оставались те же, но люди были другие. Предметом исследований 73-го отдела была эксплуатация средств командно-измерительного комплекса (КИК), или наземного автоматизированного комплекса управления (НАКУ). Последнее название, ставшее плодом долгих раздумий нашей научной элиты, применялось, кстати, только в стенах Института.
 
 
ГЛАВА 13. СТАРЫЕ ПРОБЛЕМЫ НА НОВОМ МЕСТЕ
 
В 1981 году в мире произошло множество интересных событий.
 
[…]
.
Девятого февраля премьер-министром Польши становится генерал Ярузельский. Он потребовался ПОРП, чтобы справиться с нарастающей волной гражданского неповиновения. Профсоюз "Солидарность" приобрел на Западе такую популярность, что Папа римский официально принял в Ватикане делегацию во главе с Валенсой.
 
[…]
 
Председатель КЕБ Ю.В. Андропов направляет с Политбюро ЦК КПСС записку о новой опасности. Среди русской интеллигенции обнаружено движение "русистов". Фактически речь шла о том, что часть интеллигенции проявляла недовольство сложившимся положением в организации государственного управления СССР. Все союзные республики, кроме России, имели атрибуты независимых государств. Только Россия не имела, к примеру, собственной столицы, Центрального Комитета КП России и т.д. И вообще, Россия представляла собой тот редкий в мировой истории случай, когда бывшая метрополия снабжала свои некогда колонии кадрами, сырьем, продовольствием и финансовыми ресурсами, часто в ущерб интересам собственного населения. Это и послужило питательной базой "русистов", которых Юрий Владимирович объявил более опасными, чем диссиденты. Доказательством того, что явление это было малозначительным, служит то, что я узнал об этом только теперь, покопавшись в Интернете. Если бы это движение действительно представляло опасность, наши замполиты не преминули бы нас просветить и направить.
 
В конце марта наши идеологи объявили польский профсоюз "Солидарность" контрреволюционной организацией. Большинство было с этим согласно. Во-первых, мы получали информацию, в основном, из официальных советских источников, а во-вторых, поляки всегда оставались в русском сознании бунтарями. Когда много позже русскоговорящий ведущий Фестиваля песни Булата Окуджавы повторил высказывание поэта о Польше как самом веселом бараке в социалистическом лагере, польская аудитория разразилась бурным смехом до перевода на польский. Но знание русского поляками не означало, что они принимают советские идеалы.
 
[…]
 
Польша в несколько этапов приходит к введению военного положения. Это сделал новый Первый секретарь ЦК ПОРП генерал Ярузельский.
 
[…]
 
Звездные войны в варианте, изобретенном и широко используемом командой президента Рейгана, были еще впереди, но Космос уже давно был ареной военно-технического противоборства.
 
1981 год был знаменателен для меня лично только одним. В конце года мне исполнялось сорок пять, и я получал формальное право уволиться из армии с пенсией. Формальное, потому что полной пенсии я не выслужил по закону - двадцать семь лет службы на офицерских должностях было недостаточно. Да и квартирный вопрос не был решен. Надо было тянуть дальше изрядно надоевшую служебную лямку
 
Итак, я переехал в новый кабинет и занялся все той же рутиной. Изменились только имена у начальника отдела и подчиненных и названия тем НИР. Мне предстояло теперь переключиться с вопросов стандартизации и унификации на проблемы эксплуатации средств командно-измерительного комплекса (КИК).
 
КИК, организационно оформленный в виде соединения Советской Армии, был огромным организмом. Он включал более двадцати командно-измерительных пунктов, разбросанных по всей территории СССР. Каждый пункт являлся отдельной войсковой частью с массой спецтехники и личным составом. Плюс центр в Подмосковье с вычислительными средствами для обработки данных. Плюс штаб в Москве. Плюс система связи. Плюс ... еще много плюсов.
 
Сюда же следует отнести подчиненные командованию полигонов полигонные измерительные комплексы (ПИК) и формально независимый плавучий измерительный комплекс с множеством так называемых "кораблей науки".
 
КИК был не только большим, но постоянно растущим образованием. Непрерывно вводились в эксплуатацию новые измерительные средства; на пунктах постоянно находились в командировке бригады промышленности. Словом, напряженная, живая работа шла непрерывно.
 
Мне, как инженеру-радисту и специалисту по эксплуатации, новая проблематика была значительно ближе, чем неизбывная скука стандартизации. Но начать надо с новых людей, с которыми мне предстояло работать.
 
Начальник отдела полковник Олег Викторович Аполлонов был мне знаком понаслышке еще в Харьковском училище. Он был докторантом на одной из кафедр того же факультета, где я был адъюнктом. Фамилия его время от времени всплывала в связи с конфликтами с начальником кафедры. Конфликты эти были чисто производственными разногласиями, но, в конце концов, привели к переводу строптивого докторанта в Институт. Так что с Олегом мы шли параллельными путями еще до очной встречи. В нашем институте Олег дописал свою докторскую и представил ее на Ученый совет. Защита прошла успешно, и диссертация с кипой сопровождающих бумаг ушла на утверждение в ВАК.
 
Высшая аттестационная комиссия СССР (ВАК) была отделом технического контроля в советской науке. Ученые советы могли присуждать степени по знакомству, по родству, просто по принципу взаимных услуг. ВАК должен был стоять выше местных интересов и выносил окончательное решение - достоин, не достоин.
 
Когда Олег в эйфории бегал по институту, один из старших товарищей прямо ему сказал: "Олег, не теряй времени. Иди к ГП, проси отдел." Диссертант так и сделал. Для Геннадия Павловича докторская степень была пропуском -вездеходом. Так Олег Аполлонов стал начальником 73-го отдела. Был он специалистом по системам автоматического регулирования, но кто и чем только ни занимался в нашем Институте…
 
К несчастью для него, ВАК в этот момент претерпевал очередную перестройку. В соответствии с Постановлением ЦК теперь надо было сосредоточиться на немедленных практических результатах научных разработок. С этой точки зрения работа Олега, предлагавшая заменить стандартный набор тест-сигналов для систем автоматического регулирования на специально приспособленные к каждой системе воздействия, оказалась неактуальной. А сам соискатель на собеседовании в ВАК не сумел отстоять свои результаты. Олег так и остался кандидатом наук, но успел отхватить вожделенную должность начальника отдела. В общении мой новый начальник оказался человеком приятным и спокойным. Главный его недостаток был мне пока неизвестен.
 
Две лаборатории отдела возглавляли Владимир Геннадьевич Борисов и Владислав Химченко. Они пришли из четвертого и шестого управления соответственно и были совершенно разными людьми.
 
Борисов служил на Южном полигоне на одном из полигонных измерительных пунктов, т.е., хлебнул лиха в пустыне. Именно он защитил свою кандидатскую в адъюнктуре Академии им. Ф.Э. Дзержинского на тему "Выяснилось, что струя не влияет ни х..." Вероятно, он не пришелся ко двору и после защиты был назначен в Институт. Володю нельзя было отнести к оптимистам, навидавшись всего, он был настроен скептически.
 
Владислав Химченко работал на вычислительном центре, знал языки программирования и был по этой причине высокомерен. Нахватавшись верхов, он был уверен, что символика теории множеств и есть все, что нужно ученому. К упорному труду исследователя он был непригоден. Недаром в годы Перестройки, выйдя на пенсию, он предпочел заняться страховым бизнесом, а не продолжать трудиться в гражданской науке.
 
Довеском к этим двум лабораториям оказалась группа ... эргономики. Ее перепихивали из управления в управление, из отдела в отдел. Состояла она из двух человек: подполковника Зотова и майора Волченкова.
 
Зотов был спокойным уравновешенным сотрудником, единственным беспартийным офицером в управлении. По этой причине любое дальнейшее продвижение по службе было для него закрыто. Он знал это и относился к ситуации с юмором. Помню свои стычки с замполитом, который не соглашался для Зотова ни на какие поблажки, начиная с размера премии и кончая предоставлением квартиры. Беспартийный?! Пусть в Партию сперва вступит…
 
Эрнст Волченков (несомненно, в честь Эрнста Тельмана) был человеком с пестрой биографией. Он был врачом по специальности и даже пользовался успехом у пациентов в Баку, применяя для лечения так называемое нефтяное ростовое вещество. После призыва в ряды Советской армии он неизвестными мне путями добился назначения в Институт и теперь занимался эргономикой.
 
Следуя завету К.А. Люшинского подгребать под себя все, что плохо лежит, наши эргономисты, еще будучи в Управлении боевого применения, разработали государственный стандарт, где объявили эргономическими ВСЕ характеристики техники. Так что ВСЕ управления Института, по мнению авторов, занимались эргономикой. Успеха эта концепция не имела, и теперь от настырной группы все отпихивались, как могли.
 
Яркой иллюстрацией научного уровня Эрика послужило его обращение ко мне. Он писал кандидатскую о приспособленности к техническому обслуживанию ракет-носителей. Однажды, смущаясь, он подошел ко мне и спросил: "Евгений Александрович. Вот они пишут лючки, лючки ... А руку-то в этот лючок можно засунуть?" Я на мгновение онемел. Человек, собирающийся защищаться по указанной выше теме, ни разу не видел ракеты. О, карнавал ряженых!
 
Постепенно я знакомился с людьми. Многие из них стали моими друзьями и учениками. Двух офицеров я в качестве научного руководителя довел до успешной защиты кандидатских диссертаций. Но об этом в следующих главах. А пока о другом.
 
В текущем году сбылась "мечта идиота". Олег Констанденко и Анатолий Волик уволились в запас по собственному желанию и отправились на гражданку. Освободившееся место в головном отделе занял Женя Кульбацкий. Я на это место, видимо, не подходил, да меня никто и не спрашивал.
 
Олег Констанденко со временем стал начальником отдела во ВНИИПВТИ (Всесоюзный научно-исследовательский институт проблем вычислительной техники и информатизации), и мы с ним позже встретились снова.
 
Анатолий Волик сделал самую удивительную карьеру Он стал в годы Перестройки директором Ленинской библиотеки. Нет, все-таки блат - большая сила.
 
Формально моя работа оставалась прежней. Я отвечал за ведение бесконечного объема документации в отделе и решение ежечасно возникающих рутинных вопросов. Главная задача зама была - обеспечить, чтобы начальник отдела выглядел не хуже других.
 
Годы уходили за годами, развивалась и становилась все изощреннее паутина необязательных и всем надоевших, давно ставших формальными обязанностей, но их надо было выполнять. Все те же совещания, упреки, недовольство командования. На одном из последних совещаний 1980 года был обнародован ужасный факт. Четырнадцать офицеров нашего управления отсутствовали на лекции ПО МАРКСИСТСКО-ЛЕШШСКОЙПОДГОТОВКЕ! Меры были приняты жестокие: теперь заместители начальников отдела должны были отчитываться об отсутствующих до лекции. И надо было приводить серьезные причины для каждого человека, оправдывающие такое пренебрежение важнейшим партийно-политическим мероприятием.
 
Наши идеологи додумались даже до того, что в дни партийных собраний, конференций, семинаров, лекций запрещали посылать людей в так называемые местные командировки. Исключение делалось только для тех, кто был вызван в ГУКОС прямым указанием сверху. Конечно, ведь с точки зрения замполита, пропустив лекцию, офицер становился неполноценным и не был готов к отражению идеологических диверсий империализма.
 
Январь - лыжный кросс. Ответственный - 73 отдел. И сразу детальные указания, что брать, что делать, кому рапортовать и о чем. Словом, обычная повседневная чепуха.
 
Здесь в моих рабочих записях возникает длинный перерыв. Следующая дата - конец сентября. Что бы это значило?
 
Лето начиналось обычно. Мы спокойно работали и ждали наступления сезона сбора ягод и грибов. И дождались...
 
В один из погожих дней я поехал на машине за грибами. Пользуясь тем, что мой ЗАЗ был автомобилем довольно высокой проходимости, я заехал в лес в совершенно незнакомом мне районе. Взяв корзину, я углубился в заросли
метров на двадцать, и обнаружил поваленное дерево, покрытое отборными опятами. О корзине здесь речь уже не шла. Я достал из багажника офицерскую плащ-накидку и вскоре набил ее полностью. Это была удача. Когда я высыпал трофеи в ванну, грибы наполнили ее с верхом.
 
Можно считать удачным совпадением, что именно этой весной мы с Верой своими руками построили в нашей квартире шкаф-перегородку, отделяющую большую комнату от двери в кухню. Полок в этом шкафу едва хватило, чтобы разместить двадцать(!) трехлитровых банок консервированных грибов. Вера немало потрудилась, и с моей помощью был создан приличный запас на зиму.
 
В конце августа жена легла в Одинцовский госпиталь, и мы с сыном остались одни. Мы навещали Веру раз в неделю, но все-таки нам было неуютно. Если я не ошибаюсь, в августе же я получил приглашение от Владислава Химченко отпраздновать его сорокалетие. Тут надо специально оговориться, что в России праздновать именно сорокалетие не принято. Считается, что этот ранний юбилей приносит несчастье.
 
Жил Владислав в хрущевке недалеко от нашего дома, так что идти мне пришлось недалеко. Собрался весь отдел, пришел и отдельно приглашенный замполит Управления Василий Данилович Топорков. Мы приятно посидели, хорошо выпили, попели и закусили от души. В числе разнообразных закусок была и банка маринованных грибов, из которой многие угостились.
 
Вернувшись домой, я лег в постель, но долго не мог заснуть. Мною овладело какое-то непонятное возбуждение, и я проворочался без сна до утра. Утром в понедельник самочувствие мое не улучшилось, голова кружилась, и я попросил сына отвести меня в поликлинику. Выйдя на улицу, я понял, что дела мои неважны. Я видел окружающее как бы каждым глазом отдельно, Изображения не сливались в одно, а медленно плыли передо мной. Когда мы пришли в регистратуру, оказалось, что все врачи собрались на "пятиминутку", которая могла продолжаться и час.
 
С трудом поднялся я с помощью сына на верхний этаж и сел в коридоре возле кабинета главврача. Игорь подождал некоторое время, а затем решился и вошел в заветную дверь. После взрыва недовольных голосов, настала пауза, а затем врачи толпой вывалились из дверей и подошли ко мне. Спускаться по лестнице мне уже не пришлось: меня отнесли на руках в отделение "Скорой помощи". Тут поразила меня врач-невропатолог, которая с дикой скоростью начала диктовать описание моего состояния по-русски и по-латыни.
 
"Ну что, в Одинцово повезем? - услышал я голос кого-то из врачей. "Давай в Бурденко, - ответил другой, - до Одинцово не довезем."
 
Мы отправились в медицинском фургончике в Лефортово, где размещался госпиталь имени Бурденко. Полный его титул очень внушителен, я его приводить здесь не буду. Достаточно сказать, что с точки зрения военной медицины госпиталь этот был высшей инстанцией. Его диагнозы и заключения не могли быть опровергнуты никем.
 
Подполковнику медицинской службы, дежурившему в этот день, достаточно было бросить на меня один взгляд, и я оказался в палате на шесть человек в отделении нефрологии. Отделение это было выбрано, поскольку наши местные врачи в качестве причины моего заболевания с моей подсказки выдвинули версию отравления пищевыми продуктами или токсинами. Значит, удар пришелся по почкам, их и надо было защищать.
 
Пролежал я в этом отделении недолго, уже вечером мой лечащий врач застиг меня в тот момент, когда я посещал туалет, отругал и отправил в отделение реанимации, где меня полностью раздели и приказали лежать не вставая, а по нужде вызывать медсестру с судном.
 
Я проторил путь для других. Один за другим в моей компании оказались еще пятеро участников злополучной вечеринки. Последним пешком(!) явился Николай Андреевич Подгорный, вызвав оживление персонала: больной на своих ногах пришел в отделение реанимации.
 
Так мы и лежали - шесть героев - на соседних койках. Хуже пришлось остальным участникам юбилея. Их вызывали и вызывали, допрашивали и допрашивали, пытаясь выяснить, чем именно отравились офицеры. Наши городки ломились от сплетен и слухов. Здесь были уверены, что мы, конечно, пили самогон или древесный спирт. Кто-то пустил утку, что все в госпитале ослепли, что трое из нас умерли, словом, слухи о нашей смерти были значительно преувеличены.
 
Не в силах вынести ожидания, Вера выписалась из госпиталя и звонила в Бурденко, чтобы получить хоть какую-нибудь информацию. Тут я должен "поблагодарить" безымянного врача, ответившего ей по телефону: "Сейчас как раз собрался консилиум, решают, будет ли Ваш муж жить..." Посетителей в отделение реанимации не пускают, к телефону больных не подзывают, поэтому затянувшееся на две недели ожидание было непереносимо.
 
Лечение было интенсивным. За сутки через каждого из нас прокачивали шесть флаконов неизвестного мне лекарства. Каждый флакон стоил, по словам врача, двести пятьдесят рублей. В один из дней мне разрешили дойти до туалета. Рядом в коридоре был телефон, и я тут же позвонил на службу и попросил кого-нибудь послать ко мне домой и порадовать жену сообщением, что мне лучше. Ожидание своего квартирного телефона продолжалось уже одиннадцатый год, но это никого не удивляло. Из всех дефицитов московский телефон был одним из самых трудно приобретаемых.
 
Память хранит множество подробностей о пребывании в госпитале. Для всего, что я помню, здесь просто не хватит места. Только коротко и о главном.
 
Настал день, когда к нам пустили посетителей. Вера встала у моей кровати на колени и плакала, уткнувшись лицом в мою грудь. Я тоже чувствовал, как на глазах у меня наворачиваются слезы. Из нас двоих ей пришлось гораздо тяжелее. Две-три недели жизнь моя висела на волоске, а информации у нее не было.
 
Наконец, нас вернули из реанимации в нормальные отделения. Я снова попал в нефрологию, и один из врачей сказал мне: "Вылечить мы Ваши болячки не вылечим, но к концу курса лечения Вы будете знать все свои болезни". Так и случилось. Поступив в госпиталь практически здоровым (не считая ботулизма), я покинул его человеком, у которого была скомпрометирована (жаргон врачей) левая почка. Остальные члены нашей команды тоже узнали о себе нечто новое.
 
 
ГЛАВА 14. В ОЖИДАНИИ БОЛЬШИХ ПЕРЕМЕН
 
В 1982 году произошло переломное событие для Института, для меня лично и, думаю, для каждого из нас. Как всегда в таких случаях, последствия этого события сказались только в следующем году: слишком велика была инерция.
Сам по себе этот год стал ареной, где разыгрались важные драматические события.
 
В январе правительство Польши поднимает цены на продовольственные товары в два-четыре раза. Это означает, что масса населения посажена на голодный паек. США соглашаются уплатить долги Польши, чтобы избежать кризиса. Как и почему возник этот кризис - отдельный вопрос, ответа на который у меня до сих пор нет. Но факт остается фактом. Социалистическая страна оказалась на грани краха, и США ее выручили. Естественно, нам об этом официально ничего не говорят. Накануне повышения цен в Гданьске вводится комендантский час. Прекращены переговоры "Запад-Восток" в Мадриде до отмены военного положения в Польше.
 
В апреле Аргентина захватывает Фолклендские острова; начинается короткая война с Великобританией. Эти события советской пропагандой приветствуются, как признак расширения национально-освободительной борьбы народов.
 
[…]
 
Много интересного произошло в 1982 году Но главным событием года ДЛЯ НАС явилась, конечно, внезапная смерть Л.И. Брежнева десятого ноября. Новым Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Юрий Владимирович Андропов. Он был относительно молодым человеком (68 лет), и с его приходом народ связывал определенные надежды. Вопреки многочисленным анекдотам типа: "За что борется Ю.В. Андропов? За мир и госбезопасность во всем мире" правление бывшего Председателя КГБ не сопровождалось ужесточением репрессии. Но переход власти в другие руки произошел в самом конце года. Результатов следовало ожидать в наступающем году
 
[…]
 
Наше возвращение из госпиталя было будничным. Нас никто не вызывал для бесед и наставлений. Заключение госпиталя Бурденко о пищевой интоксикации ботулизмом сняло с нас всякие подозрения в чем-то незаконном. Но и торжества устраивать по поводу нашего выздоровления тоже было излишне.
 
У меня сохранились служебные записи 1982 года. Но они ничем не отличаются от, скажем, 1980 года. Все те же планы, комиссии, проверки и, конечно, обильная марксистско-ленинская подготовка. Единственное интересное указание - от 4 ноября - исключить употребление в колонне. Это означало, что во время следования в колонне демонстрантов нельзя было в открытую пить водку и вино.
 
К этому времени пьянка на рабочих местах получила почти повсеместное распространение. В этом не находили ничего особенного. Декор соблюдался только в том отношении, что в присутствии начальства и замполита открыто никто не пил. Что касается демонстраций, то я уже писал, что в колоннах выпивка стала привычным делом, да и близлежащие предприятия продторга разворачивали на пути колонн столы с выпивкой и закуской. Так что, пей - не хочу.
 
Второй интересный факт - отсутствие в моих записях какого-либо указания на смерть Л.И. Брежнева. О самом факте в отделе узнали ... от моей жены. Вера услышала о смерти лидера по телевизору и позвонила мне. Трубку поднял Владислав Химченко и в ответ на сообщение ответил очень кстати: "Спасибо, большое спасибо!"
 
Переход в новый отдел принес и новые обязанности. Как я уже писал, мне поручили научное руководство двумя соискателями.
 
Николай Подгорный был ветераном КИКа и любил самостоятельность.
 
Александр Шуляков, который в то время был секретарем Парткома управления, пришел к нам с плавучего измерительного комплекса и тоже хорошо знал фактическую сторону дела. Я рассказал ему о своей идее разнесенного во времени технического обслуживания, и он развил ее применительно к своей теме.
 
В плановой НИР я занимался разработкой государственного стандарта об эксплуатационной документации средств КИК. Занимался, пожалуй, громко сказано. Я был научным руководителем разработки, а непосредственным (и единственным) исполнителем был Виктор Николаевич Ремизов. Когда он в очередной раз заходил в тупик, я просто пытался вместе с ним разобраться в дебрях терминологии и проблемах декомпозиции объекта исследования. Да простит мне читатель эту фразу!
 
Конечно, разработка такого стандарта не могла пройти мимо целевого Четвертого управления. Ремизов однажды отправился к Всеволоду Николаевичу Медведеву и рассказал ему о нашей работе. Медведев согласился с тем, что стандарт необходим и не пересекается с интересами его подразделений. Мы довели стандарт до кондиции, и Госстандарт принял его, но это случилось позже.
 
Обстановка в новом отделе была гораздо спокойнее. Вызывалось ли это тем, что предмет исследования был значительно определеннее и ближе к жизни или нормальными взаимоотношениями с начальником отдела, не знаю.
 
Олег Аполлонов к тому времени в значительной степени растерял былые амбиции, но это далось ему нелегко. Будучи по натуре человеком незлобным, он не связывал свои неудачи с кем-то конкретно, но был неудовлетворен тем, как сложилась его жизнь. Звездное мгновение успешной защиты докторской на Ученом совете сменилось провалом в ВАКе; нынешняя тематика в 73 отделе была ему не очень близкой, перспектив по службе не было видно.
 
В этой ситуации мог дрогнуть и более сильный человек. Давнишняя склонность Олега к выпивке стала перерастать в зависимость. Я этого сначала на знал. Только позже, став участником его выпивок по пятницам и послушав его, я понял, что мой начальник отдела стал рабом зеленого змия. Впрочем, во времена Брежнева и после него это уже не было препятствием для карьеры.
 
Г.П. Мельников поддерживал Олега по двум причинам. Во-первых, Аполлонов был из Харькова. Во-вторых, он был его выдвиженцем. Пока ГП оставался у руля, Олегу нечего было бояться. Другое дело, что после смерти Леонида Ильича закачалось кресло под нашим Командиром.
 
А пока все казалось прочным и незыблемым. Однажды в пятницу после работы Олег неожиданно предложил мне и Володе Борисову прогуляться и подышать свежим воздухом. Мы дошли до небольшого продовольственного магазина рядом с дачей Папанина, взяли бутылку водки и закуску, распили ее и отправились на прогулку. Это стало традицией. Так мы расслаблялись после трудовой недели и не видели в этом ничего дурного.
 
Мы были не единственными клиентами этой лавчонки. Несколько раз нас опережал Секретарь партийной комиссии Института полковник Пашковский. Он покупал тот же продукт "всесоюзного значения". Завидовать ему было трудно. В его обязанности входило рассматривать так называемые персональные дела провинившихся коммунистов. А наказания определял не он, он был только пешкой в руках командира и начальника политотдела. Возглавляемая им комиссия была местным отделением партийной инквизиции. Работы же у нее всегда хватало.
 
Мое пребывание в госпитале показало еще раз, как трудно жить без телефона. В самом деле, чтобы узнать, как у меня дела, жена вынуждена была ходить к соседям с протянутой рукой, а я вообще не мог связаться с домом. Мои обращения к Командованию по этому поводу ни к чему хорошему не привели. А ожидание в очереди затянулось уже более чем на десять лет.
 
И тут блеснул слабый лучик надежды. Разнесся слух, что местная АТС расширяется на двести пятьдесят номеров. Я собрал справки о состоянии здоровья жены и отправился на комиссию в город Калининград (ныне - Королев). Все обсуждение моего вопроса заняло пять минут. Я вышел в приемную, еще не веря своей удаче. Даже когда я получил телефонный аппарат и вернулся домой с заветной коробкой в руках, я все еще не верил. Но - небываемое бывает - через три дня домой в мое отсутствие пришел монтер и подключил аппарат к сети. Теперь у меня был московский(!) телефон. По мнению многих, это было поважнее присвоения очередного воинского звания.
 
Кстати, моя жена оказалась "телефонным гением". Вера могла дозвониться до чиновника или торгового работника любого ранга и решить многие житейские вопросы по телефону Неоценимый дар в советских условиях.
 
Сын мой Игорь незаметно подрастал, и вот пришел момент выпуска из школы. Оценки у него в аттестате были не слишком хорошие. Тут виноваты мы с Верой. Ходи мы к учителям с подарками, он мог бы быть и медалистом. Но согласно советским нормам такого не могло быть, и мы этого не сделали. Сказались недостатки нашего воспитания. Меня родители к жизни не готовили. В семнадцать (точнее, неполных восемнадцать) лет я попал в армию, где нам внушали только азбучные истины самого благоверного коммунистического образца. Так я и вырос недоучкой в житейском отношении. Веру родители подготовить к жизни не успели по моей вине.
 
Я предложил сыну устроить его в Академию им. Можайского, что мне было сделать очень легко. Он уже почти поддался на мои уговоры. Для меня его согласие означало бы, что мне придется служить еще минимум пять лет, чтобы устроить его дальнейшее назначение. Но тут он узнал, что жить придется первые годы в казарме, пусть даже в общежитии, и отказался наотрез.
 
Сказать по правде, для нас в Верой было большой неожиданностью его поступление в институт Культуры в Долгопрудном. Правда, он участвовал в художественной самодеятельности в школе и даже поставил в качестве режиссера "Жизнь и смерть Хоакино Мурьеты", но мне казалось, что это все не всерьез. Сын стал первым на моей памяти деятелем искусств в моем роду и среди родственников моей жены. Не считая Файбисовичей, конечно. Теперь сыну приходилось каждое утро садиться в автобус, в электричку, в метро, еще в одну электричку и снова в автобус, чтобы добраться до института. Искусство требует жертв.
 
Вернемся к служебным делам. Я проглядел одну деталь. На уже упомянутом совещании от 4 ноября о пьянстве было сказано дважды. Сначала В.С. Иревлин потребовал "исключить пьянство", а уж потом В.Д. Топорков уточнил "исключить употребление в колонне". Последнее требование было понятно и конкретно. Как всегда в канун празднования прошло помпезное торжественное собрание в честь 65-й годовщины Октября. Тут случился прочно забытый мною, но сохранившийся в записях инцидент.
 
После собрания для всех участников был продемонстрирован очередной шедевр партийной кинематографии. Бдительность политотдела была на высоте. Чтобы народ не разбежался, выставили заслон у выходных дверей. Но не успел погаснуть свет в зале, как большая группа офицеров сорвалась с мест, смяла заслон и отправилась по своим делам. Теперь замполита интересовал один вопрос: кто из наших ушел?! Увы, выяснить это так и не удалось ... или удалось.
 
Там же нам еще раз разъяснили, какую большую заботу проявляет Партия и Правительство, поощряя научных сотрудников денежной премией один раз в квартал. У меня случайно сохранился расчет размеров премий за один из кварталов. Пять рублей - цена одной бутылки водки - размер квартальной премии младшего научного сотрудника. Двадцать рублей в год - гигантская сумма. Либо катастрофически не хватало денег, либо такова была реальная ценность наших работ. Думаю, и первое, и второе вместе. Но мы все равно радовались этой мизерной награде.
 
В конце года сдавали очередной дом в третьем городке. Естественно, о своем обещании дать мне квартиру ГП "забыл". Зато трехкомнатную квартиру получил старший научный сотрудник нашего отдела Евгений Васильевич Киселев. Я порадовался за него и очень удивился, когда он подошел ко мне на улице и поблагодарил за то, что я ... не помешал ему в этом. Получать что-либо в обход подчиненным было не в моих правилах, но показалось удивительным на фоне происходящего в Институте.
 
Моя лекторская деятельность в обществе "Знание" продолжалась без происшествий, и я потерял бдительность. Машина моя стояла на улице, нужен был гараж, но получить место в гаражном кооперативе было не легче, чем установить телефон. Мой референт в областном отделении Общества как-то предложил мне послать письмо в часть с просьбой помочь мне в этом вопросе. Я возразил, но недостаточно решительно.
 
Однажды меня вызвал возбужденный Василий Данилович Топорков и сообщил, что ГП получил письмо из общества "Знание". По словам Топоркова, письмо было получено в его присутствии. Прочитав текст, ГП отбросил его в сторону того самого секретаря партийной комиссии: "На тебе еще одно персональное дело!"
 
Машина закрутилась. Мне шили работу по совместительству без разрешения Командования, неуплату членских взносов с заработанных сумм и разглашение секретных сведений.
 
Самым тяжелым было, конечно, последнее обвинение. Топорков решил, что этот пункт придется проверить на месте, и мы отправились в областное отделение Общества. Пока Василий Данилович беседовал с референтом, мне принесли перечень моих лекций. Первым пунктом стояла тема "Наши успехи в Космосе" или что-то похожее. Я тут же шепотом попросил ее убрать. Через две минуты мне принесли перечень уже без этой проклятой темы.
 
Никогда я не поддавался соблазну читать лекции на тему по специальности, а тут уговорили. И читал-то я её один раз. Какой-то подмосковный кинотеатр перед сеансом решил провести мероприятие в честь 12 апреля. Директор кинотеатра предупредил меня, что я должен уложиться в пятнадцать(!) минут. Но даже этого сделать не удалось. Из зала вдруг посыпались вопросы от одного и того же мужчины лет сорока. Он не дал мне связно рассказать что-либо, был возбужден и, по-моему, сам не знал, чего хочет. Директор извинился, отметил мне путевку, и я отправился домой. И теперь из-за этой ерунды я чуть не попался.
 
Новый перечень тем ("Человечество в 2000 году", "Ускорение научно-технического прогресса - наша задача") был просмотрен Топорковым без замечаний, и мы отправились домой. Просмотром моего партийного билета было установлено, что членские взносы я тоже платил.
 
Вопрос о том, получал ли я разрешение Командования на чтение лекций, разрешился комическим образом. По моей подсказке Топорков предложил ГП прочитать утвержденные им же аттестации. Там черным по белому значилось "активный лектор общества "Знание". "Вот, б..., - выругался ГП, - приносят на подпись всякую х..." Персональное дело было закрыто, не начавшись, но имело неожиданное продолжение.
 
Помогая мне, Василий Данилович, конечно, защищал себя. Когда все было закончено, он позвал меня в свой кабинет. Плотно закрыв дверь, он усадил меня и сказал: "Чтобы ты знал, Женя, я тебе кое-что покажу." С этими словами он открыл ящик письменного стола и выложил на поверхность увесистую пачку рукописных листов. "Что это?" - поинтересовался я. "Это анонимки на тебя от твоих сослуживцев, - невозмутимо ответил Василий Данилович, - по поводу твоих заработков."
 
Доброхоты обвиняли меня в том, что я ... пишу сценарии для Кремлевской елки, публикую свои литературные произведения под неизвестным им псевдонимом и успел создать уже несколько томов, печатаюсь в периодических изданиях под другим, но тоже неизвестным им псевдонимом и т.д. И, конечно, не плачу с этих доходов никаких членских взносов в партийную кассу. "Я тебе это показываю, - серьезно сказал замполит, - чтобы ты знал, среди каких сволочей ты работаешь. Будь осторожен." Я поблагодарил его и вышел, еще не вполне опомнившись.
 
На этой трагикомической ноте я и закончу описание событий 1982-го года.
 
 
ГЛАВА 15. КРУТОЙ ПОВОРОТ
 
Итак, 1983-и год. Новый год, порядки новые, как пелось в старой блатной песне. Но об этом чуть позже.
 
[…]
 
Может быть, я поспешил, когда в предыдущей главе заявил о том, что репрессий при Андропове не было. Ведь именно при нем был создан знаменитый АКСО - Антисионистский комитет советской общественности. От способа организации до идеологических догм от этого комитета веяло застарелым духом сталинских времен. А установление деятелям Комитета государственных окладов и привилегий, а также пункт 8 Постановления о создании АКСО (8. Поручить Отделу пропаганды ЦК КПСС рассматривать совместно с КГБ СССР планы работы комитета и оказывать необходимую помощь в их осуществлении" (Прил. XII, док. 19, лл. 1-2).) ясно показывали, откуда ветер дует.
 
[…]
 
Резко обостряются отношения с США в связи с размещением в Европе американских крылатых ракет. Крайний антисоветизм президента США все больше начинает влиять на внешнюю политику страны. Руководство СССР начинает осознавать, что Рональд Рейган - не только актер второго плана.
 
[…]
 
Военное и политическое руководство СССР было застигнуто врасплох стратегической оборонной инициативой Рейгана. Ведь она подрывала с трудом достигнутый баланс сил на международной арене. Создай американцы надежный космический щит - систему противоракетной обороны космического базирования - и вся ракетно-ядерная мощь СССР оказывалась бесполезной.
 
Опытный шоумен, президент Рейган организовал показ по телевидению мультипликационных образов советских ядерных головных частей, которые с невероятной легкостью сжигаются лазерным лучом задолго до подлета к США. Для специалистов это были только картинки; мы прекрасно понимали, сколько работы предстоит, чтобы воплотить эти образы в жизнь, и сколько это может стоить. Но на массовое сознание эти мультяшки производили большое впечатление.
 
Нестандартное мышление ученых пошло своим путем. Академик Соколов-Петрянов в своей лаборатории разработал защитную окраску головных частей, которая при попадании луча испарялась, рассеивала энергию лазера, и гарантировала сохранность конструкции.
 
К сожалению, политические вопросы решают не академики. Андропов и Черненко не успели принять практических решений по СОИ; пришедший им на смену Горбачев был далеким от науки человеком и поверил (или хотел поверить) в рекламные декларации американской стороны.
 
Так или иначе, угрозы Рейгана внесли свой серьезный вклад в последующие события, приведшие к развалу СССР. На советскую экономику, уже истощенную гонкой вооружений, свалилась задача противостоять "звездным войнам" и найти "ассиметричный ответ". Мне кажется, что будь создание такой системы в 80-е годы возможно, она уже давно существовала бы. Думаю, что СОИ Рональда Рейгана была огромным блефом и полномасштабным промыванием мозгов советского руководства.
 
"Большое видится издалека". - Писал С.А Есенин. Так и со мной. Вот читаю сейчас (2010 год) свои записи от 1983 года и вижу, что ничего не понимал в происходящих событиях.
 
Первого февраля состоялось совещание руководства управления по итогам работы за 1982 год. Докладчик - Василий Данилович Топорков - торжественно объявил, что в 1982 году только состояние воинской дисциплины отбросило нас назад. Он имел в виду, что седьмое управление могло бы занять гораздо более высокое место в Институте. Пусть так. Но следующим выступил Владимир Сергеевич Иревлин. И вот тут открылась другая картина. Начальник управления рассказал, что начало 1983 года ознаменуется целым рядом мероприятий, прямо касающихся Института. В марте - конференция ГЛАВПУРа, затем - Коллегия Министерства по космическим средствам. В феврале - комиссия Главного политического управления, проверяющая Институт (и готовящая материалы для упомянутых конференции и коллегии).
 
И далее - как обухом по голове. Фон для проверки - неблагоприятный. Сорваны сроки по важнейшим программам (каким?), отставание от вероятного противника, отставание в организационно-штатной структуре частей и так далее и тому подобное. Последовательная сдача позиций, снижение требовательности, инициативы, деловитости, дисциплины. Словом, разгром Института по всем статьям. В итоге - 12-е место среди НИУ за 1982 год по сравнению с девятым местом за 1981 год.
 
Далее последовал разнос уже непосредственно нам. Выяснилось вдруг, что наше управление тоже ничего существенного в науку и практику не внесло, что планирование осуществляется формально, без видения перспективы, и т.д. Казалось бы, что тут неясного? Министр Обороны, Главнокомандующий РВСН и Начальник ГУКОС много раз выражали недовольство деятельностью нашего Командира, который совсем отбился от рук. Но в официальных оценках это недовольство заглушалось из опасения, как бы не рассердить высокого покровителя. А теперь, с его уходом из жизни, стало возможным сказать правду.
 
Но мы этого тогда не поняли. Слишком внезапным был переход от снисходительного похлопывания по плечу к прямому и резкому разговору Это был первый звонок, указывающий на ожидающие нас большие перемены, но мы его не услышали.
 
Это произошло первого февраля. А с седьмого по восемнадцатое того же месяца у нас уже работала комиссия Главпура во главе с генерал-майором Устиновым. Для нас, сотрудников низшего и среднего звена, цель работы комиссии была сформулирована как "Выполнение решений XXVI съезда КПСС по организации, повышению эффективности и качества НИР и внедрению результатов в войска".
 
Уже восьмого февраля в отделе состоялось совещание по дисциплине, где докладчиком был я. Есть даже полный текст этого выступления, но я воздержусь от цитирования. Все ясно и так. Спешно латались дыры в ожидании комиссии. Почти ежедневно нас собирают на совещания. Поток указаний по подготовке докладов, справок и т.д.
 
Как показал разбор результатов работы комиссии двадцать первого февраля, Командованию удалось и в этот раз пустить пыль в глаза. В основном, выводы комиссии были благоприятны. Наш замполит И.А. Панкратов даже поблагодарил комиссию за "гуманное отношение". Первая гроза прошла стороной, но уже надвигалась следующая.
 
Геннадий Павлович Мельников еще привычно громыхал на совещаниях руководящего состава. На одном из них (цитирую) он сказал: "Вон Туков сидит, е… его мать, цедит через губу. Он сам себе инвариант." Я привел сказанное без сокращений, чтобы читателю стало ясно, каким стилем изъяснялся теперь наш Командир. Но опытное ухо соратников почувствовало нотки неуверенности; все гадали, что произойдет дальше.
 
А дальше произошла еще одна комиссия. Узнав о том, кто ее возглавляет, ГП пренебрежительно сказал: "Подумаешь, фигура! Всего-то старший инструктор Главпура." Чего не знал тогда никто - подлинная цель этой комиссии была снять с должности нашего замполита генерал-майора Панкратова Ивана Афанасьевича. А председатель комиссии в чине полковника присматривался к новому хозяйству, потому что именно он станет через пару месяцев нашим новым замполитом. К стыду своему, не могу вспомнить его фамилию. Нас проверяли снова по полной программе, включая конспекты. Была поставлена плотная дымовая завеса; никто не должен был знать, о чем идет речь в высоких кабинетах. Так или иначе, собранных фактов и свидетельств оказалось достаточно, и наш замполит угодил в отставку
 
Знающие люди говорили ГП, что дыма без огня не бывает. "Еще не было такого, - убеждали они его, - чтобы комиссара сняли, а командира оставили." Но наш Командир не хотел верить в то, что звезда его закатилась. На последнем совещании у ГП, где я присутствовал, Мельников сказал, что ему рекомендовано пойти в отпуск, но скоро он вернется, и "мы с вами еще поработаем." В отпуск он ушел, но уже не вернулся. Короткое партийное расследование ЦК КПСС, и акт был представлен на утверждение Ю.В. Андропову.
 
Тут начинаются домыслы и легенды. По одной из них в акте партийного расследования персонального дела коммуниста Мельникова Г.П. были перечислены его проступки в следующем порядке:
1. Покровительствовал родственникам и друзьям, трудоустраивал их в подчиненный Институт без учета потребности и квалификации.
2. Предоставлял квартиры (всего 64) из жилого фонда министерства Обороны случайным лицам, не имеющим отношения к Вооруженным Силам.
3. Ложно информировал высшее руководство страны о состоянии дел на порученном участке работы в личных целях.
 
Прочитав этот документ Генеральный секретарь якобы сказал: "Все это изложено неправильно. Вы любите своих родственников? И я люблю. С квартирами, конечно, нехорошо, уголовщина, но бывает и такое. Но главное здесь - третий пункт. Ложное информирование - ведь это сродни шпионажу. Акт переделать, третий пункт поставить первым, первый - третьим. Судить и расстрелять."
 
Все это происходило не позднее октября. Наш теперь уже бывший командир был уволен в отставку, и тут же ощутил первые последствия. При строительстве дач в садово-дачном хозяйстве Института в Шувалове приближенные ГП хотели чувствовать себя близкими к нему не только духовно, но и, так сказать, физически. Поэтому дачи их - а там попадались шедевры типа французского средневекового замка в миниатюре - окружали дачу Командира тесным кольцом. И вдруг - такой афронт! Теперь надо было демонстрировать не близость, а дистанцию. По улице, на которую выходила дача ГП, его присные перестали ходить, чтобы случайно не встретиться с опальным лидером. Его бывшие подручные предпочитали обходить целый квартал, чтобы попасть на дачу к приятелю, лишь бы не вляпаться в неловкое положение.
 
Но эта проблема, хотя и волновала нашего героя, но не слишком. Главное было - спасти свою шею. Решение Генерального висело тяжелым грузом на всей оставшейся жизни ГП.
 
Из короткого времени пребывания Ю.В. Андропова у власти запомнились мероприятия по повышению трудовой дисциплины. В рабочее время патрули милиции и народных дружин регулярно отлавливали в общественных местах уклоняющихся от работы.
 
Виктор Николаевич Ремизов, который к тому времени уволился в запас и работал в одном из НИИ в Подлипках, со смехом рассказывал, как он сидел с приятелем и пил пиво, когда вошел такой патруль. Приятель тут же достал и заполнил специальный листок с поставленной заранее подписью начальника отдела. Теперь он числился в отгуле. Виктор предъявил свое пенсионное удостоверение. Патруль козырнул и пожелал им приятного отдыха. Народ одобрительно отнесся к таким мерам, вот только много ли было от них пользы, не знаю.
 
Не прошло и двух месяцев после ухода ГП; подошел срок сдачи очередного дома. И тут мне сообщили, что мне дали трехкомнатную квартиру на четвертом этаже. Я не поверил - слишком долго я этого ждал - и отправился в приемную Командира. Но в Институте ничего нельзя было сделать незаметно. Когда я вошел в коридор, я услышал, как генерал Степанов разговаривает с кем-то по телефону. Дверь была открыта. Герман Васильевич с большим удовлетворением сообщал абоненту, какое большое дело они сделали, дав Ануфриенко (т.е., мне) квартиру. В этом же доме получил квартиру и Алик Теплов.
 
Сыну исполнялось осенью восемнадцать лет, и его должны были призвать в армию. Между тем война в Афганистане была в разгаре, и шанс новобранца попасть туда был высок. Мы с женой решили сделать все, чтобы сын служить не пошел. Пишу об этом без малейшего стеснения. Наша семья отдала армии в моем лице более тридцати лет, я думаю, достаточно. Перебирая варианты решения проблемы, я вспомнил о скромном враче госпиталя Бурденко, который делал мне электроэнцефалограмму. Быстро написав рапорт на имя начальника госпиталя, я запасся подарочным набором коньяков Молдавии и отправился на прием. До визита к генералу я встретился с Валерием Ивановичем, и тот сказал, что он проведет обследование, но нужно разрешение.
 
В приемной пришлось подождать минут десять, затем генерал прочитал мой рапорт и наложил резолюцию, разрешающую провести тест. В назначенный день мы явились с сыном к Валерию Ивановичу, тот выполнил работу и выдал заключение о полной непригодности Игоря к военной службе. Я забеспокоился, может быть, с сыном действительно что-то серьезное, но Валерий Иванович успокоил меня, сказав, что в этой процедуре многое зависит от того, кто и как ее проводит. Стоит переболеть ботулизмом, если в результате получаешь полезные связи в госпитале Бурденко! При наличии такого заключения призывная комиссия не могла ничего сделать, даже если очень хотела. Так мой сын стал белобилетником. Проведенная операция сработала еще раз, когда мы готовились к выезду в США. Игорь был еще в призывном возрасте, но вопросов к нему не возникло.
 
Судя по записи на полях моей рабочей тетради, я готовился с семьей провести отпуск в дальней поездке. Точно не помню, но это могла быть поездка на Украину. "Запорожец" доставил нас в Кировоград, где мы хорошо отдохнули. Мне удалось даже прочитать несколько лекций, ведь к тому времени я уже был вхож и в союзную организацию общества "Знание".
 
На обратном пути я остановил машину на берегу Днепра, подошел к воде и набрал полную пригоршню. Было это сразу при выезде из Киева. Охватило меня вдруг какое-то сентиментальное чувство; я неожиданно ощутил свою причастность к истории. Здесь, на берегах этой великой реки зарождалась и процветала Киевская Русь. И вот она, Матерь городов русских! Никогда со мной раньше такого не бывало. Может быть, это было предчувствие разлуки. Никогда позже не был я на Украине.
 
Сразу после прибытия из отпуска меня неожиданно вызвали в ГУКОС и предложили быть готовым к участию в комиссии по проверке авиационного полка на Южном полигоне. Это был полк, в котором когда-то служил мой тесть. Я должен был стать членом комиссии по оценке состояния эксплуатации самолетных измерительных пунктов (СИП) [
с которыми можно познакомиться тут].
 
СИП представлял собой модифицированный ИЛ-18, на котором была смонтирована антенна и установлена телеметрическая станция, способная принимать информацию с борта спутников. Применялись СИПы в тех случаях, когда существующие наземные измерительные пункты не обеспечивали прием телеметрии. Самым неприятным был вариант, когда лететь надо было в район Берингова пролива и "висеть" часами в районе границы с США, ожидая сеанса связи. Рядом с нашими машинами тут же появлялись американские истребители и бдительно следили, чтобы граница не была нарушена. Для слабо знающих географию - между островом Большой Диомид, он же Ратманова (Россия), и Малый Диомид, он же Крузенштерна (США), всего четыре километра сто шестьдесят метров.
 
Я вернулся в Болшево, доложил о предстоящей командировке и приготовил чемодан. Прошло несколько дней, вылет почему-то задерживался, а потом меня снова вызвали в Москву и объявили, что я назначен уже председателем той самой комиссии. Я пытался протестовать, но мои возражения никто слушать не стал. Вскоре мы вылетели на "Ласточку". По прибытии нас погрузили в автобус ПАЗ и доставили в гостиницу на десятке.
 
Состав комиссии был разношерстным: офицеры ГУКОС, представители промышленности, военные представители и я в качестве председателя. Утром следующего дня мы выехали в штаб авиаполка, и я познакомился с командиром, симпатичным усталым подполковником.
 
Наша задача казалась простой. Все процессы эксплуатации были определены документацией разработчика и были прозрачно ясны. Одной из обязательных проверок было включение аппаратуры на земле перед каждым полетом. При этом в качестве источника электроэнергии применялся смонтированный на автомобиле дизель-генератор. С него мы и начали проверку.
 
Два дня потребовалось офицерам части, чтобы привести один комплект этой техники в рабочее состояние. Когда кабель питания подключили к бортовой аппаратуре, оказалось, что напряжение в два раза(!) превышает номинал. Военпред завода-изготовителя прибежал ко мне с искаженным от ужаса лицом и рассказал об этом ЧП. Так начался провал авиаполка. Выяснилось, что из предписанных документацией процедур не делается ничего. Все заменялось пробным включением аппаратуры в полете уже на пути в расчетную точку приема информации.
 
Главный конструктор СИП относился к эксплуатации серьезно. Был даже предусмотрен специальный автомобиль для доставки со склада на аэродром запасных блоков аппаратуры; автомобиль этот никогда не был использован по назначению и применялся начальством совсем в других целях.
 
Почувствовав угрозу, командование части попыталось нас подкупить, предложив нам запас спирта и закусок. Я категорически отказался. Тогда они пошли к членам комиссии от промышленности, которых уговаривать не пришлось. Начались звонки в ГУКОС, в которых нас обвиняли в барстве. Мы якобы требовали персональных машин, изысканного питания и ... девочек. В общем, мы поставили им двойку и вернулись в Москву.
 
Запомнилась мне эта поездка и встречей с Борисом Чекуновым. Он все еще служил в Тюра-Таме. Выглядел он плохо: смертельная усталость читалась на отечном лице. Я зашел к Хильченко и рассказал об этом эпизоде. Володя успокоил меня, сказав, что вопрос о переводе Бориса решается. Снова увидел я Чекунова через полгода уже офицером ГУКОС. Чудо! Он выглядел посвежевшим, отечность ушла. Вот и говорите, что климат не влияет!
 
Начальник отдела ГУКОС, который организовывал комиссию, узнав о том, как мы оценили состояние дел, возликовал, схватил акт проверки и помчался по другим отделам похвастаться. Были ли приняты соответствующие меры, не знаю.
 
Но вернемся к получению квартиры. Мою двухкомнатную квартиру получал прапорщик, которому я рассказал о недостатках своей "хрущёвки", в частности о том, что температура зимой не поднимается выше четырнадцати градусов по Цельсию. Он только самонадеянно усмехнулся. Когда я случайно встретил его на улице через два года, он подтвердил, что ничто не помогло, и температура осталась на том же градусе.
 
Приближался праздник. За два дня до годовщины Октября меня вызвал Василий Данилович Топорков и спросил, когда я переезжаю. Я объяснил, что паркет в квартире "плывет" и требует перекладки. Замполит вспылил и приказал мне переехать до праздника, чтобы семья прапорщика могла порадоваться новой квартире. Я начал перевозить вещи, но не успел. 7 ноября я занимался перевозкой и не пошел на демонстрацию. Восьмого меня вызвал Иревлин и отчитал за такое самовольство. Топорков был тут же, но ничего не сказал. Кстати, в следующем доме, который был построен встык с моим, замполит получил квартиру, в которую въезжал … шесть месяцев. Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку.
 
Выговаривая мне за неявку на демонстрацию, Иревлин еще не знал, что это последняя годовщина революции, которую он встретит, служа в Армии. С увольнением Г.П. Мельникова в Институте началась чистка кадров. Убирали всех, кто перешел предельный возраст или был слишком близок к делам бывшего командира. Но об этом в следующей главе.
 
ГЛАВА 16. НОВЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ
 
Мы проводили 1983 год и встретили Новый год с большими ожиданиями. И они нас не обманули.
 
Девятого февраля неожиданно для большинства жителей СССР умирает Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов. Короткое его правление было последней возможностью что-то изменить в системе. Что бы о нем ни говорили, Юрий Владимирович был человеком думающим.
 
Тринадцатого февраля лидером Партии избран Константин Устинович Черненко. В народе ходила шутка: "13 февраля Генеральным секретарем избран К.У. Черненко, не приходя в сознание." Состояние здоровья новоизбранного вождя, мягко говоря, оставляло желать лучшего. Возраст…
 
Я встретил в коридоре полковника Николая Михайловича Родионова и поинтересовался его мнением по поводу нового лидера. Тот после паузы произнес: "Вот мы и вступили в самую трагическую полосу нашей истории."
Признаюсь честно, я не оценил тогда этот ответ. А ведь Николай Михайлович был прав. Отсутствие в верхних эшелонах власти достойного молодого резерва привело к тому, что огромной страной должен был управлять человек, неспособный это делать чисто физически.
 
По слухам, Ю.В. Андропова еще не успели похоронить, когда к нему на прием попросилась Виктория Петровна (Пинхусовна) Брежнева и слезно умоляла его не отдавать под суд моего бывшего командира как друга покойного мужа. Новый Генеральный якобы произнес иезуитскую фразу: "Строго наказать, но из партии не исключать." Это было помилование, потому что по неписанному правилу члена Партии отдавать под суд было нельзя. Геннадий Павлович получил "всего" строгий выговор с занесением в учетную карточку от ЦК КПСС.
 
Жизнь моего антигероя в отставке протекала тихо. Жена его довольно скоро умерла. Последним, что я слышал о ГП, было сообщение о том, что он женился на бывшей секретарше Георгия Александровича Тюлина. Мир праху твоему, Геннадий Павлович!
 
В феврале обострилась ирано-иракская война.
 
Много позже я встретился с бывшим военпредом, бывшим младшим научным сотрудником 74 отдела Петром Михайловичем Михайловым. Карьеры он в нашем институте не сделал и достойной квартиры не получил. После ухода на пенсию он пошел работать во Всесоюзную торговую палату, прижился там и был командирован в аппарат торгпредства СССР в Багдаде. Война застигла Петра Михайловича в столице Ирака.
 
Он рассказывал о своих впечатлениях. По его словам, сообщения воюющих сторон, ТАСС и западных прессагенств о военных действиях были значительно преувеличены. Так, появление в небе Багдада двух-трех иранских самолетов описывалось нападающей стороной как массированный налет. Но, так или иначе, война тянулась долго без решающего успеха одной из стран.
 
Длительное пребывание за рубежом позволило Михайлову накопить нужную сумму, и он купил хорошую квартиру для семьи. Всесоюзная торговая палата считалась негосударственным учреждением, а ее эксперты приглашались в качестве независимых наблюдателей в состав комиссий по приему импортных грузов. Петр Михайлович со смехом рассказывал, как именно работали такие комиссии.
 
Одной из задач приемной комиссии была оценка сохранности груза. Как правило, ни одна поставка не приходила нетронутой, причем размер ущерба странным образом соответствовал численности комиссии. Так, если присылали контейнер с обувью, а в состав комиссии входило десять человек, то и не хватало в контейнере десяти пар обуви тех же размеров, что и у членов комиссии. Если приходил коньяк, размер ущерба определялся аппетитом членов комиссии. Словом, все для человека, все для блага человека.
Зарубежные поставщики знали о происходящем и заботливо загружали в контейнеры лишние предметы, заранее компенсируя неизбежное воровство.
 
[…]
 
На президентских выборах в США обвальную победу одерживает Рональд Рейган. Это означает, что на смягчение позиции США Советскому Союзу в ближайшие четыре года рассчитывать не приходится.
 
[…]
 
Я не могу сказать, что идеологический гнет, как я для себя называю деятельность наших политорганов, стал в 1984 году легче. Все те же лекции, семинары, партсобрания, конференции... Но дышать в Институте после смены руководства стало легче. Проще стали решаться вопросы, на которые раньше уходили дни и недели. Иван Васильевич Мещеряков был человеком дела и специалистом в своей области, и этим сказано все.
 
Конечно, процесс обновления не остановился на двух генералах. Теперь чистка продолжалась уже на нижних уровнях. Однажды нас собрали и объявили, что в отставку уволен наш начальник управления Владимир Сергеевич Иревлин. Он попал под колесо, так как считался выдвиженцем прежнего командира. Интересно, что самыми прочувствованными выступлениями на прощальном собрании были речи наших женщин. Новым начальником управления стал Анатолий Трофимович Шершнев. Его замом стал начальник 72 отдела Лев Александрович Мансуров.
 
Честно говоря, это была замена шила на мыло. Анатолий Трофимович уже на прежней должности доказал свою некомпетентность, но, в нарушение закона Паркинсона, был выдвинут выше. Он был или казался хорошим парнем, но никаким специалистом.
 
Мы никогда не знали, что происходит рядом с нами. Тайной для меня оставалось и то, что мой начальник отдела тоже попал в число "плохишей", от которых следовало избавиться. Позже я узнал, что Олег Викторович однажды по пьянке выехал в своих "Жигулях" на встречную полосу движения Ярославского шоссе и только случайно избежал лобового столкновения. Факт этот был скрыт от всех, и незадачливый водитель продолжал служить, не получив никакого наказания.
 
Несмотря на неутешительный диагноз, полученный в госпитале Бурденко, я продолжал считать себя здоровым человеком, вот только меня время от времени стали посещать острые головные боли. Причину этого недомогания установил, как ни странно, офтальмолог. Явившись однажды в поликлинику на проверку зрения, я был подвергнут тщательному осмотру, после которого женщина-врач сказала мне, что у меня повышено кровяное давление. Прописанное ею лекарство мне помогло, и я забыл об этом происшествии.
 
Нам часто приходилось заниматься делами, не относящимися напрямую к служебным обязанностям. Моя работа в теме "Корунд" не прошла незамеченной для моих коллег. Однажды меня попросил зайти начальник отдела первого управления и смущенно попросил о помощи. В то время много говорили о создании Единой системы спутниковой связи. Планы были грандиозные. Предстояло создать глобальную систему связи, позволяющую передавать информацию со стационарных и подвижных объектов, находящихся в любой точке Земли. ГУКОС понимал, что эти работы нуждаются в том, что сейчас называется пиаром. Нашему институту было поручено написать сценарий военно-учебного кинофильма.
 
И тут выяснилось, что писателей у нас нет. Короче, меня попросили выступить в качестве сценариста. Я нехотя согласился, и действительно написал первый вариант текста. Для согласования его мне пришлось даже поехать в аппарат Начальника войск связи и там долго спорить, отстаивая свои позиции. Работу эту уже без меня продолжал один из сотрудников первого управления, с которым мы разделили авторство. Гонорар за эту работу мне вынести на проходную, потому что я к этому моменту уже не имел пропуска на служебную территорию.
 
Позже выяснилось, что фильм этот сыграл свою роль. Когда Ракетные войска в очередной раз попытались взять реванш и ликвидировать наш институт, высокая комиссия посмотрела фильм и убедилась, что у Космоса задачи много шире, чем у ракетчиков. Фильм стал одним из аргументов в пользу сохранения существующего положения. Комиссия не приняла тогда "судьбоносного" решения о слиянии двух институтов.
 
Вакханалия преобразований началась в годы Перестройки, печально знаменитой своей полной непродуманностью. Именно тогда здание ГУКОС подверглось разграблению, при котором оптико-электронные кабели вырубались топорами. Эту информацию я получил на Интернете много позже.
 
Наша повседневная жизнь продолжалась без особых потрясений. К 1984 году отношу я защиту кандидатской моим соискателем Николаем Подгорным. На защите все шло своим чередом. Возник только один напряженный момент, когда защищающийся при ответе на вопросы так разволновался, что впал в ступор минуты на две. Я присутствовал в зале как научный руководитель и не знал, что делать. Наконец, Николай пришел в себя и продолжил ответ как
ни в чем не бывало.
 
Мое председательство в комиссии, о которой я рассказал в предыдущей главе, было только началом. В конце года мое начальство получило приказ из ГУКОСа об откомандировании меня в состав очередной комиссии по проверке боевой готовности командно-измерительного комплекса. Возглавлял комиссию начальник отдела службы Главного инженера ГУКОС полковник Анатолий Дмитриевич Казякин. Мы с Анатолием знали друг друга еще с тех славных времен, когда он был младшим военпредом в ОКБ-1, но только позже я узнал, что он долгие годы был моим ангелом-хранителем и внимательно следил за моими злоключениями.
 
Анатолий Дмитриевич был назначен на должность после увольнения в отставку Василия Ивановича Караваева. С Караваевым я встретился последний раз, когда мы с Борисовым поехали в местную командировку в Голицыно. Василий зазвал нас к себе, мы выпили, вспоминая добрые старые времена, и даже остались у него на ночлег, хотя его новая жена была этим не очень довольна.
 
В своем новом качестве Анатолий Дмитриевич Казякин отвечал за поддержание в исправном состоянии всей орбитальной группировки космических средств СССР. Именно специалисты его отдела принимали решения о переходе с одного комплекта бортовой аппаратуры на другой, выводе спутника в резерв или прекращении работы с вышедшим из строя аппаратом. Они же готовили предложения в план запусков серийных космических аппаратов военного назначения с учетом интересов всех видов войск. Словом, они занимались той самой деятельностью, существование которой упорно отрицал недавно уволенный в отставку полковник К.А. Люшинский, - летной эксплуатацией космических аппаратов.
 
Конечно, этот отдел был весьма заинтересован в состоянии КИК, ведь последний был инструментом управления космическими аппаратами. В состав комиссии от нашего института вошел также начальник лаборатории 72 отдела Владимир Васильевич Папулов. Выходец с полигона, большой бонвиван и поклонник Бахуса, Владимир не отличался особыми талантами. Ему удалось защитить кандидатскую, но это не удовлетворило его ненасытного честолюбия. Нет, он не хотел защищать докторскую, он хотел подниматься по служебной лестнице. Причина его участия в комиссии станет мне известна позже.
 
Если я правильно вспоминаю происходящее, никаких предварительных инструктажей и сборов комиссии не было. Просто в один прекрасный день мы с Папуловым собрали нехитрые дорожные чемоданы, попрощались с семьями и отправились на аэродром в Чкаловский.
 
Для бдительного читателя сразу же оговорюсь. Я называю командно-измерительные пункты так, как они обозначены на вебсайте RussianSpaceWeb.com. Таким образом, я страхуюсь от обвинений в разглашении секретных данных.
 
Под комиссию был выделен АН-26 - самолет командующего. Большую часть просторного фюзеляжа занимал грузовой отсек с пандусом. Отсек был предназначен для перевозки персонального автомобиля. Пассажирская кабина была небольшой - человек на десять. Кабину заняли руководители комиссии. Остальные разместились на металлических скамейках вдоль бортов грузового отсека. Мы с Папуловым попали в категорию остальных. Путь предстоял неблизкий: первым пунктом назначения был Улан-Удэ, столица Бурят-Монголии.
 
Самолет пошел на взлет, Папулов с моего молчаливого одобрения достал первую бутылку и скромную закуску. Я опасливо оглянулся и увидел, что в грузовом отсеке все заняты тем же самым святым делом. Лететь пришлось долго, процедуру доставания из чемодана выпивки и закуски пришлось повторять. Тут же произошло знакомство с остальными членами комиссии. Впрочем, многих из них мы уже знали по службе. После выпитого потянуло поспать. Даже жесткие металлические скамейки казались уютнее, и отсек постепенно погрузился в сон.
 
В Улан-Удэ мы прибыли вечером. Нас погрузили в ПАЗ и привезли в гостиницу командно-измерительного пункта километрах в тридцати от города. После относительно мягкой осенней погоды в Подмосковье мы попали в настоящую зиму. В нашем автобусе не работала система обогрева, так что нас изрядно охладили по пути.
 
Было около шести вечера, когда среди членов комиссии от КИК возникло сильное возбуждение. Мы с Папуловым не поняли сначала, что происходит. Выяснилось, что у прилетевших иссяк запас спиртного. К полковнику Казякину отправилась делегация, и он договорился, что автобус совершит еще один рейс "для ознакомления с городом". Мы с энтузиазмом уселись и отправились в Улан-Удэ. Конечно, ни с каким городом мы не знакомились - темно было. Но выпивки и закуски накупили достаточно, а поскольку в автобусе было запредельно холодно, пришлось для сохранения здоровья часть закупок реализовать уже не обратном пути.
 
Так началась работа высокой комиссии. Наш опыт был учтен: все последующие командиры частей заранее набивали холодильники в гостинице спиртом и закуской, так что ездить в магазины больше не пришлось. Я наблюдал за происходящим (и участвовал в нем) с легким изумлением. Казалось бы, близость начальства должна была как-то сдерживать членов комиссии. Заместителем председателя был полковник Краснов - начальник штаба войсковой части 32103 - прямой начальник офицеров КИК, входящих в комиссию. Полковник Казякин был если и не прямым нашим с Папуловым начальником, то достаточно влиятельным человеком, чтобы испортить при желании наши репутации. Но нет. Оказавшись на свободе, наши коллеги вели себя, как в последний день жизни. И начальство преспокойно закрывало на это глаза. Неладно что-то было в Датском государстве.
 
Во время работы комиссии мне представили моего преемника. Он одно время занимал "мою" должность на Южном полигоне. Теперь он устроился на дальней периферии и по различным вариантам управления космической группировкой мог стать даже начальником своего нынешнего командира. Но это была чистая теория. А теперь симпатичный подполковник занимался рутинной работой, принимая указания Центра и выполняя их путем подачи команд на борт космических аппаратов. Вожделенной, но не всегда достигаемой перспективой офицеров пункта был перевод в Голицыно, но это случалось далеко не со всеми и, как правило, перед увольнением в запас.
 
Мы довольно быстро завершили все дела на гостеприимной земле Бурятии и были готовы отправиться дальше. Совершив дальний бросок на восток, мы возвращались теперь домой по заранее спланированным этапам. Следующим на нашем маршруте значился Енисейск.
 
Все повторилось в уже знакомой последовательности. Взлет, выпивка, прибытие в гостиницу, сон до утра, работа в комиссии. Руководство интересовал вопрос, насколько устойчивым будет управление орбитальной группировкой в случае войны. Местные офицеры "успокоили" нас, сообщив, что в случае разрушения плотины Красноярской ГЭС пункт окажется на глубине 6 метров. Вот и все управление. По моему, мы управились в Красноярском крае за один день.
 
Следующая посадка в Колпашево и уже привычная работа сопровождалась проверкой работы пункта в условиях, когда средства связи страны перейдут на режим военного времени. Пользуясь случаем, мы позвонили домой, но качество, по оценке моей жены, было "как с того света". Впрочем, главное мы поняли: все идет хорошо, я приближаюсь к дому…
 
В местной гостинице мы встретили преподавателя Можайки, который привез на практику группу курсантов. Мы поинтересовались, как у них с дисциплиной "А я им статистику некоторую привожу, - улыбнулся полковник, - так что они в город
не просятся, А в гостинице особо не разгуляешься. Статистика касалось заболеваемости местного женского населения специфическими болезнями. Ведь Колпашево еще в царской России считалось местом ссылки.
 
Мы прибыли в аэропорт Колпашево, чтобы лететь дальше, но самолет задерживался, делать было нечего, и я заглянул в один из служебных радиофургонов. Угадайте, кого я там увидел? Прежнего красавца Севу Ващука, того самого, кто создал планету "Мечта". Теперь, постаревший и грузный, он трудился в аэропорту Объяснение простое - нет прописки. После увольнения в запас его отправили по месту призыва.
 
[
В одной из предыдущих книг, там, где автор описывает свою службу на Байконуре, утверждается, что запущенная 2 января 1959 года советская межпланетная станция «Луна-1» (в то время получившая имя «Мечта») прошла "мимо Луны из-за ошибки лейтенанта Ващука, здоровенного красавца с пышной шевелюрой, неправильно выставившего антенну системы радиоуправления". Пройдя мимо Луны, станция стала первой рукотворной планетой в солнечной системе. Причитать о РУПах можно здесь.]
 
Мы летели из Колпашево в Сарышаган, но тут нас подвела погода, и мы вынужденно приземлились в Барнауле. Разместить такую группу в гостинице было сложно, и мы всей толпой отправились в местную комендатуру за помощью. Дежурный помощник коменданта трясущимися руками выписал нам направление в гостиницу, и мы отправились обратно.
 
"А знаете, чего он испугался? - весело спросил Казякин, - обычно такие разношерстные компании Генштаб посылает." Мы оглядели себя. Действительно, в нашей группе были представлены летчики, моряки и даже один общевойсковик.
 
Оформившись у администратора, мы отправились в номера. Это была обычная гостиница, только двери многих комнат были почему-то открыты, и мы подверглись любопытным взглядам многочисленных женщин. Причина этого прояснилась, когда мы узнали, что по случайному совпадению в эти дни проходила областная учительская конференция.
 
Я отправился в парикмахерскую при гостинице, и в процессе стрижки разговорчивая мастерица объяснила мне, что нравы у них простые. "Пойдете в ресторан ужинать, - повествовала женщина, - к вам за столик обязательно дама подсядет. Если эта не понравится, следующая придет." Было ли это обслуживание профессиональным или любительским, не знаю.
 
Проведя одну ночь в гостинице и отдохнув, мы полетели дальше. Бывалые командировочные в составе комиссии запугивали нас тем, что нас ожидают стада голодных домашних насекомых известных видов. Поэтому мы ждали встречи с новым местом с трепетом.
 
Командно-измерительный пункт оказался довольно далеко от аэропорта. Окружал нас до боли знакомый пустынный пейзаж. Единственной достопримечательностью по дороге оказался антенный комплекс ПРО, который теперь служил музеем: ведь именно с помощью этого оборудования был осуществлен первый успешный перехват боеголовки условного противника.
 
Нас разместили в гостинице. Нужды идти в столовую не было: холодильник в номере ломился от вкусностей. Приятным дополнением служил спирт в "достаточном количестве". Нас поразила больничная чистота. Как выяснилось, не было в гостинице и тех самых непрошенных гостей. Это казалось чудом. Причина строгих порядков выяснилась быстро. Просто командир части полковник Петров поступил в академию Генерального штаба и дослуживал здесь последние месяцы. Его ждала Москва, но для того, чтобы это назначение не сорвалось, часть должна была быть образцовой.
 
К чести Петрова, он оказался истинным отцом-командиром. Он переносил тяготы и лишения наравне с подчиненными, выходя на трассы легкоатлетических и лыжных кроссов во главе личного состава и показывая высокие спортивные результаты.
 
Наш маршрут продолжался. Последним пунктом, который предстояло проверить, была Евпатория. Но до нее надо было еще добраться. Сначала мы приземлились на "Ласточке", то-бишь, в Тюра-Таме. На аэродроме нас встретил командир того самого полка, которому я поставил двойку за организацию эксплуатации. Он все еще ходил подполковником. Казякин потом не преминул напомнить, что это моя комиссия виновата. Увы, сделать я ничего не мог…
 
Следующую посадку мы совершили в устье Волги на военном аэродроме. Шли обычные полеты; со взлетной полосы один за другим поднимались боевые машины и уходили в еще темное предрассветное небо.
 
Ярким солнечным днем мы добрались до Евпатории и там занялись обычными проверками, предвкушая скорое возвращение домой. Сказывалась накопленная усталость, тянуло домой.
 
Наконец, мы закончили все дела и вернулись в Чкаловскую. Оттуда до дома было рукой подать. Насколько я помню, никакого итогового акта комиссии я не подписывал. Значит, его просто не было.
 
Эта командировка подвела для меня итоги года. В целом, он оказался насыщенным и интересным.
 
 
ГЛАВА 18. ПОСЛЕДНИЙ ГОД СЛУЖБЫ.
 
[В книге отсутствует глава 17. Скорее всего, это ошибка нумерации, а не пропуск текста]
 
1985 год, который мы встретили без особой помпы, был годом примечательным.
 
[…]
 
Десятого марта умирает К.У. Черненко. Одиннадцатого Генеральным секретарем избран М.С. Горбачев.
 
[…]
 
В апреле Горбачев объявляет полугодовой мораторий на размещение ракет средней дальности в Европейской части СССР и предлагает Рейгану провести встречу на высшем уровне. Это первая из односторонних уступок Западу. Увы, Михаил Сергеевич еще не понимает, что у Рональда Рейгана есть свой план относительно СССР.
В июле Заведующим отделом Пропаганды ЦК КПСС назначен А.Н. Яковлев. Вот теперь у Горбачева появился человек, который наполнит термин "Перестройка" принципиально новым содержанием!
 
Тридцатого июля Горбачев объявляет об одностороннем моратории на ядерные взрывы. Эти уступки должны подготовить благоприятную атмосферу для саммита с Рейганом. Такая встреча проходит в Женеве в ноябре, но ни по одному из вопросов повестки дня стороны не приходят к соглашению. Опытный игрок, Рональд Рейган почувствовал слабину у партнера и терпеливо вываживает рыбку, пойманную на крючок "общечеловеческих ценностей" и "нового мышления" (с ударением на первом слоге).
 
У нас не будет возможности и повода поговорить о дальнейшем ходе событий; по решению автора воспоминания обрываются в 1985 году Но несколько слов о судьбе СССР я хотел бы добавить. Конечно, это только моя личная точка зрения.
 
Нас долго и упорно учили, что критерий истины - практика. С этой точки зрения итог правления М.С. Горбачева - настоящая катастрофа для страны и для него самого. Начав карьеру Генерального секретаря, он руководил единолично огромной страной. Стал первым и единственным Президентом СССР. А закончил развалом руководимой им Партии, Советского Союза
и недобровольным уходом из большой политики на свалку Истории. Такой вот критерий Истины. На мой взгляд Михаил Сергеевич был реформатором, но реформы его не были продуманными и системно обоснованными.
 
[…]
 
С молодым Генеральным связывались многие надежды. Людям казалось, что - вот он! - наступил долгожданный переломный момент, еще одно усилие, и СССР проведет реформы, начнет строить социализм "с человеческим лицом" и будет "впереди планеты всей".
 
Помню, как неприятно был я поражен, когда полковник Топорков позвал меня в кабинет и дал волю своему возмущению. "Как же так!? - Кричал замполит. - Ведь есть же специальное Постановление ЦК!" Выяснилось, что М.С. Горбачев потребовал, чтобы ему выплачивали гонорар за все "произведения", выходящие под его именем. Случай этот был предусмотрен, и выплаты были запрещены. Нельзя же, в самом деле, считать авторской работой, например, отчетный доклад ЦК съезду. А издавались такие брошюры гигантскими тиражами и навязывались предприятиям и населению, так что сбыт был обеспечен.
 
[…]
 
Весной 1985 года выяснилось, что два подряд назначения в состав высоких комиссий не были случайностью. У меня завелся в ГУКОСе покровитель. Им оказался Анатолий Дмитриевич Казякин, который стал играть самостоятельную роль после назначения начальником отдела службы Главного инженера вместо ушедшего в отставку Василия Ивановича Караваева. Неслучайным было и участие в последней комиссии Владимира Папулова. Оказывается, Казякин проверял, сработаемся ли мы, если меня поставить начальником отдела, а Папулова сделать моим заместителем.
 
В мае неожиданно для меня последовало решение об увольнении в запас Олега Викторовича Аполлонова. Мне же было объявлено, что я внесен в список кандидатов на выдвижение. При этом кандидатуры на должность начальника отдела согласовывались со всеми управлениями ГУКОС.
 
Меня вызвал к себе Анатолий Шершнев и, пытливо поглядывая на меня, сообщил, что больше всего обрадовался моему выдвижению Евгений Иванович Панченко. Конечно, мой начальник управления хотел понять, почему генерал так радовался, но я его интерес не удовлетворил. Олег Аполлонов честно сказал мне, что будет затягивать процесс увольнения как можно дольше, так что реально я стану начальником отдела где-то в конце года.
 
Недостаток ситуации заключался в том, что мой начальник практически перестал появляться на службе. Он был занят теперь поисками работы и подготовкой к гражданской жизни.
 
Положительной стороной было то, что А.Т. Шершнев стал относиться ко мне подчеркнуто ласково. Он вдруг понял, что у меня тоже есть на кого опереться в случае чего. Иначе я его поведение объяснить не могу.
 
Мне в текущем году исполнялось сорок девять. Еще год, и я выслужу до конца отпущенный мне срок. Значит, на новой должности, получив очередное звание, я буду служить уже в счет продления. Полковникам разрешалось служить до пятидесяти плюс пять лет по особому разрешению Командования. Так или иначе, выдвижение на начальника отдела было последним моим шагом вверх по иерархической лестнице. Для дальнейшей военной карьеры я был уже староват.
 
Ждать еще полгода было трудно, и я стал искать другие пути. Один вариант лежал готовым. После выдвижения на замначальника управления Льва Мансурова вакантной оставалась должность начальника головного отдела. Я начинал службу в седьмом управлении с начальника лаборатории именно в этом отделе, хорошо знал проблематику и людей. Со многими из них меня связывала дружба.
 
Хорошенько всё продумав, я отправился к Василию Даниловичу Топоркову и предложил ему свой вариант: меня назначают начальником 70-го отдела, а после ухода Аполлонова переводят обратно в 73-й, если я не подойду. Василий Данилович поддержал идею и побежал к Шершневу. Вскоре он вернулся, заметно смущенный, и сказал, что начальник управления с предложением не согласился.
 
После обеда в тот же день меня вызвал Шершнев и объяснил, что уже обещал Мансурову, что начальником отдела будет назначен его бывший зам Виктор Александров. "И чего ты к Топоркову пошел! - Укоризненно сказал Шершнев. - Он же на пенсию уходит." Словом, моя интрига не удалась. Оставалось терпеливо ждать.
 
Постоянное отсутствие Аполлонова на службе привело к тому, что мне приходилось теперь бывать на всех совещаниях руководящего состава. Качественно нового я на них ничего не услышал, но нагрузка возросла. Сначала я относился к этому спокойно, а потом почувствовал, что у меня на этих сборищах начинает болеть голова. Особенно тяжело мне приходилось, когда эти мероприятия проводились в нашем управлении. Анатолий Трофимович Шершнев и (в меньшей степени) Лев Александрович Мансуров обычно несли такую чушь, что уши вяли. Теперь я понимаю, что причиной постоянной головной боли было высокое давление, но тогда мне казалось, что недомогание вызывается именно тем, что и как говорят.
 
Профессиональная некомпетентность наших начальников достигала такого уровня, что они не могли даже правильно изложить суть указаний, полученных от командира части и его заместителей. Так что порой начальникам отделов приходилось звонить по телефону в другие управления и осторожно выяснять, что на самом деле говорилось "наверху". Все это вызывало у меня глухую тоску и чувство собственной неполноценности. В самом деле, мне оставалось только сидеть и молчать; вслух протестовать или громко обзывать докладчика дураком было бы неосторожно.
 
Приступы головной боли между тем стали сопровождаться тошнотой. Терпеть дальше я не мог.
 
Однажды я решился и спросил у жены, что делать. Она сначала не соглашалась с предложенным мною решением, но затем, после длительных моих уговоров, оставила окончательный выбор за мной.
 
Я размышлял и боролся с собой еще недели три, а потом решился и написал рапорт с просьбой об увольнении из армии. Шершнев удивился, получив эту бумагу, спрятал ее в личный сейф и сказал мне: "Женя, пусть рапорт полежит пока, а ты подумай. Я с понедельника в отпуске, не спеши с решением." Было это, видимо, в четверг. В пятницу начальника управления на службе не было.
 
В понедельник мне позвонил Анатолий Казякин. "Зачем ты рапорт подал, - упрекнул он меня, - потерпеть не мог?" "А откуда ты знаешь о рапорте?" "Да твой Шершнев в пятницу всех оббежал и вычеркнул тебя из списков на выдвижение." Вот так! Вот и полежал мой рапорт в сейфе! Ну, ладно…
 
Я отправился в санчасть и начал обходить врачей, Тогда существовал порядок, при котором офицер мог пройти высшую врачебную комиссию (ВВК) по месту службы или ложиться в госпиталь с той же целью. Я успел побывать у пары специалистов, когда встретил в коридоре начальника терапевтического отделения. Узнав, что я прохожу ВВК, он отобрал у меня медицинскую книжку и велел отправляться в госпиталь в Одинцово. Видимо, он запомнил меня по случаю с отравлением грибами. Так оказался я в госпитале Ракетных войск.
 
Пролежал я в Одинцово около недели и получил известие из Ленинграда. Мать скончалась от инсульта. Я стоял в коридоре, упершись лбом в холодное оконное стекло. Мыслей не было никаких, разве только сознание полной невозможности что-либо изменить.
 
Помочь я ничем не мог и решил продолжать уже начатую комиссию. Как всегда, побывав в руках врачей, узнаешь о себе много нового и интересного. Так случилось и со мной. Нефролог предупредил меня, что моя левая почка почти не работает и ее со временем придется удалять.
 
Пройдя весь медицинский конвейер, я получил заключение, что подлежу увольнению не в запас, а в полную отставку, так как специалисты признали меня "негодным к военной службе в военное время". Приятного в таком заключении было немного. Утешало только то, что увольнять меня надо было немедленно.
 
Вернувшись на службу, я вручил Шершневу заключение. Внимательно изучив документ, начальник управления неожиданно сказал: "А может, положим это дело под сукно, а ты еще послужишь?" Я взглянул на него и ответил ядовито: "И не забудьте, что в соответствии с приказом Министра обороны мое личное дело должно уйти из части не позднее, чем через месяц."
 
А дальше была рутина. В декабре был получен приказ о моей отставке, состоялось прощальное собрание управления; мне сказали много хороших слов, вручили медаль ветерана (в офицерской среде ее называли черной меткой - по Стивенсону), почетную грамоту; в общем, проводили.
 
Утром следующего дня я проснулся с чувством опустошенности. Все-таки я прослужил в армии более тридцати одного года. А тут - на службу идти не надо. Свобода!
 
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
 
После увольнения в отставку прошло уже двадцать пять лет. Девять из них я провел на гражданке в России и почти шестнадцать в городе Кливленде, штат Огайо.
 
Нет больше той армии и той страны, которым я служил более тридцати лет. Последний раз я видел Россию 4 января 1995 года. Семья улетала в полном составе спецрейсом из Шереметьево. Летела с нами по отдельному билету и наша любимая кошка Катя. В России оставались из близких родственников брат Саша и его дети Андрей и Алексей.
 
Квартиру мы продали и не успели еще долететь до Нью-Йорка, когда по старому московскому номеру позвонил брат из Ленинграда с просьбой о помощи. Его младший сын Алексей пропал без вести в Грозном. Позже мой брат найдет тело сына в морге. Но я уже ничем помочь не мог; я узнал о случившемся много позже. Брат мой так и не смог оправиться после этого несчастья и умер совсем молодым. Царство тебе Небесное, Александр…
 
За девять лет пребывания на гражданке я успел поработать в двух НИИ в Москве и закончил свою трудовую карьеру в России в небольшой частной посреднической фирме "Озон" в Болшево.
 
Горбачевская перестройка и ельцынское правление штормовым валом прокатились по Советскому Союзу, навсегда похоронив старые заветы, идеалы и социальные гарантии.
 
В происходящие в России события я так и не сумел вписаться. Чтобы выжить и преуспеть в эпоху становления дикого капитализма, нужно было срочно отрастить зубы и когти и забыть про общечеловеческие ценности. Я этого сделать не сумел. В частности, я так и не научился давать взятки, без которых бизнес в России в те годы - как впрочем и сейчас - просто невозможен.
 
Прибыв в США в возрасте 58 лет, я пошел работать и успел добавить к своему трудовому стажу еще шесть лет. Меня вовремя остановила жена, показав на пальцах, что пенсию приличную я все равно не заработаю, а выйдя на пенсию досрочно, получу больше благ по сравнению с работой до самой смерти. Таков парадокс американской жизни.
 
Один из интересных людей, с которым мне пришлось работать вместе, вице-президент компании "Металлические ресурсы" Боб Япл так сформулировал его для меня. "Юджин, - сказал он мне доверительно после моей жалобы на нехватку денег, - в Америке, чтобы жить счастливо, надо быть либо очень богатым, либо очень бедным. Богатые платят за себя сами, бедных содержит государство. Большинство населения, как и мы с тобой, принадлежит к несчастной середине."
 
Стать очень богатым я мог только с помощью лотереи, шанс, согласитесь, небольшой, очень бедным я официально стал сразу же после увольнения с работы в 2001 году.
 
После напряженного переходного периода, в течение которого власти оформляли мой новый социальный статус, мы с женой получили все причитающиеся нам блага и можем теперь вести скромное существование до самого разорения США Мы очень надеемся, что это не случится вообще или, в крайнем случае, произойдет без нас.
 
Ну вот, дорогой читатель, мы и добрались до конца этого повествования.
 
Оценивая свою жизнь теперь, я отчетливо вижу свои ошибки, помешавшие сделать более заметную карьеру даже в тех трудных обстоятельствах. Но что толку теперь в этом знании?
 
Конечно, у автора есть другие амбициозные планы. Еще в процессе работы над мемуарами я начал писать книги в жанре научной и не вполне научной фантастики и очень надеюсь их каким-то образом опубликовать. Успею ли я выполнить эти планы, зависит от того, сколько мне времени отпустил Господь.
 
Искренне надеюсь, что найдутся энтузиасты, которые одолеют эту объемистую книгу.
 
Спасибо, и самые наилучшие пожелания от автора всем читателям.