50-й ЦНИИ КС
Книга 3 из произведения Евгения Ануфриенко
"Моя первая жизнь"
Часть 3
 
ГЛАВА 6. МОИ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ СЛАВЫ
 
Рассказ о моей жизни в 1975 году я, как обычно, начинаю с обзора мировых событий. Тому есть несколько причин.
 
Во-первых, вся система воспитания и пропаганды в СССР была направлена на то, чтобы каждый советский гражданин чувствовал себя постоянно сопричастным к происходящем}' в мире. В какой-то мере это заменяло отсутствие подлинных новостей о жизни страны. С другой стороны, зная, как трудно живут другие народы, легче было переносить собственные тяготы. Больше всего народу ходило на лекции "Международное положение СССР". На втором месте по посещаемости шла безусловно актуальная тема "Есть ли жизнь на Марсе?"
 
Нашим идеологам во главе с М.А. Сусловым нужно было постоянно доказывать советскому народу недоказуемое: мировое революционное движение растет и крепнет; советская экономика и уровень жизни в СССР - на крутом подъеме, мировая капиталистическая система - на грани развала и в глубоком кризисе. Поэтому внутренние и международные новости передавались по радио и телевидению чуть ли не каждый час, и смотрели их почти все. В США их тоже передают, но больше говорят о внутренней жизни, да и мало кто смотрит и слушает. Американцы на редкость равнодушны к событиям в мире - было бы им самим хорошо.
 
Получалось, что жители СССР были гораздо более информированы, чем жители США. Иное дело - выбор фактов и их интерпретация. Привык и я рассматривать свою жизнь как часть мирового процесса.
 
Во-вторых, на фоне событий в мире легче вспоминаются факты собственной жизни.
 
В-третьих, вспоминая события последних семидесяти лет (почти век), я все время мучительно пытаюсь понять, есть ли в них хоть какая-то закономерность или хотя бы разумность, или единственный урок истории заключается в том, что она никого ничему не учит (я далеко не первый, кто задает этот вопрос).
 
Итак, вспомним 1975-й год.
 
Прежде всего, это был год полной победы Северного Вьетнама. Последних остающихся в Сайгоне американцев эвакуировали с крыши посольства в Сайгоне вертолетами, когда отряды Вьетконга уже вошли в город. Вскоре было объявлено о прекращении сопротивления южновьетнамских войск и полиции. Хо Ши Мин добился выполнения своей сверхзадачи. Он не только отстоял независимость Северного Вьетнама, но и объединил всю страну под властью коммунистического режима. Ликованию советской пропаганды не было пределов. США заработали в этой войне "вьетнамский синдром". Вьетнам стал первым в истории военным поражением США. Жаль, что уроки этой войны не пошли на пользу нынешней (2006 год) вашингтонской администрации.
 
[…]
 
Осенью стало понятно, что в стране собран рекордно низкий урожай зерновых. Это означало, что зерно придется массово закупить за рубежом (читай, в США и Канаде). Реальная цифра (140 миллионов тонн зерна) резко расходилась с прогнозами и обещаниями. Тут вступило в игру наше ведомство. На одном из приемов в Кремле космонавты предложили Л.И. Брежневу доставлять в ЦК КПСС независимую достоверную информацию о ходе посевной, прогнозах урожая и уборке хлебов. Ведь с орбиты все видно. Леонид Ильич одобрил идею, но добавил: "Только предварительно согласуйте ваши данные с обкомами и республиканскими комитетами Партии". Руководство было не заинтересовано в достоверных данных, предпочитая дутые благоприятные сводки. Лучше согласованная ложь, чем неприятная правда.
 
[…]
 
Анекдотический случай произошел в связи с запусками 1975 года с В.М. Ковтуненко. Готовился к полету первый индийский спутник "Ариабата", который собирали в КБ "Южное". Когда возникла необходимость в согласовании технических параметров аппаратуры, первой кандидатурой для поездки в Индию был, конечно, Вячеслав Михайлович. Тем самым он автоматически входил в число специалистов по Космосу, засвеченных для мировой прессы, и получал в дальнейшем возможность ездить за рубеж на конференции по специальности.
 
Работы шли успешно, в связи с чем посольство Индии в Москве устроило прием. Ковтуненко был в числе гостей. Вернувшись в гостиницу, он обнаружил, что исчезла его папка-портфель. По его звонку машину в гараже обыскали. Папки не было. Вызвав такси, Вячеслав Михайлович помчался на улицу Воронцово поле. Советская охрана его в посольство, естественно, не пустила.
 
На следующий день папку с извинениями вернули, но в Индию поехал… заместитель Ковтуненко по режиму, который к техническим вопросам не имел никакого отношения. Советская система еще раз продемонстрировала свои преимущества: все документы для поездки новоявленному специалисту были оформлены за два дня.
 
Знаменательным был и первый (и последний) совместный полет советского и американского космических кораблей "Союз-Аполлон". Вероятность успешного выполнения задачи нами оценивались примерно в 80%. Говорят, американские специалисты, взглянув на "Союз", поклялись, что совместных полетов больше не будет.
 
Но ... человек предполагает, а Бог располагает. "Союз" и поныне остается верной лошадкой космоса, а Шаттлы устарели и нуждаются в замене на корабль нового поколения. Каждый полет американского корабля многоразового применения теперь сопровождается длительными задержками пуска и многодневными обсуждениями, следует ли его вообще пускать.
 
Все участники работ получили цветные фотографии экипажей с автографами. Получил фотографию и я, хотя мое участие в оценке надежности кораблей было мимолетным. Награждением непричастных продолжалось.
 
Легкой грустью отозвались в моей душе успешные полеты "Венеры-9" и "Венеры-10". Ведь это была моя тематика, а в Институте я себя никак не мог найти.
 
Осенью система "Корунд" была принята на вооружение, и на участников посыпался дождь наград. Началась возня вокруг списка участников. Меня вызвал начальник управления генерал И.И. Корнеев и долго допытывался, кто еще из пятого управления работал в теме. Я смог назвать только Ю.Л. Топеху. Генерал был недоволен, но делать было нечего. Ведь тема "Корунд" была в опале у нашего Командира, и он от нее всячески открещивался и не выделял необходимых ресурсов. Примерно за год до описываемых событий именно ГП добился включения в акт очередной комиссии в качестве недостатка участие в несвойственной институту теме "Корунд". Теперь же речь шла о наградах, и каждый хотел стать участником.
 
Даже мое участие отделом Болотова было признано с трудом: сотрудникам, толковым инженерам, была непонятна роль теоретических исследований. Особенно возмущался Геннадий Петрович Нигей - начальник лаборатории. Говорили, что в список награжденных я попал только благодаря тому, что Олег Иванович Чепур согласился разделить свой орден "Знак Почета" (народное название - "Веселые ребята") на две медали "За трудовую доблесть". Олег оказался верным другом.
 
В промышленных организациях задача составления наградных списков была еще более сложной. Нужно было соблюсти процентную норму и обязательно наградить рабочих, а уж потом гнилую интеллигенцию. Рассказывали как факт, что в одном из НИИ промышленности составители списка бегали по институту и искали … беспартийную уборщицу для награждения орденом. Иначе партком список не согласовывал. Боже мой, а ведь все это было!
 
Новая система была так важна для Ракетных войск, что генерал армии В.Ф. Толубко согласился с предложением наградить НИИ-50 орденом Ленина. Так и было записано в проекте Постановления, пока в ГУКОСе не нашелся какой-то дотошный офицер штаба, который спросил: "А вы знаете, что это значит?" После паузы знаток пояснил, что награждение предприятия орденом Ленина означает автоматическое присвоение руководителю звания Героя Социалистического Труда.
 
Репутация Геннадия Павловича Мельникова в ГУКОСе и в Главном штабе Ракетных войск была к этому моменту такова, что тут же было принято решение о замене ордена. Институт был награжден недавно учрежденным орденом Октябрьской Революции.
 
В назначенный день состоялось торжественное заседание, где было объявлено о награждении Института и присвоении ему статуса ЦНИИ. Теперь наш институт назывался ЦНИИКС-50 МО, что означало прибавку к жалованию кое-кому из руководства. Теперь получалось, что НИИ-4, у которого мы были нахлебниками, был ниже нас по статусу.
 
Награжденных выстроили на сцене, и Главнокомандующий Ракетных войск вручил нам награды. При этом он называл каждого по имени-отчеству Секрет такой необыкновенной памяти был прост: в двух шагах позади В.Ф. Толубко шел наш начальник отдела кадров подполковник Виктор Иванович Калинин и громко называл каждого награждаемого.
 
Главными награжденными совершенно заслуженно стали Иван Васильевич Мещеряков (он стал Героем Социалистического Труда) и Эдуард Сергеевич Болотов, получивший Ленинскую премию. Лютая ненависть, которую испытывал ГП к своему заместителю, достигла апогея, но сделать он уже ничего не мог. В СССР лица, достигшие определенного уровня, были неприкосновенны.
 
Неприкосновенным считал себя и Георгий Александрович Тюлин, уволить которого С.А. Афанасьев единолично не мог, поскольку требовалось согласие всех оборонных министров (к тому времени - девять отраслей). Но однажды уже в конце рабочего дня очередная стычка с министром закончилась тем, что Георгий Александрович написал заявление об увольнении ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ. Утром он стал обзванивать всех министров, чтобы остановить увольнение, но с ужасом выяснил, что его министр согласовал вопрос еще вечером. Уйдя со своего поста, Г.А. Тюлин стал директором ВНИИСОТ - института, занимавшегося стандартизацией оборонной техники. Жена его говорила, что все льготы сохранены, кроме одной, и очень сокрушалась по этому поводу. Теперь семья Тюлиных недополучала ДВАДЦАТЬ РУБЛЕЙ ЗОЛОТОМ ПО КУРСУ 1928 ГОДА.
 
Самой приятной частью моей награды было вручение денежной премии. Оказывается, каждый награжденный правительственной наградой получал и деньги (в моем случае, шестьдесят рублей). Не заходя домой, я истратил премию, купив в маленьком магазине возле озера отличное теплое пуховое одеяло, чему была очень рада моя жена.
 
Новый отдел продолжал работу по завоеванию своего места в Институте. В план работ была включена тема "Каркас" (название предложил я). В 1974 году мы работали по так называемой тирешной теме, а многие сотрудники, включая меня, должны были завершать работы в прежних подразделениях.
 
В январе состоялось заседание научно-технического совета управления, где получили первое боевое крещение наш доклад и плакаты. Докладчиком был В.И. Потемин. Я ерзал на своем стуле, отмечая для себя все его ошибки и неправильные ответы на вопросы. Но сделать ничего было нельзя, доклад должен был делать начальник отдела. Самым интересным на этом совете было выступление В.И. Самонова, в котором он впервые сказал, что в ближайшее время будет создаваться управление научных проблем эксплуатации космических средств.
 
Обстановка в Институте была давящей не только для меня. Вспоминаю, как летом во время ФИЗО меня нашел на стадионе Олег Чепур, приехавших туда на недавно купленном "Москвиче". "Чего ты тут время теряешь, - сказал он
шутливо, - поехали в Пирогово." Мы отправились на водохранилище, искупались, позагорали, на обратном пути заехали в ресторан и вернулись в прекрасном настроении. Я уже вышел из машины и подошел со стороны водителя, чтобы попрощаться, когда Олег вдруг сказал: "Да, оторвали мы денек!" И в голосе его я вдруг услышал страшную тоску…
 
На новой для меня должности много времени уходило на чисто бытовые вопросы. Почти каждое совещание у начальника отдела тянулось часами. Кроме регулярных заседаний по пятницам с подведением итогов за текущую неделю и постановкой задач на следующую, нас - начальников лабораторий, часто вызывали на внеочередные заседания, когда приходили новые директивы Главкома или (упаси, Боже!) Генерального штаба.
 
Венцом творчества наших политорганов стало создание еще одного документа. План политико-воспитательной работы начальника лаборатории, так он назывался. Приходилось составлять его ежемесячно. Туда записывалось все: собрания партгруппы, доклады, которые готовились лично, посещения семей офицеров, беседы с сотрудниками по разнообразным поводам. В коллективе из пяти-шести офицеров-ровесников планировать подобное каждый месяц... Согласитесь, это уже слишком. Из того факта, что у меня в рабочей тетради сохранилось только три таких плана, можно заключить, что эта инициатива была забыта очень быстро.
 
Регулярно проверялось состояние и наличие у офицеров повседневной и парадной формы одежды со строевыми смотрами и без них. Парадную форму проверили простым опросом без предъявления, она была у всех. Но ближайшее торжественное заседание показало, что наши офицеры, мягко говоря, дали неточную информацию. За два-три дня до события многие бегали в поисках этой самой формы. Тут соседство с НИИ-4 очень помогало. Неявка офицера на торжественное мероприятие была чрезвычайным происшествием и давала работу замполитам, которые вызывали "на ковер" виновного и его начальников. За этим внешне незначительным фактом скрывалось обнищание офицеров, которым негде было взять полсотни, чтобы пошить мундир.
 
На одном из совещаний было указано, что офицер по всем вопросам должен обращаться только к начальнику лаборатории и не перегружать и так уже очень занятого начальника отдела. А что мог сделать начлаб, например, по жилищному вопросу?! Кстати, в мае до нас довели постановление ЦК и СМ СССР "Об обеспечении жилой площадью военнослужащих, уволенных в запас и отставку". Постановлением предусматривалось, в частности, переселение из закрытых городков всех пенсионеров в течение двух лет. Был составлен соответствующий план, проведена громкая кампания, где нам разъяснили, как заботится о нас Партия. Но ...
 
Прошло более тридцати лет, а проблема с жильем для отслуживших в армии офицеров, я уверен, не решена до сих пор. Это постановление было еще одним благим намерением, которыми выстилается дорога в ад. Несмотря на непрерывное строительство новых домов, очередь на жилье в нашем Институте таинственным образом не сокращалась. В обоснование этого факта нам говорили, в частности, и о том, что нужно давать квартиры пенсионерам в соответствии с упомянутым постановлением.
 
Я, конечно, встал в очередь на получение трехкомнатной квартиры сразу после въезда в двухкомнатную, но очередь была большая. Длинная очередь на получение или улучшение квартиры была даже выгодна нашему Командиру. Ведь дележ квартир между ЦНИИКС-50 и НИИ-4 осуществлялся с учетом количества нуждающихся.
 
Для меня все более становилось очевидно, что ГП - человек из породы захребетников. И наконец я получил тому подтверждение извне. После награждения Главком Ракетных войск предложил нашему Институту построить необходимые ему здания на новой территории, то есть, отделиться от НИИ-4. И переезжать для этого никуда не надо было. Новый институт предполагалось построить в том же Комитетском лесу.
 
По словам очевидцев, Геннадий Павлович на совещании сказал, что он от этого предложения отказался и заявил: "А зачем? Мы и так все имеем и сюда (проведя рукой по груди с многочисленными наградами), и сюда (указав на погоны), и сюда (засовывая руку во внутренний карман кителя)." В этом он был весь.
 
Уже в апреле нам сообщили, что в ноябре состоится заседание КНТС (координационный научно-технический совет), где мы (70 отдел) блистали в повестке дня.
 
Время от времени монотонное течение нашей жизни прерывалось молниеносными директивами Главкома. Весной пришла телеграмма из Перхушково, где некий майор Дранников получил строгий выговор за то, что вел записи в неучтенных записных книжках и накопил 11 томов совершенно секретных материалов, которые хранил дома. Бедный Дранников… Когда В.И. Потемин хотел взять старшим научным сотрудником Аркадия Хрупенко, о котором я писал во второй книге, он сразу же отказался от этой мысли, увидев запись о строгом выговоре от Главкома за похожее нарушение.
 
Незаметно подошел май, и наш начальник отдела с помощниками отправился на заклание в зал заседаний научно-технического совета части. Впервые мы вышли с докладом на такой высокий уровень. Докладывал, естественно, Валентин Иванович Потемин. Совещание вел Иван Васильевич Мещеряков, поскольку ГП удалился в свой кабинет, сославшись на неотложные дела. Сам доклад прошел хорошо, поскольку мы отшлифовывали текст много раз. Настоящее испытание для Валентина Ивановича началось на вопросах.
 
Как я и ожидал, большинству присутствующих обсуждаемый вопрос был глубоко безразличен. Они задавали вопросы из чистого любопытства. Но даже на эти простые вопросы В.И. Потемин давал сбивчивые, порой неправильные ответы. Он ведь в профессиональном отношении тоже был из категории ряженых, поскольку сменил горячо любимые двигатели на что-то непонятное. Главным оппонентом был К.А Люшинский. Прежде всего, он попытался оспорить само право системы эксплуатации на существование, предложив вместо этого называть ее ... службой эксплуатации. При этом он всячески выпячивал роль системы боевого применения, так что получил встречный вопрос, что такое боевое применение. Тут Константин Александрович блеснул, заявив: "БОЕВОЕ ПРИМЕНЕНИЕ - ЭТО ВСЕ, ЧТО ДЕЛАЕТСЯ ПО ПРИКАЗУ!" Ах, как чесался у меня язык возразить, что в армии даже в баню ходят по приказу!
 
Недоумение вызвала сама постановка вопроса о летной эксплуатации космических аппаратов. В авиации этот вопрос был давно решен. Для космических средств называть деятельность командно-измерительного комплекса по управлению КА эксплуатацией казалось профанацией святынь. Снова блеснул Константин Александрович Люшинский, когда заявил в своем выступлении, что цель (чья?) - это создание службы в белых перчатках, а пятое управление тянет Институт назад в техническое обслуживание и ремонт.
 
Продуманным и взвешенным было выступление И.И. Корнеева, которьй правильно указал, что пятое управление по проблеме эксплуатации не работает, а короткое время работает один отдел, что сделано достаточно много, и предложил доклад одобрить. Тут появился наш командир, который в своем фанфаронском стиле разнес доклад, который не слышал. Его выступление было разгромным, но не по существу. Ему до одури не хотелось спускаться с олимпийских высот перспективного планирования развития космических средств, где у него было "все схвачено, за все заплачено", в трясину повседневной деятельности войск, которой он не знал и не хотел знать.
 
На В.И. Потемина было жалко смотреть. Он чуть не плакал, потел крупными каплями и то и дело утирался платком. Я утешал его, как мог, объяснив, что все собравшиеся - не специалисты, а Люшинский просто боится, как бы у него работу не отобрали. Но Потемин был безутешен, ведь он опозорился ПЕРЕД САМИМ КОМАНДИРОМ.
 
Подхалимство перед ГП становилось почти обязательным довеском к служебным обязанностям. Особенно очевидно это становилось, когда офицер выражал желание перейти в другую часть. ГП никак не мог понять, почему от него, такого замечательного и заботливого командира, хотят уйти.
 
Степан Богодяж быстро наелся досыта нашей каши. Поскольку он, в отличие от меня, поддерживал старые связи, ему не составило труда получить предложение о переходе в промышленность с сохранением воинского звания. ГП долго не хотел соглашаться на этот перевод и сдался только после того, как Степан в самых верноподданических выражениях заверил его, что расставание с обожаемым командиром ему еще тягостнее, чем самому ГП. Были не забыты и блестящий талант ГП - ученого, и его умение руководить и т.д. и т.п. Встретившись со мной, Степан рассказал об этой сцене и под конец сказал: "Как говна наелся!" Еще раз я встретился с Богодяжем в Подлипках уже во времена Ю.В. Андропова. Степан был подавлен: обещанное полковничье звание ему не присвоили, позади был трудный развод с женой, да и с новой женой не очень все ладилось. Мы поговорили и разошлись, не подозревая, что это последняя встреча. Степан вскоре заболел и умер совсем молодым.
 
Я писал уже, что время от времени нас собирали на партийные активы, на которых присутствовали в обязательном порядке начальники всех степеней, члены партии по приглашению и гости из вышестоящих организаций. Описывать, что мы обсуждали на каждом активе, - места не хватит. Но собрание в сентябре 1975 года было показательным. Речь шла о подготовке научных кадров: вопрос больной, учитывая низкое качество научной подготовки большинства так называемых научных сотрудников. Да и ГП лично был глубоко озабочен тем, что его кандидатская научная степень уже не соответствовала его новому служебному положению.
 
К середине 70-х стремление захватить все, что можно, стало преобладающим умонастроением среди номенклатуры всех уровней. Пример подавал Леонид Ильич Брежнев, получавший награды и подарки по любому поводу и без всякого повода. А, ведь, как известно, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Каждый бюрократ считал себя достойным почестей и наград, а наиболее наглые - и ученых степеней. Порою кажется, что если бы в СССР установили награды за глупость с Крестом Большого Дурака с мечами и бриллиантами в качестве высшего ордена, на получение этих наград немедленно выстроилась бы очередь.
 
Так или иначе, но Высшая аттестационная комиссия в свое время пошла навстречу "пожеланиям трудящихся" и постановила, что можно стать кандидатом и доктором наук, не защищая диссертации, а представив доклад на двадцати страницах с описанием многотрудной научной деятельности соискателя. Но подобная защита, которую быстро обозвали профсоюзной, была все же не вполне полноценной. Теперь очередной ряженый хотел защищаться по полной программе с представлением диссертации. Вопрос был только, кто ее напишет? Так называемые члены Ученых советов, в большинстве такие же околонаучные чиновники, охотно штамповали новоявленных докторов наук, понимая, что со временем придет очередь каждого. Поэтому сентябрьский партактив подогревался изнутри личным интересом наших многочисленных начальников.
 
Как сказал бы Гамлет, о, мои прозренья! Все сказанное Командиром я предвидел заранее. ГП выступил с докладом и утверждал, что в Институте удалось в единых лицах совместить ученых и командиров-руководителей. Конечно, он имел в виду начальников отделов и управлений, которые научных заданий не получали и научной работы, соответственно, не вели. В защиту этих достойных людей следует сказать, что времени для такой работы у них просто не оставалось.
 
Главным недостатком подготовки научных кадров было то, что ЗАЩИЩАЛИСЬ НЕ ТЕ! Тут слезы чуть не задушили докладчика. Подумать только, - МНСы защищаются, а ученые-командиры-руководители нет! Успех, вещал ГП, приходит там, где овладевают методологией научного поиска. Я тут же вспомнил, как пришел с очередного совещания у ГП наш милый и бедный Валентин Иванович Потемин и стал по свежим следам упрекать меня, что мы недостаточно занимаемся методологией научных исследований. "Валентин Иванович, - не выдержал я, - а что такое методология?" "Методология, как говорит ГП, - ответил Потемин, - это знать, что и где делается по данному вопросу в нашем институте!" Я пристально взглянул на своего начальника. Он, выпускник адъюнктуры академии Дзержинского, прекрасно понимал абсурдность рассуждений ГП, моего взгляда не выдержал и покраснел. Но возражать Командиру никто уже не решался.
 
Чтобы помочь овладеть такой "методологией", по указанию ГП был создан спецфонд, где хранились выжимки из всех отчетов, выпускаемых Институтом. Но допуск в этот фонд был затруднен по режимным соображениям. Ну, действительно, зачем МНСу из отдела надежности знать программу развития космических средств на 15 лет вперед! В результате пользовались этим фондом немногие.
 
Конечно, были в докладе и правильные утверждения. Так, признавалось, что организация стареет. После введения нового Положения о прохождении службы из институтов уволили многих опытных пожилых научных работников. Жесткие требования о предельном возрасте нахождения на военной службе один раз сработали: все освободившиеся приличные должности в Москве были заняты отпрысками из "хороших семей". Но время неумолимо, и закон теперь оборачивался против них. Поэтому увольнение затягивалось под всеми возможными и невозможными предлогами. К тому же в Институт приняли сразу после гражданских институтов 65 офицеров без военного образования (попробуй не прими, например, внука секретаря ЦК!). Эти офицеры на рядовых должностях по новому закону и до пенсии не успевали дослужить, поэтому о них следовало заботиться и выдвигать их на полковничьи и генеральские должности как можно быстрее.
 
Вообще, специалистов по военным наукам в Институте было раз-два и обчелся. Единственные кандидатом военных наук был начальник второго управления Михаил Андреевич Борчев. ГП честно признался, что в Институте нет системы отбора кадров. Да и откуда она взялась бы, если брали в Институт только по личному указанию ГП или его замполита Ивана Афанасьевича Панкратова. Меня самого взяли только после звонка В.И. Кейса ГП. Но когда один из выступавших в прениях предложил организовать в Институте адъюнктуру, ГП был категорически против. Еще бы! Ведь принятыми для обучения специалистами пришлось бы руководить и за них отчитываться, а отвечать хоть за что-нибудь наш командир не любил, поэтому он обозвал предложение об организации адъюнктуры бездумным и сослался на то, что кандидатов и так некуда девать(?!).
 
Теперь картина идеального института по ГП. Мельникову была выписана до последнего мазка. Наш институт не должен был заниматься получением новых фактов, а только обработкой уже существующей информации. Весь информационный пирог следовало нарезать на мелкие дольки по количеству научных сотрудников, и только этим крошечным кусочком МНСу или СНСу надо было заниматься. Для пополнения информации надо было читать отчеты собственного института. Обращение к иностранным источникам считалось крамолой. Младшим и старшим научным сотрудникам защищать диссертации не рекомендовалось (кандидатов и так некуда было девать). Начальники лабораторий и заместители начальников отделов могли защищать кандидатские диссертации. Право стать доктором наук предоставлялось начальникам отделов и выше.
 
Это было безумие, но безумие непростое. Оно полностью отражало стремление советской номенклатуры захватить все. Жизнь, конечно, эту систему не принимала, но тем хуже было для жизни. Естественно, мы в новом отделе мучались из-за низкого уровня сотрудников и крайне медленного продвижения вперед на новом направлении. Как все неспециалисты, Валентин Иванович Потемин искал быстрых и радикальных путей.
 
Под самый Новый год к нему явился младший научный сотрудник из первого управления со своей диссертацией. Увы, не помню его фамилию. Диссертация использовала в качестве математической основы многомерный регрессионный анализ. Диссертант быстро убедил Потемина, что пользуясь "его" методом можно решить любую задачу Валентин Иванович загорелся и в разговоре со мной сказал, что мы все будем этот метод изучать. Все мои сомнения были отметены.
 
Между тем, ситуация вокруг диссертанта была довольно сложной. Первое управление проваливало годовой план по представлению диссертаций к защите, и автору было обещано заранее снисходительное отношение Совета к его работе. Он выходил на защиту фактически с незавершенной диссертацией. Мы присутствовали на защите. После выступления диссертанта и ответа на вопросы В.И. Потемин поинтересовался моим мнением. Я сказал, что защита провалена, он с этим не согласился. Когда огласили результаты голосования, я оказался прав. Парня было искренне жаль. Он испортил себе жизнь, стараясь угодить начальству, заинтересованному только в количестве представленных работ. И вместе с тем я испытывал чувство облегчения - теперь вопрос об изучении ВСЕМИ этого метода отпал сам собой.
 
Как представители нового направления мы побывали на нескольких конференциях, в том числе, в академии Можайского, и завязали новые знакомства. Учебные заведения всегда с энтузиазмом относились к работе с нашим институтом, это давало им возможность публиковать работы своих многочисленных адъюнктов и соискателей в отчетах, адресованных нам.
 
В Можайке мы познакомились с Вениамином Эйбшицем, выходцем с Северного полигона. Участник войны, опытный офицер, он был на подозрении у кадровиков - пятый пункт. Когда встал вопрос о присвоении ему генеральского звания, его документы дважды "заворачивали" без объяснения причин. Между тем, по возрасту он подлежал увольнению в запас. Когда Главком приехал в Плесецк, начальник полигона рассказал ему о проблеме. После долгого молчания Главком сказал: "Пошлите документы еще раз." Звание было присвоено с третьего захода.
 
[…]
 
Евгений Долгопятов сдержал обещание, поговорил о трудоустройстве моей жены. Ее вызвали и устроили ей тест, признали ее пригодной и предложили подать заявление о приеме на работу. И тут неизвестно почему мы заколебались. То ли ездить показалось далековато (одна остановка на электричке и одна остановка на автобусе), то ли что-то другое, не знаю.
 
Вторым естественным выбором был НИИ-4. Начальник отдела научно-технической информации полковник Бобровников и слышать не хотел взять кого-то "с улицы". Я пошел к Борису Ивановичу Кузнеченкову (замполиту НИИ-4) и попросил помочь. После его "просьбы" жену тут же взяли на работу. Так и я воспользовался блатом. Вера начала работать инженером в ОНТИ, где ее знание английского должно было оказаться полезным.
 
Награжденные за выполнение исследований по теме "Коррунд".
В первом ряду крайний слева сидит полковник Всеволод Николаевич Медведев,
во втором ряду четвертый слева стоит подполковник Евгений Александрович Ануфриенко.
 
 
ГЛАВА 7. НЕПОНЯТНАЯ ИСТОРИЯ
 
Хоть Яго был вояка бравый,  
Его по службе обошли              
И боевому офицеру                 
Какуй-то Касью предпочли  .   
 
Старая студенческая песня    
 
Итак, год 1976 …
 
[…]
 
В феврале прошел ХХУ съезд КПСС. Мы всегда много конспектировали во время съездов, но этот год был особенным. Главком РВСН генерал армии В.Ф. Толубко по положению обязан был возглавлять, кроме всего прочего, и группу марксистско-ленинской учебы офицеров. В его группу входили генералы Главного штаба и ГУКОС. Состоял в этой группе и генерал-полковник Горчаков - начальник Политуправления ракетных войск. Следующий эпизод рассказал мне генерал-майор Владимир Иванович Самонов, который входил в эту группу.
 
Однажды, заканчивая занятие, Главком вдруг приказал генералам показать конспекты. Каждый поднял свою тетрадочку. "А я, - сказал Главком, - конспектирую классиков в одной тетради, лекции - в другой, а материалы съездов и конференций - в третьей. При этом я записи веду на правой странице разворота, а левую оставляю чистой для пометок при подготовке к семинару". Это ВЦУ (весьма ценное указание) было тут же с искренним восторгом изложено в форме директивы от имени В.Ф. Толубко и разослано генералом Горчаковым во все войсковые части. ОТНЫНЕ КАЖДЫЙ ОФИЦЕР ДОЛЖЕН БЫЛ КОНСПЕКТИРОВАТЬ, КАК ГЛАВКОМ. В тайне такой факт было не удержать, да никто и не старался. В результате Ракетные войска получили ироническое название "войск одного залпа и трех конспектов". Маразм крепчал...
 
Пройдет совсем немного времени, и будет введена четвертая тетрадь - для конспектирования текущих материалов, - в нее записывались выжимки из проектов пятилетних планов, выступления и статьи наших лидеров, публикуемые газетой "Правда". Кстати, каждый из нас БЫЛ ОБЯЗАН ПОДПИСЫВАТЬСЯ на эту газету и журнал "Коммунист" КАК КОММУНИСТ и на "Красную Звезду" КАК ОФИЦЕР. Так поддерживались высокие тиражи партийных изданий.
 
Ежегодная подписная кампания была сродни штурму крепости: в каждом отделе выделялся специальный подписчик, политотдел проводил многочасовой инструктаж подписчиков, объявлялись контрольные цифры подписки и т.д. При всем том подписаться на действительно популярное издание типа "Литературная газета" или "Огонек" было практически невозможно, так как существовал лимит. Эти журналы и газеты доставались только генералам и политработникам. Конечно, это был признак кризиса не только лесной и бумажной промышленности, но об этом мы как-то не задумывались. Сейчас говорят, что это была попытка сусловского окружения подавить инакомыслие.
 
В порыве служебного рвения в инакомыслящие зачислили всех журналистов, кроме работающих в газетах и журналах, издаваемых ЦК КПСС. Не знаю, так ли это, но в целом лимиты на подписку очень напоминали наш внутренний запрет пользоваться иностранными научно-техническими изданиями. Чтобы подписаться на дефицит, желающие с вечера вставали в очередь на Главном почтамте на улице Кирова и всю ночь отмечались в очереди. Но, увы, и там был установлен лимит. Мы с женой однажды выстояли такую очередь (я даже был старшим) и на что-то подписались. Помог я пройти без очереди и подписаться на дефицитную газету "Советский спорт" Семену Игнатьевичу Артюхину, за что последний был мне искренне признателен.
 
Так или иначе, конспектирование в трех, а затем и в четырех тетрадях отнимало еще больше времени. Занимались мы этим втихую на рабочем месте, но на эти потери рабочего времени командиры всех степеней закрывали глаза.
 
[…]
 
В конце года скончался министр обороны СССР Андрей Антонович Гречко. Его пребывание на высоком посту не было отмечено ничем выдающимся. Карьере своей он был обязан совместной службе во время Великой отечественной войны с Л.И. Брежневым. Новым министром обороны стал человек из сталинской обоймы - Дмитрий Федорович Устинов. Это назначение расценивалось офицерским составом Ракетных войск как признание определяющей роли современных вооружений в системе обороны страны в противовес бытовавшей некогда точке зрения, что все определяет количество штыков и сабель. В более узком смысле назначение нового министра трактовалось как победа технократов над чистыми политиками.
 
…]
 
Я прослужил в космических частях более 26 лет и не имел возможности взглянуть на происходящее со стороны. Только на склоне лет я понял, что вся широко распропагандированная космическая программа СССР была по существу военной программой с отдельными вкраплениями пусков научного и народнохозяйственного назначения. В описываемом году 12% пусков отнесено к мирным, но в их число входят запуски спутников связи, например, которые в случае войны тоже являлись бы составной частью обороны. Система "Корунд", кстати, быстро и органично вписалась в повседневную жизнь Ракетных войск. Теперь по ее каналам передавалась не только информация по боевому управлению частями, но и прозаические данные службы тыла.
 
[…]
 
Все работы по запуску связных аппаратов осуществлялись в рамках создания Единой системы спутниковой связи (ЕССС). Эта система по замыслу включала 5 спутников на геостационарных орбитах и систему высокоэллиптических спутников для обеспечения связи в высокоширотных зонах Земного шара. Это была всемирная система спутниковой связи.
 
В институте эти работы курировал один из отделов первого управления. Заместителем начальника отдела был Владимир Петухов, с которым мы подружились. Пока я работал в теме "Корунд", наши контакты были частыми.
 
[…]
 
Наш отдел приносил мало пользы своему работодателю - службе Главного инженера ГУКОС. С нашими сотрудниками можно было писать отчеты и выполнять рутинные обязанности. Требовать от них серьезных предложений по совершенствованию того, чего они не знали, было нельзя. Поэтому отношение к нам было довольно безразличное. Я мог бы помочь, так как знал, чего от нас хочет Заказчик, но идиотская система бумаготворчества и засилье разного рода партийно-политических мероприятий не оставляли времени для серьезной работы. К тому же начальник отдела с большим подозрением относился к моим поездкам в ГУКОС, да и вообще неохотно и редко отпускал меня в местные командировки, ведь в любой момент могло поступить указание сверху, требующее немедленного исполнения, а как его исполнять, если без дополнительного разъяснения даже суть дела непонятна.
 
Вот этим разъясняющим все чаще становился я, потому что Николай Егорович Дмитриев, заместитель начальника отдела, явно потерял интерес к деятельности отдела и занимался какими-то своими делами. Вскоре выяснилось, какими именно делами занимался Н.Е. Дмитриев: пришел приказ о его переводе в ГУКОС. И в его случае не обошлось без продолжительной сцены в кабинете ГП с заверениями в вечной преданности. С уходом Дмитриева я стал нештатным заместителем начальника отдела и несколько месяцев вел документацию отдела и готовил проекты писем для В.И. Потемина. Мое назначение на эту должность казалось решенным, я со дня на день ждал соответствующего приказа.
 
Начальнику Института наш отдел был как бельмо в глазу - пользы никакой, а ответственности больше. Поэтому мы были предоставлены сами себе в достаточно неблагоприятном окружении. Одной из попыток заявить о себе был доклад на Гагаринских чтениях. Я первым узнал об этом событии и решил воспользоваться возможностью выступления на космическую тематику с несекретным докладом. Случилось это в 1975 году осенью.
 
Доклад я написал быстро, но авторов было уже двое. Тогдашняя этика взаимоотношений требовала, чтобы начальник тоже участвовал. В этом случае легче было добиться разрешения на выступление. Так появилась в заголовке фамилия Потемин.
 
Большие возражения вызвала наша идея у начальника секретного отдела подполковника Никитина. Он потребовал, чтобы каждое слово, написанное в докладе, было подтверждено каким-либо несекретным источником. Помню, как я принес ему кипу несекретных книг о командно-измерительном комплексе (КИК). Наконец, он вздохнул и согласился дать разрешение на отсылку доклада в оргкомитет Чтений.
 
Кстати, КИК как термин у нас уже не употреблялся. Терминотворчество было в нашем институте в почете: ответственности никакой, а все же как бы научная деятельность. Тут любой ученый-командир-руководитель мог отличиться. После долгих дебатов остановились на НАКУ (наземный автоматизированный комплекс управления). Был почти принят Единый Базовый Автоматизированный Комплекс (предложение Я.Я. Сиробабы), но А.А. Максимов вовремя сообразил, что сокращение неблагозвучно.
 
Кстати, вскоре незадачливого автора термина спровадили из Института, посулив ему генеральское звание, на должность заместителя командира войсковой части 32103 по науке. Там Яков Яковлевич Сиробаба продержался с полгода, после чего был уволен в запас. Проблематика КИК была очень широкой, а Яков Яковлевич был узким специалистом по системе единого времени. Не выдержавшие его высокомерного характера новые подчиненные подсунули ему такой доклад на Военном совете Ракетных войск, что Главком тут же приказал его уволить. В.Ф. Толубко пустозвонов не любил, и высокая степень доктора наук для него ничего не значила.
 
Внешне история полковника Сиробабы повторила судьбу заместителя начальника кафедры у В.И. Кейса (см. часть 2). Тот был уволен с резолюцией "невежда с дипломом ученого". Но по сути истории совершенно разные. В случае Я.Я. Сиробабы никто не сомневался в его высокой научной квалификации в узкой области. Просто, шапка оказалась не по Сеньке: не вписался Яков Яковлевич в стройные ряды советской номенклатуры.
 
На должность начальника четвертого управления был назначен Всеволод Николаевич Медведев, тот самый полковник, который первым встретил меня по прибытии в Институт. Это был деловой знающий офицер, которого любили подчиненные.
 
Дальнейшая бюрократизация деятельности наших высокоученых сотрудников продолжалась. Теперь все НИР были поделены на три категории. К первой относились работы, заказчиками которых являлись КИК, полигоны и частично ГУКОС. Ко второй - заказанные ГУКОС, самим нашим институтом и промышленностью. К третьей, высшей, - заданные приказами Министра обороны или Советом Министров СССР.
 
Под этим внешне безобидным делением скрывалась большая политика ГП. Единственное направление, которое его занимало, - перспективы развития космических средств - автоматически относилось к высшей категории. Отсюда повышенные премии, повышенные оценки при подведении итогов социалистического соревнования (об этом подробнее в свое время) и оправдание своей личной бездеятельности по работам других категорий. Именно таким образом обеспечивалось первое место в соревновании второму управлению и головному двадцатому отделу - бессменным фаворитам нашего Командира.
 
Вторым соображением было желание подтолкнуть наших начальников к поиску высоких заказчиков.
 
Наконец, третьим, невысказанным явно желанием было стремление избавиться от проблем, связанных с жизнью и деятельностью войск.
 
Теперь наш отдел был оттеснен от кормушки навсегда, потому что наши работы задавались только ГУКОС, причем эксплуатация была сознательно отнесена к работам низшей категории. Правда, существовал еще один путь. Можно было привлечь к теме сразу несколько видов Вооруженных Сил. Такая тема называлась комплексной, и ее задавал Министр обороны. Поэтому в моих записях указание о разделении тем по категориям помечено двадцатым января 1976 года, а уже в марте мы с Геной Исаевым получили указание открыть три темы, включая комплексную "Исследование проблем повышения эффективности эксплуатации космических средств".
 
Конечно, появление нового подразделения (наш отдел) не могло пройти мимо внимания других управлений. Теперь второе управление приглашало нас для задания эксплуатационных требований, а первое - к участию в командно-штабных учениях, которые иногда приходилось проводить к крайнему неудовольствию ГП. Видимо, наш командир уже в такой степени идентифицировал себя с промышленностью, что все военное казалось ему третьестепенным.
 
Помню, как я представлял отдел на одних таких учениях. Сидели мы в зале баллистического центра и играли. Дошла очередь и до меня. По заданию Генерального штаба мы должны были сфотографировать в заданный срок какой-то объект. Тут последовал вопрос ко мне: "Сколько времени нужно на подготовку к пуску?" Ответ мой вызвал шок за столом.
 
Пришлось принести документацию, которую наша служба в белых перчатках, конечно, не читала. Последовала длинная пауза, а затем было принято соломоново решение: задача сфотографировать объект была перенесена на столько суток, сколько требовалось для подготовки и запуска. При этом абсолютно не учитывались неизбежные задержки из-за отказов аппаратуры. Но я уже не настаивал. Уровень и польза от этих учений стали понятны…
 
Что касается требований к эксплуатации к вновь создаваемым образцам, то тут мы были не готовы. Приходилось отделываться общими, хотя в общем полезными, фразами в ТТЗ. К тому же неожиданно объявился конкурент в лице младшего научного сотрудника Эрнста Волченкова, который в свое время участвовал в разработке Государственного стандарта, где все характеристики техники обозвал эргономическими (он на них "сидел"). Правда, на просьбу задать требования к эргономическим характеристикам он смущенно признавался, что это дело специалистов.
 
Это напомнило мне анекдот времен Второй мировой войны, в котором изобретатель явился в Кремль и не соглашался встречаться ни с кем, кроме И.В. Сталина. Наконец, он изложил суть изобретения дежурному генералу. Он начертил большой прямоугольник и пометил "Кабинет товарища Сталина". Внутри большого прямоугольника ближе к стене он нарисовал маленький прямоугольник с надписью "Небольшой столик". На столике он нарисовал электрическую кнопку с двумя проводами, уходящими наружу. Кнопку он назвал "Кнопка взрыва Берлина". "Ну, а остальное?" - спросил заинтересованный генерал. "А остальное, - с торжеством ответил изобретатель, - дело узких специалистов!"
 
Среди наших ряженых чаще попадались специалисты широкого профиля.
 
В марте пришла очередная директива Главкома по повышению воинской дисциплины. Тут мы первый и последний раз услышали о существовании дивизии Придатко, где процветали бандитизм и наркотики(!). Конечно, такая дивизия в Ракетных войсках была не одна, Придатко просто попался на горячем в качестве примера. Профессия командира части или соединения в СССР все больше сближалась с профессией вора в смысле "не пойман - не вор".
 
[
Тут, мне кажется, автор что-то напутал. Действительно, генерал-майор Придатко Л.С. командовал 39 рд на рубеже 70-80 -х годов, в период её перевооружения с Р-16 на "Пионер". В 1978 году один из полков этой рд посетил Л.И. Брежнев в ходе своего вояжа по Сибири (после чего этот полк тут же получил прозвище "Малая земля" - по названию свежеиспеченного бестеллера). Мог ли командир дивизии, где в 1976 году "процветали бандитизм и наркотики" все еще командовать дивизией и представлять её генсеку спустя пару лет? Л.С. Придатко продолжал быть командиром этой рд до 1983 г.]
 
В качестве одной из мер по усилению дисциплины предлагалось, в частности, проводить один раз в квартал шести - семичасовой семинар по вопросам дисциплины. Еще одна говорильня! Наши замполиты конечно с радостью ухватились за новую возможность оторвать от нашего времени еще кусок.
 
При Л.И. Брежневе неудержимо падала организованность и дисциплина в войсках, да и в стране в целом. Видимо, мы были уже близки к накоплению критической массы скрытого недовол
ьства в обществе, после чего следуют социальные взрывы. Но сила инерции была такова, что никто из нас не задумывался о том, куда идет страна и общество.  Предложить новую позитивную программу развития СССР кремлевское руководство было уже не в силах. Для управления страной у кремлевских старцев не хватало ни ума, ни образования, ни простых физических сил. Им бы уйти в отставку с почетом и разводить редиску на дачах, уступив место лидерам помоложе, но на такой смелый шаг во всей писаной истории решился, по-моему, только Сулла. В легенду о самоустранении от власти Александра Благословенного я не слишком верю.
 
 
Несколько фотографий кстати:
31 марта 1978 г. в период проведения учений в дивизии в Бердском ракетном полку
Л.И. Брежнев в 39-й рд на фоне "Пионеров".
 
В машине/агрегате - мобильном КП РП. Слева направо:
МО Дмитрий Устинов, начальник личной охраны Александр Рябенко, командующий РВСН генерал армии Владимир Толубко.31 марта 1978 г., 382 РП 39 РД РВСН, в лесах в
30 км. с-с-в Новосибирска.
 
С легким чувством отправился я в очередную командировку по маршруту Калинин - Ленинград, чтобы убедить НИИ ПВО и один из институтов Военно-морского флота начать совместные исследования в будущей комплексной теме НИР. Никто из сослуживцев в успех моей миссии не верил. Но я был в приподнятом настроении - ожидалось продвижение на следующую ступеньку служебной лестницы, с которой я практически должен был руководить научно-исследовательской работой отдела, так как В.И. Потемин без меня по этой части шагу не мог ступить.
 
Так единственный раз в жизни я побывал в гостях у ученых ПВО и ВМФ. Они согласились, в конце концов, и подписали необходимые документы на участие в работах со следующего года. Но когда я с триумфом вернулся, я попал под холодный душ: заместителем начальника отдела в мое отсутствие был назначен Анатолий Петрович Волик. Разочарование мое было настолько велико, что я молча согласился на включение его в авторы уже упоминавшегося доклада. Теперь нас стало трое - "соавторов".
 
Я ничего не имел лично против А.П. Волика - он был компанейский парень, но иметь двух неспециалистов в качестве прямых начальников, сознайтесь, многовато. Впрочем, быть специалистом и казаться им - большая разница. Волик в совершенстве владел искусством "надувать щеки", то есть, казаться значительнее самого себя. Он оставался на этой должности до конца службы, с которой ушел, как и обещал, в сорок пять лет, ничем не проявив себя в научном отношении.
 
Я уже тогда заподозрил, что тут не обошлось без "третьей руки", а когда узнал о существовании младшего брата, занимавшего пост второго секретаря обкома на Украине и незадолго до событий переведенного в аппарат ЦК, все стало ясно. Я не встречался с А.П. Воликом после его увольнения в запас в 1980 году, но только все тем же блатом можно объяснить его феноменальную гражданскую карьеру, когда человек, окончивший кратковременные библиотечные курсы, стал директором Ленинской библиотеки. Впрочем, через три года его заменили более подходящим специалистом. Эта шапка нашему ряженому оказалась тяжеловата. Снова оговорюсь, что никакой личной неприязни к Волику не испытываю. Просто он лучше вписался в систему.
 
В 1976 году мне удалось добиться возвращения в институт моего друга Анатолия Всеволодовича Головко, с которым мы работали вместе еще "под татарским игом", как мы шутили по поводу фамилии начальника отдела. Года за три перед этим он поддался на уговоры В.А. Волкова и перешел работать в Долгопрудный. Там ему обещали трехкомнатную квартиру, но обещание так и осталось обещанием. На практике оказалось, что из наших военных, перешедших на гражданскую работу с сохранением воинского звания, никто
не подошел. Они рассчитывали работать в промышленности так же, как в нашем институте, но просчитались. В.А. Волков ушел работать начальником отдела в одно из учреждений ГРУ ГШ, где он снова увидел знакомое до боли лицо Игоря Ивашутина. Из всей группы военных уцелел только один подполковник из Второго управления, который умел грамотно формулировать ТТЗ. Я тоже просился в эту группу и получил определенные заверения, но не более того.
 
А.В. Головко не хотели брать обратно, потому что практика частых переходов с предприятия на предприятие не поощрялась КГБ. Пришлось мне лично сходить к нашему "оперу" и попросить сделать исключение.
 
Теперь остается рассказать о самом тяжелом событии года. Был день физо, и я обратил внимание, как группа офицеров прочесывала Комитетский лес. Я не обратил на это особого внимания, пока мне не сообщили, что утром попал под поезд мой друг Олег Иванович Чепур. Я вспомнил, что за два дня до этого он подошел ко мне на улице, очень расстроенный. Оказалось, что он дал положительный отзыв не на ту диссертацию. Наше командование хотело, чтобы отзыв был отрицательный. Я обещал ему помочь и просил зайти через три дня. Многие, включая генерала И.И. Корнеева, считали, что это
было самоубийство, я верил в несчастный случай.
 
После похорон я долго стоял в тяжелых размышлениях и не пошел на поминки, просто не мог себя заставить пройти через это. Потом его жена очень на меня обижалась, но сделанного не воротишь. Царство тебе Небесное, вечный покой, Олег! В Олеге я потерял лучшего друга своей жизни.
 
Год подошел к концу Итоги его не внушали оптимизма, но делать было нечего. Как сказал классик советской литературы, надо было продолжать жить и выполнять свои обязанности.
 
 
ГЛАВА 8. УДАРНАЯ ВОЗГОНКА ПЛЮС ПАС В СТОРОНУ
 
[…]
 
"Важнейшее" событие в жизни советского народа произошло в июне. Леонид Ильич Брежнев уволил на пенсию Николая Викторовича Подгорного и занял пост Председателя Верховного Совета, объединив в своем лице высшую партийную и высшую советскую власть. Что стояло за этим решением, оставалось только гадать. Скорее всего, это было ненасытное тщеславие и жажда почестей, хотя по Москве ходили слухи, что семидесятилетнего лидера стала настораживать излишняя самостоятельность Н.В. Подгорного. Законы единоличной власти требуют ее концентрации. Так было при Сталине, Хрущеве и Брежневе. Не пройдет и года, и вся реальная власть сосредоточится в аппарате Генерального секретаря, оставив без реальных полномочий даже премьер-министра А.Н. Косыгина. Впрочем, никто особенно не протестовал, подавалось все это как усиление роли Партии, к которой все руководство принадлежало.
 
В июне был опубликован проект новой Конституции СССР. Новая волна идеологического цунами! Сколько было проведено по этому поводу семинаров, сколько написано рефератов, сколько потеряно рабочего времени, теперь не сочтет уже никто! В этом важнейшем документе СССР провозглашался общенародным государством при руководящей и направляющей роли КПСС. То есть, диктатура пролетариата как бы отменялась, но в партию по-прежнему принимали без очереди только рабочих и военнослужащих, а именно КПСС определяла всю политику внутри страны и за рубежом. Одним словом, общенародная диктатура КПСС. Приоритет КПСС выражался даже в мелочах. Так, перевод партийного работника на советскую работу рассматривался как знак недоверия со стороны партийного руководства.
 
Конечно, новая конституция подавалась идеологами как огромная победа социалистической демократии. Теперь, по крайней мере официально, пролетарское происхождение не давало никаких преимуществ. Но анкеты в отделе кадров были те же с графой "Социальное происхождение", и так же каждый поступающий на работу заполнял знаменитый пятый пункт.
 
[…]
 
Наиболее драматичной аварией 1977 года стал отказ и падение на территорию Канады советского разведывательного спутника У С-А с ядерной энергетической установкой на борту. Падению этому предшествовали томительные дни в декабре, когда Центр управления пытался заставить упрямый спутник выполнить команду Земли и перейти на высокую безопасную орбиту высвечивания (захоронения).
 
Я дежурил по части в один из этих дней. Г.П. Мельников поздно вечером, убывая домой, приказал мне вызвать на рабочие места боевой расчет, если поступит телеграмма со словом "увод". При этом он долго повторялся и допытывался, понял ли я, о чем он говорит. Я-то сразу понял, но эта телеграмма так и не поступила. Увод не состоялся. УС-А упал в первые дни января 1978 года. По останкам спутника определить его назначение и характеристики было практически невозможно, но радиоактивность спрятать было нельзя.
 
Очистка зараженной территории стоила СССР по разным данным от 3 до 7.5 млн. долларов плюс нежелательный международный резонанс. Не обошлось и без игр спецслужб. ЦРУ сделало все, чтобы обломки попали в США, а советский спецназ готовил операцию по захвату драгоценного радиоактивного мусора на территории Канады. К счастью, победил разум, и поисково-диверсионные группы в Канаде высажены не были. Кстати, такая операция, если бы ее провели, имела все шансы на успех. Даже сейчас, после всех террористических актов, бдительность спецслужб США и Канады оставляют желать лучшего, а уж 30 лет назад...
 
1977 год остался в моей памяти как один из самых тяжелых. Причины этого станут понятны, если читатель дочитает эту главу.
 
Ажиотаж 1976 года продолжался и в 1977 году. Нашему дорогому и единственному лидеру Леониду Ильичу Брежневу в 1976 году исполнилось 70 лет, и мы никак не могли отликовать. Леонид Ильич был вторым (после И.В. Сталина) высшим руководителем страны, которому удалось остаться на своем посту в таком возрасте (льстивые борзописцы назвали это зрелым возрастом, видимо, по аналогии с придуманным ими же термином "зрелый социализм"). Таким образом, страной зрелого социализма управлял лидер в зрелом возрасте. Как поэтично! Социализм действительно созрел, непонятно только было, какого от него ждать урожая.
 
Пройдет всего 13 лет, и первое в мире государство рабочих и крестьян (определение официальных идеологов) перестанет существовать. А рабочие и крестьяне ничего не сделают, чтобы его защитить. Да и трудно было ожидать другого, потому что вопреки оптимистическим заявлениям жить становилось все труднее и труднее, и люди были согласны на любой выход по принципу "лучше ужасный конец, чем ужас без конца".
 
Впрочем, я преувеличиваю. Большинству будущее виделось в рамках социализма с человеческим лицом, когда наступит изобилие, будут сохранены (и еще увеличены) все социальные льготы, будут уничтожены коррупция и засилье советской и партийной бюрократии. Вкратце это будет кем-то кратко сформулировано как несбыточное желание работать, как при социализме, а зарплату получать, как при капитализме. Пока же маразм крепчал.
 
Я приведу только один пример. Моя жена нуждалась в постоянном приеме импортного (ГДР) препарата. Он поступал с перебоями, и мне приходилось иногда искать его по всей Москве. Когда я его находил, меня всегда спрашивали, кто его выписал, а затем без возражений выдавали лекарство. Однажды я не успел получить рецепт из ее обычного лечебного учреждения и предъявил в аптеке на Лесной улице рецепт местной Болшевской поликлиники. Мне лекарство не дали! Тут-то и выяснилось, что аптеки города Москвы выдают только лекарства, выписанные московскими учреждениями. Для улаживания ситуации пришлось лететь на такси через всю столицу за "настоящим" рецептом.
 
Я не выдержал и послал письмо в высокую медицинскую инстанцию с просьбой о помощи и между прочим написал, что не понимаю, почему по рецептам, выписанным в Московской области, не выдаются лекарства в Москве. Ведь Москва, писал я, для жителей Подмосковья то же, что Тула для жителей Тульской области. Вскоре пришел любезный ответ. Мне стали специально доставлять дефицитное лекарство для моей жены в местную аптеку. Но в ответе ни слова не говорилось о моем предложении уравнять в правах больных Москвы и области.
 
Глупый я был и многого не понимал. Ведь Москва в качестве столицы, Ленинград в качестве колыбели революции и Киев как матерь городов русских всегда были привилегированными городами-витринами для показа интуристам. Только во времена Брежнева даже в этих потемкинских деревнях показывать было уже нечего.
 
Пройдет небольшое время, и мы удостоимся получить особые удостоверения под названием "Визитная карточка покупателя". Я сохранил свою и держу в специально для него изготовленной из толстого целлулоида обложке вместе с карточкой американской Social Security (аналог советского Собеса). По этой визитной карточке жители Московской области могли покупать в области дефицит (если он был в продаже). Жители других областей покупать могли только то, что не пользовалось спросом. Конечно, это была замаскированная попытка возродить карточную систему, но без отрывных талонов. Впрочем, позже появились и талоны. И опять, в московском магазине по областным визитным карточкам дефицит не продавали.
 
Утренние электрички приносили в столицу тысячи и тысячи желающих отовариться. А на электричке можно было без пересадки приехать из Калуги и Тулы, из Калинина и Александрова, то есть, из всех окружающих Москву областей. Некоторые из этих электричек народ так и прозвал "колбасными". А как же запреты и ограничения? Они легко обходились, только платить иногородним (а позже и московским) покупателям приходилось дороже и не в кассу, а продавцу наличкой.
 
Это было время предсмертного расцвета советской торговой мафии. Мафия бессмертна, возразит бдительный читатель и будет, конечно, прав, но советской торговой мафии все же не будет - она сменит кожу. Дефицит товаров народного потребления привел к неожиданному результату: в стране стали в массовом порядке создаваться подпольные предприятия, скромно называемые цехами. Вообще-то, цеховики существовали всегда, начиная с 1917 года, но в 70-е годы теневая экономика стала системой.
 
Если судить по советскому кино, эти цеха существовали и изготавливали, и продавали все, начиная от колбасы и мебели до металлопосуды и одежды. Просто раньше их было относительно немного. Теневое предприятие создавалось, как правило, на основе легально существующего государственного. Главное было определить круг людей, достойных доверия. А дальше заводилась двойная бухгалтерия и начиналось нелегальное производство, о котором знали далеко не все его участники.
 
Народу об этом ничего не говорили, но УБХСС (управление по борьбе с хищениями социалистической собственности) работало сверхурочно. Очень быстро эти усилия были нейтрализованы повальной коррупцией органов охраны порядка, партийных и советских работников. Вспомним еще раз тот пивной ларек в Ленинграде, где продавец давал каждому инспектору деньгами и натурой минимальную месячную зарплату за составление благоприятного акта проверки.
 
Большие деньги надо было тратить. Расцвели подпольные казино, игорные квартиры и закрытые ночные шоу для избранных в ресторанах. Если верить известному актеру Леониду Каневскому, входной билет стоил от ста до трехсот рублей (1 - 3 месячных зарплаты инженера). Это был скрытый НЭП, при котором место налога заняла взятка.
 
Огромные деньги, обращающиеся в теневой экономике, порождали зависть у тех, кто по положению довольствовался взятками. Коррумпированным чиновникам казалось, что они тоже могли бы делать большие деньги, даже больше, чем цеховики. В мечтах они уже видели себя хозяевами жизни, оставалось только разрешить официально создавать частные предприятия. Вскоре это случится, но способностей к бизнесу и места у кормушки хватит далеко не всем...
 
В этой обстановке и праздновался юбилей Леонида Ильича Брежнева, лидера, который поучаствовал в войне на политических должностях, но получил больше золотых звезд Героя (после того, как стал Генеральным секретарем), чем маршал Жуков; никогда не руководил стратегическими операциями, но был награжден орденом "Победа" (после овладения штурмом должностью Н.С. Хрущева); сам принимал незаконные подношения в особо крупных размерах, но не мешал воровать окружающим; занял все высшие партийные и государственные посты без всякой на то необходимости и служил на них до смерти.
 
Сейчас предающиеся ностальгии называют Брежнева чуть ли не отцом нации. Они правы: при нем не было массовых репрессий, при нем все было дозволено, и, по отзывам лично знавших Леонида Ильича, он был хорошим человеком. Ну как не умилиться, когда глава государства в интервью одной из центральных газет признает, что на зарплату в СССР прожить нельзя, и рассказывает, как он вместе с другими студентами воровал овощи, которые их посыпали разгружать.
 
К сожалению, Л.И. Брежневу не хватило политической воли и знаний, чтобы легализовать происходящее в стране и начать процесс политических и экономических реформ по типу китайских, которые в его время еще могли спасти социализм. Или кремлевская мафия не дала ему ничего сделать? Впрочем, нельзя было требовать слишком многого от нашего тогдашнего руководства. Они уже по возрасту и состоянию здоровья были неспособны к принятию новых решений. Я вспоминаю по этому поводу злой анекдот. Добрая фея обещает одинокому старику исполнить одно желание. "Знаешь что, милая, - говорит старик после раздумья, - устрой меня в лучший в мире дом престарелых." "Закрой глаза и открой глаза." - велит фея. Старик открывает глаза и оказывается в незнакомой уютной комнате, обставленной с солидной роскошью. Старик выглядывает в окно и видит на противоположной стороне Красной площади здание ГУМа.
 
Конечно, выдающийся юбилей любимого лидера нельзя было не отметить, поэтому весь 1976 год прошел под знаком социалистического соревнования в честь 70-летия вождя. А итоги подводили в 1977. Тут пришло наконец время поговорить подробно о феномене социалистического соревнования.
 
В горячке первых лет после революции Владимир Ильич Ленин лихорадочно искал стимулы, которые заставили бы человека работать при социализме. Решить эту проблему было трудно, потому что достойно оплачивать труд было нечем, зарабатывать вне государственных предприятий считалось преступлением, а посредническая деятельность, которой кормится значительная часть населения, к примеру, США, была названа спекуляцией и наказывалась тюремным заключением (а на первых порах, расстрелом). К тому же, сам Ленин плохо понимал роль управления в производстве и жизни государства, заявляя, что управлением при социализме может заниматься любая кухарка. Отсюда был сделан вывод, что работникам сферы управления высокая квалификация не нужна, вывод, позволивший недоучкам занимать высшие должности в государстве, что сыграло в дальнейшем роковую роль. Отныне любой работник управления мог получать заработную плату не выше средней зарплаты квалифицированного рабочего. Тот же вывод распространили на работников непроизводственной сферы, чтобы подчеркнуть особую роль рабочих (и чтобы платить поменьше). А дальше все было просто. Постепенно к работникам управления были приравнены все инженеры, все врачи, а позднее и все работники культуры и искусства.
 
Высшего звена руководства это ограничение не касалось, потому что оно вознаграждалось за свой титанический труд по совершенно иным правилам, в которых зарплата как таковая роли почти не играла. Для примера, инструктор ЦК КПСС получал зарплату меньше 400 рублей в месяц, но был допущен к партийной кормушке, где цены на дефицитные товары были в несколько раз ниже, чем в магазинах. Плюс премии, плюс изобретенная Сталиным конвертная система, плюс... Минусов не было.
 
Так что, получив высшее образование, можно было рассчитывать на зарплату в размере 90-120 рублей в месяц (15-20 долларов в неделю по официальному курсу того времени). Самой низкооплачиваемой профессией были начинающие актеры, которые после окончания института получали восемьдесят рублей в месяц. Актеров выручали выездные концерты. Да и цены на товары первой необходимости были установлены так, чтобы такой молодой специалист не умер с голоду, но и только. Работать за такую зарплату никто особенно не старался, ведь безработицы при социализме быть не могло. А заставить работать надо было, ведь согласно все тому же В.И. Ленину "капитализм может быть окончательно побежден, и капитализм будет окончательно побежден тем, что социализм создаст, новую, гораздо более высокую производительность труда." Но как?
 
И тут мы должны признать, что Владимир Ильич оказался прозорливцем. Он заметил, что во время первых коммунистических субботников, когда людям вообще ничего не платили, производительность труда была много выше, чем в рабочие дни. Тут сказались два фактора. Во-первых, на субботники выходили члены партии и сочувствующие, т.е., люди высокой сознательности (сегодня мы сказали бы, политически ангажированные). Во-вторых, при коллективной работе любой человек старается не отстать от других. Из этих наблюдений родилась целая теория социалистического соревнования, которое и стало практически единственным стимулом в экономическом соревновании с капитализмом.
 
Правда, теперь соревновались все, включая политически неангажированных, и каждый день, а не только в дни субботников. Поэтому и действенность соцсоревнования была ниже ожидаемой. Может быть, где-то платили за работу, может быть, где-то были невероятно большие премии. Не знаю, не встречал…
 
Я прослужил в армии более тридцати лет и отметил две тенденции: Во-первых, привилегии офицерского состава, начиная с времен Хрущева, постепенно вымывались. При этом офицерам категорически запрещалось совместительство. В большинстве они были той самой категорией советского общества, которая жила "на одну зарплату" И жизнь эта становилась все труднее. Во-вторых, условия жизни отдельного офицера определялись тем, в какой части он служит. Для тех подразделений, где офицеры были заняты основной работой, будь то боевое дежурство, испытания новой или эксплуатация серийной техники, или работа с горячо любимым личным составом, наши доблестные политические органы вынуждены были делать послабления.
 
Немаловажную роль играл и географический фактор. Офицерская поговорка царских времен "дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут" продолжала оставаться справедливой и для "непобедимой и легендарной". В отдаленных гарнизонах командиры и политработники (они ведь тоже люди) поддавались усыпляющей скуке провинциальных армейских буден и не слишком усердствовали, оживляясь только в предвидении приезда очередной комиссии. Зато политорганы отыгрывались на штабах и научно-исследовательских институтах.
 
Действительно, низшая офицерская должность в НИИ (младший научный сотрудник) была майорской, т.е., приравнивалась к должности командира батальона в войсках. И вот какой-нибудь лейтенант занимает высокую должность в хорошем городе, получает приличный (по советским меркам) оклад и не имеет ни одного подчиненного и никакой техники! Но не любит пустоты природа. Все эти преимущества легко и просто сводились к нулю изощренным искусством наших замполитов. Причем, они и сами были жертвами в этой нескончаемой фантасмагории под названием "Партийно-политическая работа в войсках".
 
Попробуй не выполнить какую-нибудь из директив вышестоящего органа, и тебе тут же найдут место подальше от Москвы. Естественная человеческая забота о своей карьере и страх перед наказанием заставляли усердно служить и изобретать все новые фокусы даже тех, кто признавал иллюзорность своих усилий (редко, но попадались и такие замполиты).
 
Я уже писал, как расхищалось рабочее время научных сотрудников. Но социалистическое соревнование занимало тут особое место, потому что оно шло непрерывно. Менялись только лозунги и поводы. Стандартная схема включала социалистическое соревнование за квартал, за год, к годовщине со дня рождения В.И. Ленина, к годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции. Эта рутинная схема дополнялась соревнованием в честь съездов партии и юбилеев лидера. 1977 год был особенным, поскольку он был дважды юбилейным. Мы еще не завершили празднование 70-летия Брежнева, а уже предстояло готовиться к 60-летию Октября.
 
Для подведения итогов соревнования каждый раз создавались комиссии на всех уровнях (в отделах, управлениях и Институте). Для объективности оценки лучшие умы разработали многостраничную испещренную формулами методику подведения итогов. Каждая выполненная работа (статья, заявка на изобретение, отчет, доклад и т.д.) получала свою оценку в баллах. Содержание и важность работ в учет не принимались. По сумме баллов определялись победители. Но каждый раз выходило так, что лучшим отделом становился двадцатый отдел, а лучшим управлением - второе. Еще бы, ведь эти подразделения были единственными, работой которых вплотную занимался сам ГП. Ну, и жульничества тоже хватало.
 
Победа в социалистическом соревновании была нужна второму управлению, чтобы хоть как-то оправдать густой дождь премий и правительственных наград, который проливался на узкий круг приближенных нашего Командира. Исключением стал Виктор Юрьевич Татарский, который за время пребывания на должности начальника двадцатого отдела ничего не получил и вскоре был возвращен на должность начальника отдела надежности. Тут-то и выяснилось, что его паснули в сторону только для того, чтобы сделать В.Н. Дубинина заместителем начальника управления.
 
Для "не элиты" существовали денежные премии, которые выплачивали каждый квартал, но размеры этих премий постоянно сокращались. Как только итоги были подведены, и становилась известна заветная сумма премии отделу, собиралось совещание (начальник отдела, его заместитель, начальники лабораторий и секретарь партийного бюро). В начале совещания начальник отдела забирал часть денег (20-25 рублей) для поощрения особо отличившихся с его точки зрения. Затем вычиталась сумма на поощрение передовиков соцсоревнования. Оставшиеся деньги делились на число работников и устанавливался минимальный размер премии для младшего научного сотрудника "не передовика" соцсоревнования. Лишение премии, или депремирование, считалось взысканием, поэтому премию должны были получать все. С ухудшением экономической ситуации в стране денег давали все меньше, так что в восьмидесятые годы не редкостью стала премия МНСу за квартал в размере… пяти рублей. Время, проводимое докторами и кандидатами наук в комиссиях по подведению итогов соревнования, стоило дороже, чем выделяемые на отдел премии, но это никого не смущало.
 
После подведения итогов за первый квартал начинался главный бум. Развертывалось соревнование в честь дня рождения В.И. Ленина с неизбежным коммунистическим субботником 22 апреля. Тут жульничество заключалось в том, чтобы в заветный день было завершено как можно больше работ. Обычно отделы отчитывались за больший объем работ, якобы выполненных 22 апреля, чем за целый квартал. Если мы были ряжеными, то 22 апреля было днем ежегодного большого парада ряженых.
 
Глупость перестает быть таковой, если ее делают с серьезным видом. Так, по крайней мере, думали наши политические руководители. Смеяться над социалистической глупостью в Советском Союзе было опасно. Поэтому не смеялись, когда машинисты поездов соревновались за движение поездов по графику, когда водители принимали свои грузовики на социалистическую сохранность и т.д. Простое выполнение служебных обязанностей становилось чем-то особенным, если употреблялись слова "социалистический" и "коммунистический".
 
Последним достижением теоретиков социалистического соревнования было движение за коммунистический труд. Само употребление этого термина как бы приближало заветную цель. Подумать только, рядом уже были люди, которые трудились как бы при коммунизме. Были и у нас ударники коммунистического труда (в народе это произносили "кому нести, чего, куда").
 
Зачем я вспоминаю все это? Наверное, чтобы отсмеяться последний раз и забыть навсегда. А то и в назидание тем, кто забыл или не видел этого. Ведь будущее непредсказуемо, и трагедия России, строившей коммунизм, может обернуться фарсом строительства еще чего-нибудь совершенно нового, но при этом исконно русского. Так пусть строители хотя бы не повторяют ошибок прошлого.
 
Пока политработники и командиры изощрялись в выражении глубочайшей преданности лидеру, жизнь шла своим чередом. На очереди стояло развертывание управления научных основ эксплуатации космических средств. А пока шла невидная и неслышная работа по подбору кадров. С выдвижением Волика на должность замначальника отдела освободилась должность начальника лаборатории. Новым начальником лаборатории был назначен Дмитрий Иванов, которого Валентин Иванович Потемин нашел на Северном полигоне во время очередной командировки.
 
Иванов, как я понимаю, попал в поле зрения Потемина по наводке Виктора Николаевича Дубинина, с которым Дима вместе учился в академии. Дима был энергичен и напорист, он сумел защитить кандидатскую диссертацию на полигоне, но систематической научной подготовки не имел. При этом он отличался весьма высоким самомнением и нетерпимостью. Как-то я покритиковал предложенную Димой методику и был тут же вызван в кабинет Дубинина, который пригрозил мне, что разберется со мной, если я буду критиковать работу своих сослуживцев. Я отшутился, но сам факт был неприятен.
 
Виктор Николаевич не успел со мной разобраться. Вскоре ему поставили диагноз "боковой рассеянный склероз", и он исчез со сцены. Собрав все сбережения, семья купила комнату в частном доме в Болшево, где Дубинин провел последние месяцы жизни. При этом он продолжал числиться на службе, для чего регулярно издавались фиктивные приказы о выходе его на службу после болезни.
 
Потемин не раз потом сокрушался по поводу Димы Иванова, но сделанного не воротишь. Было странно видеть партийного работника, совершенно не разбиравшегося в людях.
 
Но это был эпизод. Главная борьба шла за должность начальника управления и начальников отделов. Нам, конечно, подробности этой возни были неизвестны. К сожалению, и В.И. Потемин не был борцом. Он был выведен из схватки тем, что ему заранее предложили должность замначальника управления при условии, что он не будет вмешиваться в формирование кадров.
 
Дошла очередь и до меня. Однажды начальник отдела вызвал меня и спросил, какую должность я хотел бы занимать в новом управлении. Я честно ответил, что рассчитываю на должность заместителя начальника 70-го отдела, занятую Воликом. "А куда же Анатолия Петровича денем?" - Спросил Потемин. "Да подвиньте его на любой другой отдел" - предложил я. "Нет, - с сожалением ответил Валентин Иванович, - мне сказали, что зама поменять, что с женой развестись." На этом разговор закончился, но я сделал вывод, что Потемин уже сыт по горло своим новым заместителем и сам хотел бы его заменить.
 
Весной мы отметили день рождения А.П. Волика. Праздник продолжался два дня. В первый день мы все изрядно выпили, Отпускать виновника торжества в таком состоянии в Москву было рискованно. Тут вызвался Владимир Захаров. Он подогнал свою машину, и мы втроем отправились в район МГУ. Захаров был лихой водитель и довез Волика до дому без происшествий. Мы сдали Анатолия с рук на руки жене, и тут Захаров вдруг попросил… нашатырного спирта. Приняв изрядную дозу, он с торжеством воскликнул: "Теперь - только анализ крови!" Мы успешно вернулись домой, хотя я под конец засыпал на ходу.
 
Утром все участники вчерашней вечеринки были неработоспособны. Мы вышли большой группой в первый городок, но пива в магазине не было. Тут кому-то пришла в голову мысль отправиться всем на Передовую Текстильщицу и похмелиться по-настоящему. Я позвонил с проходной Волику, отпросил весь коллектив и пригласил его присоединиться, но он отказался, заметив, что кто-то должен прикрыть отсутствующих. Мы разжились парой авосек, накупили водки и закуски и отправились за Клязьму в лес. Там мы прекрасно провели день на природе, прогулявшись до следующего моста. Остановки делались только у живописных пней, которые мы использовали как стол. К концу похода мы были на взводе, но у нас хватило ума переждать в лесу час пик, когда народ возвращался с работы. Этот способ времяпровождения был увековечен в новом глаголе, когда Головко на следующий день произнес: "А славно мы вчера ПОПЕНЬКОВАЛИ!"
 
Я не знал тогда, какую бешеную активность при формировании седьмого управления развил К.А. Люшинский. Он не забыл итогов НТО, где обсуждался доклад В.И. Потемина, и решил подстраховаться от неприятностей, устроив на ведущие должности своих ставленников. Будь его воля, он все командные должности позанимал бы, но тут он столкнулся с пятым управлением, которое было колыбелью, по крайней мере, трех отделов из пяти. Так или иначе, Люшинскому удалось главное, - он выдвинул на начальника управления доктора технических наук полковника Иревлина Владимира Сергеевича, выходца с Южного полигона.
 
В.С. Иревлин был убежденным коммунистом и практичным человеком одновременно. Он любил острое словцо и не пренебрегал матом при разговорах с глазу на глаз. С подчиненными он хорошо ладил в меру тех возможностей, которые оставлял ему ГП. Научной работой он заниматься не мог, даже если бы хотел. Административные обязанности занимали все время без остатка.
 
На должность начальника головного отдела у ГП были свои виды, поэтому Люшинскому пришлось удовольствоваться должностью начальника головной (моей) лаборатории. На нее пришел уже знакомый читателю Евгений Михайлович Кульбацкий. Я в этой ситуации оказался ненужным.
 
Согласно закону Паркинсона, существует два способа избавляться от ненужных работников: ударная возгонка (назначение на более высокую должность) или пас в сторону (посылка на учебу или назначение на одинаковую должность в другое подразделение). В моем случае оба эти метода применены были одновременно, только я об этом не подозревал. В конце апреля В.И. Потемин вызвал меня и заявил: "Вы назначены на должность заместителя начальника 74-го отдела и никаких возражений я от Вас не приму!"
 
Меня как обухом по голове хватили. Мало того, что отдел этот занимался стандартизацией и унификацией, предметом мне мало знакомым, так еще и командовал им Юрий Иванович Сафронов, с которым у меня отношения были не лучшими.
 
Подавленным явился я на собрание офицерского состава, где ГП представил нам начальника управления, его заместителя и начальников отделов. Основной сюрприз для присутствующих заключался в том, что начальником головного отдела вместо В.И. Потемина был назначен офицер из НИИ-4. Впрочем, удивление было недолгим: Анатолий Трофимович Шершнев был мужем секретаря ГП Валентины Шершневой. Я долго не верил сплетням об отношениях ГП с его секретаршей. Но однажды, дежуря по части, я случайно увидел подтверждение. Эта связь тянулась очень долго и со временем стала в тягость одной из партий, но прервать ее сил у Вали не хватило.
 
ГП расхваливал Шершнева (для краткости я в дальнейшем называю его ШАГ - по инициалам). Главное, - докторская у Толи была на выходе. Конечно, ни о какой докторской в действительности речь не шла. ШАГ, по словам Олега Констанденко, никогда не отличался способностями к научной работе и у Червонного получал по контрольным работам только двойки. Но, не обманешь - не продашь, и ГП запивался соловьем…
 
На должность начальника 72 отдела был назначен подполковник Панов с Северного полигона, а 73 отдел возглавил бывший секретарь парткома четвертого управления капитан второго ранга Николай Егорович Дежников.
 
На должность замполита пришел полковник Василий Данилович Топорков, который уволил в отставку своего командира - начальника Ключевского пункта полковника Зотова - за беспросветное пьянство, но и сам был переведен к нам с явным понижением. С В.Д. Топорковым у меня случилось столкновение уже в первые дни моей службы в 74 отделе. Он пришел проверять конспекты и дал крайне низкую оценку Владимиру Юстиновичу Сапожнику. Я не согласился и тоже попал в обойму "плохишей".
 
Когда замполит ушел, я вызвал Сапожника и посмотрел его конспекты сам. То, что я увидел, превзошло мои худшие ожидания. Буквально через два дня на партсобрании управления я был подвергнут уничтожающей критике. Пришлось выйти на трибуну и покаяться. При этом я признал, что если бы видел конспекты Сапожника перед происшествием, то не спорил бы. В заключительном слове Топорков назвал меня "зрелым коммунистом". Инцидент был исчерпан.
 
В 105 корпусе мест на всех не хватило, и отдел № 74 сидел в другом здании. Это сокращало контакты с начальством до минимума, в чем была своя прелесть. Юра Сафронов все допытывался, что же у меня за лапа. Так, однажды он спросил меня, бывал ли я на вечерах в клубе КГБ. Я случайно знал, где этот клуб расположен, но никогда не был внутри. Так я и ответил, но этим разрушил одну из гипотез моего начальника. Я знал, что блат Сафронова идет через Комитет, а он просто не мог себе представить, что в Институте может служить человек без связей. Не прошло и трех месяцев в новом отделе, как мои отношения с Юрой были испорчены окончательно.
 
Однажды ко мне пришел старший инженер Григорий Спекторов, пожилой человек, служивший в Институте с незапамятных времен. Проблема его была сродни моей. Семья выросла, нужна была новая квартира. Я подписал его рапорт, а начальник Управления отказал. Тогда Гриша решил идти на прием к ГП и спросил, может ли он показать Командиру подписанный мною рапорт. Я разрешил, зная к тому времени, что личные приемы у ГП результата не приносят. Сам я к тому времени по квартирному вопросу виделся с ГП не однажды. Чего я не знал тогда: всякая просьба дать квартиру была прямым вторжением в подпольный бизнес ГП, и он яро ненавидел просителей.
 
Гриша сходил к ГП, тот ему отказал. Но ГП позвонил Иревлину и рассказал о том, что Гриша показал ему рапорт с моей подписью. Вскоре явился расстроенный Сафронов и устроил мне разнос. Я по простоте душевной так и не понял, что такого страшного я совершил, но доверие своего начальника отдела я потерял. К тому времени ГП стал царьком, чьи капризы надо было не просто исполнять, а предвидеть.
 
Апрель и май 1977 года прошли для головного отдела в борьбе. Нужно было подготовить доклад на НТО управления и определить, чем же мы будем заниматься и как взаимодействовать с Первым управлением. Почти-доктор наук Шершнев, А.П. Волик, Е.М. Кульбацкий - лучшие умы в области эксплуатации космических средств - напряженно трудились. 23 мая состоялся торжественный вынос тела. Представленные на НТС доклад и плакаты не были просто плохи, они были не о том. Необходимый декорум был соблюден, было принято обтекаемое решение, но ясно было одно - царить в управлении
будет некомпетентность.
 
Как ни странно, такой исход устроил всех. ГП управление эксплуатации было не нужно, Люшинский мог продолжать надувать щеки и создавать службу в белых перчатках, а в седьмом управлении каждый мог заниматься своим делом самостоятельно, потому что единого подхода головным отделом предложено не было.
 
В самом 74-м отделе - головном отделе Института по стандартизации, унификации и метрологическому обеспечению космических средств - специалистами по стандартизации были Сафронов и сотрудники 741 лаборатории во главе с Юрой Григорьевым. Начальником 742 лаборатории стал Володя Захаров, не знающий о предмете ничего. Подстать ему были и его сотрудники.
 
Создатель отдела надежности покойный Гурий Нестерович Гай ясно видел цели. По его мысли лаборатория стандартизации должна была заниматься координацией создания системы стандартов по обеспечению качества и надежности. Теперь же первоначальная задача была размыта, от задуманной системы остались рожки да ножки, а 74 отделу приходилось заниматься всем спектром задач стандартизации.
 
Самостоятельных разработок отдел практически не вел, но успешно осуществлял головную роль, занимаясь обширной перепиской. Юрий Сафронов был личностью нетворческой. К тому же он страдал сильной гипертонией, скрывал это, мучился на работе головными болями и был по этому поводу сердит на весь свет.
 
Только теперь, став заместителем начальника отдела, я оценил всю гениальность замысла. Работа была организована так, чтобы делом заниматься было некогда. В отделе должны были существовать и постоянно пополняться двадцать шесть форм документов, начиная со схемы оповещения личного состава по тревоге до перспективного плана научного роста сотрудников. Планы были грандиозные, роста почти не было.
 
Начальник отдела от этой суеты был освобожден, для этого существовал заместитель. Научной работы начальник отдела тоже не вел, но имел право (согласно ГП) защищать докторскую диссертацию.
 
Кстати, о докторской диссертации. Незадолго до моего ухода из 70 отдела у нас появились юркие людишки, которые интересовались, указан ли в наших отчетах ГП в качестве исполнителя. Я объяснил, сдерживая смех, что наша проблематика слишком незначительна, чтобы ГП мог ею заниматься лично. На этом мы и разошлись. Оказалось, что у ГП, который к тому времени дозрел до докторской, не было научных трудов.
 
Узнав об этом(!), Командир воскликнул: "Как же так?! Ведь я им, паразитам, по каждому отчету выдаю концептуальные замечания!" Так ГП вмиг стал исполнителем и автором более сотни научных трудов. Сама диссертация была написана группой особо доверенных сотрудников 20-го отдела. Возглавлял группу научный консультант Института генерал Селиверстов. Основой работы стали материалы старшего научного сотрудника Леши Коваленко, который узнал об этом последним, когда чертежницы сказали ему, что на "его" плакатах применено слово "целевой" вместо слова "функциональный".
 
Невольными соавторами ГП стали и все мы, потому что по Институту пронеслась эпидемия экспертного опроса по целевому анализу. Каждый должен был определить свои цели работы и вписать их в соответствующую клетку. Кампания эта умерла почти сразу и практических результатов не имела, кроме заполнения пустых страниц в диссертации ГП. ГП расплатился с Лешей, присвоив ему полковничье звание. Остальные получили высокую честь служить под доктором наук.
 
Я вспоминаю события тридцатилетней давности, потому что случайно увидел на Интернете имя своего командира в качестве "крупного организатора науки". Со всей ответственностью заявляю, что никакого отношения к науке ГП не имел. А был он всего-навсего ловким конъюнктурщиком и хапугой. Не принято говорить плохо о мертвых, но приходится.
 
В октябре внезапно позвонила мать из Ленинграда и сказала, что отец очень плох. Еще весной 1976 года ему начали операцию по поводу рака пищевода, но случай оказался неоперабельным. Я пошел к Сафронову и попросил отпустить меня в Ленинград, но он ответил: "Но отец же еще жив." Я промучился два дня и поехал без разрешения. Приехал я, когда тело отца уже увезли в морг. Я отчетливо помню детали, но описывать их у меня нет сил.
 
Я вернулся и продолжал службу, но понял, что вместе с Сафроновым нам не служить. Понимало это и командование. Мне ни слова не сказали о моей самовольной отлучке, и вели себя командиры прилично. Но найти мне должность сразу они не могли, пришлось терпеть около трех лет. Горе мое усугублялось полным бессилием что-либо изменить. Я был далеко не лучшим сыном на Земле, я мало обращал внимания на нужды моих родителей и рад бы был переиграть это все, но что бы я ни делал, отцу это было уже все равно.
 
Теперь, став много старше, я лучше понимаю своего отца. Он прожил недолгую трудную жизнь, отделенный от своей семьи женитьбой на моей матери, которая не устраивала его родителей. Ранняя женитьба и происхождение не позволили отцу получить достойное образование. Ему удалось полностью ассимилироваться в России, но одновременно с этим он усвоил и главный порок великого народа. Я родился и вырос в советской России, и отцу даже мне нельзя было признаться, как его тяготило окружающее. Не мог он и жизни меня научить, потому что сам чувствовал себя чужаком.
 
Жизнь между тем продолжалась. Гремели барабаны, звенели трубы, приближался великий юбилей - 70-летие Октября.
 
Второго ноября я вышел на службу и тут же окунулся в истерию последних дней перед праздником. Непрерывные совещания и инструктажи, непрерывное напряжение и суета, много шума из ничего, как сказал бы Шекспир. Конечно, такой великий день не обошелся без наград. Все офицеры получили по очередной юбилейной медали, но без денежной премии: слишком много надо было бы выплатить денег.
 
Я и не подумал о том, что служу в армии уже 23 года, что до права на пенсию осталось всего два года, а когда вспомнил, испытал чувство облегчения. Работа для меня всегда нашлась бы, например, в том же ОКБ-1.
 
Для семьи моей год ознаменовался еще одним событием: моя жена перешла работать архитектором на Постоянную выставку по Градостроительству города Москвы, которая помещалась на Бережковской набережной. Конечно, она не могла быть настоящим архитектором; она была англоязычным гидом. В какой-то мере это вернуло ее к работе по специальности.
 
 
ГЛАВА 9. В СЕТЯХ СТАНДАРТИЗАЦИИ
 
Если вспомнить 1978 год, то событий было много.
 
[…]
 
В апреле в Афганистане власть захватывают исламисты и коммунисты. Так называемая Саурская революция, провозгласившая социалистический путь развития, стала одной из предпосылок ввода советских войск (для защиты строительства социализма). Постоянное забегание вперед, желание видеть в любом событии движение к победе социалистических идеалов - одна из неизменных слабостей советского руководства.
 
История повторяется. Только теперь народу Афганистана предлагают вместо социализма построить демократию. Никак не могут просвещенные люди понять, что не всякую яму можно перепрыгнуть, если яма слишком широка, надо сначала построить мост.
 
[…]
 
В 1978 году завершилась печальная история "Космоса-954", о которой я рассказал в предыдущей главе.
 
[…]
 
Впрочем, все эти события теперь имели ко мне только косвенное отношение. Их всех отделов Института отдел стандартизации и метрологического обеспечения был дальше всех от реальной жизни войск и промышленности. Теперь, когда я стал старше и опытнее, я снисходительно улыбаюсь, вспоминая, каким глупым я был. Рассуждая сейчас о несовершенстве системы прикладной военной науки, о неподготовленности людей, которые занимались разработкой научно-обоснованных предложений по совершенствованию техники, которой подавляющее большинство из них в глаза не видело, я забываю главное. Институт был частью Системы и функционировал так, как диктовали ей наши бонзы.
 
Во-первых, Институт был перенасыщен отпрысками "хороших" семей. У некоторых сотрудников были звучные фамилии: Щелоков, Долгих, Самохвалов, Ивашутин. Другие прятались за малозаметными, тот же Витя Григоренко. И каждого надо было пристроить, обогреть вниманием, обеспечить хорошей должностью. От квартир в Болшево многие из детей элиты презрительно отказывались: их папы обеспечивали жилплощадью в столице. Конечно, благоустройство детей из "хороших" семей не было моей заботой - этим занимался лично ГП. За свои услуги он получал сторицей. В таких условиях он, естественно, не ожидал от "знатных" МНСов научных результатов - их ценность заключалась в другом.
 
Во-вторых, отдел кадров Института пристраивал родственников и знакомых наших собственных начальников. Способностей к научной работе у них не было, но как не порадеть родному человечку
 
Третьим источником пополнения кадрами были войсковые части, охотно отпускавшие в Институт офицеров, чей возраст начинал приближаться к пенсионному. Ведь перевод в Болшево освобождал местное командование от заботы о квартире для семьи отставника. Конечно, и эта категория сотрудников не блистала талантами, но могла работать при условии квалифицированного руководства со стороны командиров. Плохо одно - в Институте новых сотрудников никто ничему не учил. Им давали задание в первый день их пребывания на новой должности, а дальше - хоть трава не расти.
 
Я часто употребляю в этой книге словечко "ряженые". Увы, меня вынуждает к этому жестокая правда жизни. Но даже на этом живописном фоне 74-й отдел был одним из темных пятен. При штатной реорганизации туда слили всех ненужных, включая меня, так как мое начальство не могло найти мне подходящего места.
 
Единственным приятным исключением был начальник 741-й лаборатории Юрий Дмитриевич Григорьев. Он знал толк в унификации, был приятным в общении и при случае любил сочинять стихи. Одна из его бессмертных строчек до сих пор помнится. Будем мы слегка гмзать - так написал он, породив новый русский глагол от болгарского гьмза, как называлось красное сухое вино. Да здравствует социалистическая экономическая интеграция!
 
Юрий Иванович Сафронов, как и многие из наших начальников, служил живым свидетельством неверности закона Паркинсона. Как известно, Сирил Паркинсон утверждал, что каждый из нас по службе достигает своего уровня некомпетентности и продолжает работать на этом уровне. В наших условиях такой некомпетентный сотрудник мог достичь новых высот, потому что продвижение по службе зависело не он его талантов, а от должности, которую занимал в Системе его родственник (третья рука).
 
На мой взгляд, Юра Сафронов достиг своего уровня некомпетентности уже на должности МНС. В качестве начальника отдела он проявил новые стороны своего характера - исполнительность и твердость в проведении линии руководства, а большего от него и не требовалось. Он снова достиг уровня компетентности. Согласно ГП, Юрий Иванович мог теперь защищать докторскую диссертацию; на деле он был безмерно счастлив, что новая должность дает ему право не выполнять квартальных заданий. Мне приходилось выполнять эти самые задания, и я писал что-то на тему... военной метрологии. Так были распределены обязанности. Свою епархию - стандартизацию и унификацию - начальник отдела сохранял для себя.
 
Впрочем, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Начальник 742-й лаборатории Владимир Николаевич Захаров думал то же о метрологии. Когда я однажды в шутку сказал, что собираюсь делать докторскую по метрологии, он взвился и заявил: "Нет уж, на метрологии я сижу!" Увы, ни о какой докторской для Владимира Николаевиче не могло идти и речи. Отмучившись на научных должностях, он ушел на пенсию и в годы перестройки, как скромно стал именоваться начальный период разрушения социалистической системы, пошел работать в службу безопасности какой-то частной фирмы, подбирая туда тех из военных пенсионеров, кому он доверял.
 
Я быстро освоился с обязанностями замначальника отдела, но отношения наши с начальником отдела были испорчены окончательно. Я не любил его, он терпеть не мог меня, но ни один из нас не мог избавиться от другого - этакий брак без любви. Впрочем, Юрий Иванович делал попытки найти мне должность. Так однажды он предложил мне перевод в Москву на должность старшего научного сотрудника в НИИ-45.
 
Привлечь меня в этой должности могли три обстоятельства. Во-первых, должностная категория была полковничьей. Во-вторых, можно было получить московскую квартиру В-третьих, сорок пятый институт подчинялся напрямую Генштабу, а это вам не ГУКОС. Но я оказался неблагодарным и отказался. Почему? Да все по глупости: мне было жаль расставаться с Космосом. Романтик, как презрительно называют политика, чтобы избежать обидного "дурак". Вместо меня на эту должность пошел безымянный подполковник из первого управления и преуспел.
 
Впоследствии мне пришлось однажды пообщаться с управлением Генштаба, которое курировало ЦНИИ-45. Если я не ошибаюсь, речь шла о программе стандартизации и унификации системы вооружения. Офицер управления в чине полковника был безоружен перед промышленностью. Он попросил меня сформулировать общие требования к программе, которые он мог бы предъявить на переговорах. Я попросил полчаса, учтенный лист бумаги и один из ГОСТов, сейчас уже не помню номер.
 
Когда я вручил ему плоды своих трудов, бедняга только что на колени не встал. Как мало нужно было, чтобы прослыть в Системе гением! Это я теперь, с высоты лет и своего американского пенсионерства, злословлю, а тогда я опять не сделал должных выводов и просто посмеялся в компании сослуживцев над тупостью власть предержащих. Я не подозревал тогда, до какого маразма довели любимые КПСС и руководимая ею советская власть собственные органы управления.
 
Теперь уже открыто пишут, что в результате применения научно-обоснованной социалистической системы подбора кадров и в условиях отсутствия контроля за деятельностью органов управления хотя бы со стороны никогда не существовавшей свободной прессы к власти в СССР во всех эшелонах пришли идиоты. Мы видели это наяву, но не делали обобщенных заключений. Армия многое дает человеку: физическую подготовку, самодисциплину, умение быстро принимать решения в критической ситуации, но лишает его внутренней свободы.
 
Опыт отдельного человека неизбежно ограничен его личной биографией. Поэтому написанное мною относится только к социалистической системе; по крайней мере, я так думал, когда писал.
 
Теперь, с учетом пятнадцатилетнего опыта жизни в США, я думаю иначе. Опыт человечества показывает, что поиски идеального государственного устройство в течение всей писаной и неписаной истории так и не привели к желанному результату. При желании в демократической системе управления можно отыскать весьма существенные недостатки. И здесь, как и в СССР, нерешенным остается, в частности, вопрос о защите государственного аппарата от коррупции и непотизма, от проникновения в верхние эшелоны власти людей, органически неспособных достойно выполнять свои обязанности. И здесь самые высокие декларации о главенстве правосудия оказываются бессильными перед русской поговоркой: "Закон, что столб: не перепрыгнешь, но можно обойти."
 
Так чем же мы занимались в 74-м отделе?
 
К счастью для нас всех, ничего нового придумывать не пришлось. Система стандартизации в СССР существовала с 1925 года, Государственный комитет по стандартам разросся и занимал роскошное здание в начале Ленинского проспекта, и в каждой комнате этого здания сидел чиновник, жаждущий расширить работы, чтобы укрепить собственное кресло.
 
Поэтому известие о создании нового отдела в ЦНИИКС-50 было воспринято с ликованием, и нас тут же включили во все мыслимые и немыслимые программы государственной стандартизации. Так что без работы мы не остались. Трудность была в другом. Сотрудники нашего отдела были (точнее, числились) специалистами по стандартизации, унификации и метрологии вообще, а не узкими спецами, допустим, по ракетным двигателям. Поэтому нужно было исхитриться и заставить работать другие отделы и управления, сохраняя при этом головную роль.
 
Подобно чиновникам Госстандарта, мы приветствовали инициативу с мест, когда кто-то вдруг изъявлял желание поработать в нашей области, но такое случалось редко. Гораздо чаще Юре Сафронову и всем нам приходилось уговаривать представителей подразделений хоть как-то поучаствовать в наших грандиозных программах. В результате долгих мучительных переговоров рождались годовые и пятилетние планы работ Института по стандартизации, унификации и метрологическому обеспечению.
 
Обратного хода не было. Попасть в план было легко, отказаться от выполнения запланированного - практически невозможно.
 
Работали на уровне здравого смысла, практически без привлечения математического аппарата. Поэтому я сейчас со злорадством перечитываю в своей рабочей тетради указание ГП о подготовке к комиссии Министра Обороны, прибывающей в Институт с целью проверки системы моделей и методик, на основе которых принимались решения о включении в программы вооружений тех или иных изделий и комплексов. Довел до нас это указание Юра Сафронов в лаконичной форме, свойственной нашему генералу: иметь в отделе систему моделей и методик. У самого Командира такая модель и методика была давно разработана, но ее высокой комиссии предъявлять было нельзя. Суть его подхода можно выразить одной фразой: кто больше даст, того и выберем. Это было взаимовыгодным делом. Институт в лице ГП, его приближенных и головного отдела получал кусочек жирного пирога, называемого заказом, а промышленность съедала его остаток. Но это было самой охраняемой тайной в нашем совершенно секретном учреждении. Знали об этом единицы и помалкивали. Показывать эту методику комиссии было бы неразумно.
 
В нашем случае указание ГП трансформировалось в приказ еще раз изучить в отделах уже имеющиеся "раскладушки" и при необходимости изготовить дополнительные. Раскладушкой называли многостраничную схему, отражающую (внимание!) методологию решения проблем, стоящих перед отделом. Но методология понималась в соответствии с ГП - знать, кто, где и когда делает по этой проблеме в нашем Институте. Так очередная гора родила очередную мышь.
 
Прозрение приходит не сразу, и ко многим слишком поздно. Я отношусь к этой категории людей. Утешает только то, что ко многим оно не приходит вообще. Когда я пишу эти строки, уже слишком поздно что-либо изменить. Удивляет меня только одно: как могли нам так затуманить сознание, что мы не видели очевидных вещей. Все эти комиссии, плановые и внеплановые проверки, приказы, директивы - имя им легион, вся эта шумная умело рекламируемая деятельность - к чему было все это? Просто сосчитать, сколько раз в месяц нас отрывали от работы, а мы, в свою очередь, дергали подчиненных, и умножить это пусть на полчаса, и вырисовывается зловещая картина: все наше время уходило на ожидание и подготовку к очередной комиссии, участие в работе текущей комиссии, написание отчетов о выполнении особо ценных указаний предыдущей комиссии. И не забудьте о соцсоревновании и так далее, и тому подобное...
 
С этим можно было бы смириться, если бы выводы комиссий были действительно серьезными. Но все сводилось к пустякам: нас слегка журили, а мы обещали работать еще лучше. При этом у большинства из нас не хватало здорового цинизма, чтобы относиться к этому легко. Как бывшему радисту мне теперь кажется, что уровень шума, создаваемого Системой, был настолько высок, что не позволял обнаружить полезный сигнал. Если, конечно, такой сигнал вообще существовал. Могло быть и так, что сильный шум заменял полезный сигнал. Тогда мы все работали без этого сигнала, а роль управляющего органа состояла в том, чтобы наблюдать за жизнью и время от времени издавать оглушающий вопль: "Низя-я-я-я!".
 
Глава эта получилась невеселой, но она точно отражает мое тогдашнее умонастроение. Перечитав ее, я понял, что был неправ и решил отдать должное тем людям, с которыми я проработал не один год. О начальнике отдела и начлабах я уже писал. Мои подчиненные в быту были совсем неплохими людьми, и я с ними отлично ладил. В происшествии с многоопытным и трудолюбивым Григорием Спекторовым я был виноват сам и зла на него не держал.
 
Старшим научным сотрудником в лаборатории Григорьева служил подполковник Михаил Иванович Мальцев. Крепко сбитый невозмутимый, он обладал крестьянским здравым смыслом и мужицкой неприметной хитрецой. Поздно начав научную деятельность, он не строил грандиозных карьерных планов, он просто спокойно ждал получения квартиры и увольнения в запас. Поэтому ко всей бурной институтской возне он относился с усмешкой.
 
У Захарова старшим научным сотрудником был Григорий Зарифьян. Он был несменяемым секретарем первичной партийной организации отдела, специалистом (в прошлом) по инфракрасной технике. В общении он был человеком легким. Он прекрасно понимал, что никакой наукой он заниматься не будет, и просто тянул служебную лямку.
 
Младший научный сотрудник Виктор Кривоцюк у Захарова был из другой когорты. У него была идея фикс - он знал, как измерить суммарное тормозящее воздействие атмосферы на космический аппарат во время полета. Он относительно недолго продержался в нашем отделе и перешел в третье управление, где и защитил, вопреки указаниям ГП, докторскую диссертацию. К служебным обязанностям он относился с юмором, упорно избегая всего неприятного в нашей жизни. Командиры чувствовали в нем чужака - представителя той группы людей, которые на что-то способны, поэтому вокруг него всегда скапливалась некая напряженность.
 
Другим МНСом у Захарова был приятный и общительный майор Владимир Сергеевич Микодин.
 
Старший научный сотрудник 741-й лаборатории Владимир Юстинович Сапожник уже знаком читателю по инциденту с конспектом. В связи с ним запомнился один эпизод. Володя сидел в своей кухне в "хрущевке", а сосед за стеной увлеченно стучал молотком. После особенно громкого удара стук прекратился. Сапожник обернулся и увидел, что из стены, рядом с его затылком, появился огромного размера гвоздь. Несколько сантиметров спасли жизнь нашего героя.
 
Конечно, я упомянул не всех сотрудников. Я незаметно перешел в категорию дослуживающих (мне шел сорок второй год), и молодежь вроде Толи Кострикина уже видела меня стариком и начальником, и общение было минимальным. Но еще одного сотрудника, вернее, сотрудницу, я обязан вспомнить добрым словом. В нашем отделе служила техником (читай, машинисткой) Люся Желновская. Всегда спокойная и доброжелательная, она управлялась с кучей работы. Ведь помимо отчетов о НИР ей приходилось печатать разнообразные письма, материалы к докладам, справки для бесконечных комиссий и т.д. Оставалось только удивляться, как она с этим справлялась.
 
Градостроительная карьера моей жены оказалась, увы, недолгой. В конце года она получила инвалидность второй группы и уволилась с Выставки.
 
ГЛАВА 10. СЛУЖБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
 
Это было всего тридцать лет тому назад.
 
[…]
 
В июне в Вене проходит встреча Л.И. Брежнева и Джимми Картера. Подписан договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2). В этих переговорах принимает участие Виталий Тарасенко - начальник отдела войсковой части 32103. Его поездке в Вену предшествует длительная переписка между МИД и командованием части. После отклонения нескольких кандидатур генерал Карась просит сообщить, кто конкретно нужен МИДу, но последний от прямого ответа уклоняется.
 
Именно командировке в Австрию Виталий обязан своей бурной карьерой. В посольстве он встречается с молодой женой престарелого члена Политбюро. Знойный роман продолжается довольно долго.
 
[…]
 
Под самый занавес происходит главное, с моей точки зрения, событие года. 27 декабря советские войска входят в Афганистан, захватывают президентский дворец. Хафизулла Амин убит, Президентом становится бывший заместитель Тараки Бабрак Кармаль.
 
Подобные решения не принимаются, конечно, дежурным генералом Генштаба, как пыталась нас уверить в 90-е годы так называемая демократическая пресса. Решение пришло из Кремля, но что послужило последним толчком, неизвестно. Насильственная смерть Тараки, непомерно выросший наркотрафик - вот только две из возможных причин.
 
[…]
 
Мы воздействовали на развитие космической техники опосредованно - через высокие требования в стандартах. Но поскольку количественных требований в стандартах мы не задавали, трудно судить, насколько они были высокими.
 
Как всегда, год начинался бурно. Восьмого января на совещании у начальника отдела было объявлено о новой комиссии, прибытие которой планировалось на пятнадцатое число. В связи с этим надо было перетряхнуть всю имеющуюся в отделе документацию и привести ее в соответствие с текущим моментом. Мои рабочие записи показывают, что было выдано более двадцати поручений. Большинство из них ложилось на мои плечи - по должности. Самое интересное из них - взять Положение об отделе, зайти к начальнику Управления полковнику Владимиру Сергеевичу Иревлину и внести необходимые изменения: вписать новые функциональные обязанности и (внимание!) инварианты. Тут я должен перевести дух и справиться со словарем. ИНВАРИАНТ - термин, используемый в математике и физике, а также в программировании, обозначает нечто неизменяемое. Кроме того, инварианты используются в олимпиадных задачах по математике для школьников. Абстрактная структурная единица языка - фонема, морфема, лексема и т.п. - в отвлечении от её конкретных реализаций (в лингвистике).
 
Кто подсунул это звонкое словечко ГП, история забыла. Но оно прочно легло в словарь нашего Командира, вслед за незабвенным "концептуальное". Теперь мы занимались поисками инвариантов во всем. Конечно, попытка разобраться в хозяйстве, которым Геннадий Павлович командовал, используя математическую теорию классификации объектов, заслуживает уважения, вот только практической ценности все эти потуги не имели и не могли иметь. Уже не вспомню, что я вписал в документы отдела под видом инвариантов…
 
Девятого января - поднимай выше! - совещание у заместителя начальника управления. Как помнится, раньше десяти утра подобные совещания не начинались. Обед - в час дня. Валентин Иванович Потемин сообщил о том, что каждое управление представляет высокой комиссии доклад о деятельности. В связи с этим присутствующим предлагается представить данные: а) о выполнении перспективного плана НИР на 1976-80 г.г. за отдел; б) о темах и ожидаемых результатах, о полученных результатах; в) о состоянии реализации результатов; г) о разработке тактико-технических требований (заданий) на разрабатываемые образцы вооружения; д) о моделях, методиках и алгоритмах; е) о подготовке научных кадров. Срок - до обеда! На том и разошлись.
 
Тут же нас собрал Начальник управления. Здесь все было круче. Владимир Сергеевич сообщил, что комиссия будет работать по группам (всего - 10). Командный состав будет допрошен полностью. Плюс по десять человек из управления. Наше управление должно было представить три доклада: по надежности, по системе эксплуатации, по организации эксплуатации. Докладчики - В.Ю. Татарский, Л.А. Мансуров и А.Т. Шершнев соответственно. Ну, а дальше - по полному перечню. Служба войск, командирская подготовка, документация дежурных, схема оповещения по тревоге, и так далее и тому подобное.
 
Внес свою лепту и наш замполит. Василий Данилович еще раз напомнил, что каждый офицер обязан иметь план самостоятельной работы по марксистско-ленинской подготовке на год и на квартал и снова разъяснил, что конспекты трудов МЭЛ (тройка Великих вождей) должны помещаться в тетрадь номер 1, материалы к семинарам, включая цитаты из МЭЛ - в тетрадь номер 3, и туда же упомянутые выше планы. Напомнив, что двенадцатого января - семинар по МЛП, замполит отпустил нас, предупредив, что мы снова собираемся у него в три часа для подведения итогов работы за 1978 год.
 
Вы думаете, я шучу? Нет, в моей рабочей тетради остались еще записи о других совещаниях, проходивших в январе. Можно было бы подумать, что наш Институт находился под таким плотным прессом из-за того, что ГП полностью полагался на поддержку Л.И. Брежнева и вел себя по
отношению к ГУКОСу и Главному штабу РВСН довольно нагло. Но это только часть правды. Частные беседы с офицерами других институтов показывали, что и у них творится то же самое. Легче жить было в периферийных учреждениях, потому что московские военные чиновники предпочитали работать в комиссиях без отрыва от горячо любимых семей.
 
Первого февраля после окончания работы комиссии перед нами выступили Начальник Главного штаба РВ генерал-полковник Вишенков и Начальник Политического управления РВ генерал-полковник Горчаков, автор системы трех тетрадей. Генерал Вишенков говорил о бдительности. Виноват во всем был, как обычно, американский империализм, но некоторые цифры в выступлении были интересны.
 
Генерал Горчаков сообщил два интересных факта. Во-первых, он сказал, что 44 процента всех нарушений дисциплины связаны с пьянством личного состава. Пили, и еще как! Во-вторых, он признал, что до шестидесяти процентов призывников приходят в армию политически неграмотными. Если учесть, что большинство призывников приходило в армию почти сразу после школы, получалось, что все усилия преподавателей истории СССР и обществоведения пропадали втуне.
 
Время летит быстро и незаметно. Для многих из нас неожиданностью стал факт, что приближается двадцатая (!) годовщина создания Ракетных войск стратегического назначения.
 
Второго февраля нас собрал наш замполит полковник Топорков и озадачил длинным перечнем мероприятий в связи с приближающимися выборами в Верховный Совет и уже упомянутой годовщиной РВСН. Конечно, система выборов была отлажена, и победа официально одобренному единственному кандидату была обеспечена, но требовалось, чтобы явка избирателей превышала все мыслимые пределы. Поэтому политический аппарат в предвыборные дни брал ручку управления на себя. Офицеры всех уровней до начальника отдела включительно вовлекались в процесс. МНСы и СНСы становились агитаторами (по одному - два на каждый многоквартирный дом, а то и на каждый подъезд); офицеры рангом повыше дежурили на избирательных участках. В этих дежурствах и мне пришлось поучаствовать. И не дай бог, чтобы кто-то из избирателей пришел голосовать слишком поздно. Слишком поздно считалось - после десяти утра. Ведь наши полковники и генералы от политики - замполиты - отчитывались каждые полчаса о проценте проголосовавших перед своими высшими инстанциями, и им выставлялись оценки за организацию выборов.
 
Пока выборы были только в планах, практические дела предстояли позже. На шестнадцатое число месяца намечались сразу два мероприятия: лекция по марксистско-ленинской подготовке и конференция "ХХV съезд КПСС об усилении классовой борьбы и необходимости повышения бдительности." Фу-у-у!
 
А еще пачка мероприятий к годовщине Советской армии и Военно-морского флота - 23 февраля.
 
Зачем и почему я это все вспоминаю? Хороший вопрос, как говорят американцы, когда затрудняются с ответом. В назидание потомкам, мог бы я сказать. Но кто я такой, чтобы им назидать? Делаю я это, видимо, потому, что к этому времени (1979 год) я внутренне осознал, наконец, всю бесперспективность моей дальнейшей службы в Институте. Вакханалия всеобщей партийно-политической истерии, окружающая меня, давила и усиливала состояние безысходности.
 
Сейчас, став старше на тридцать лет, я понимаю, конечно, что я сам загнал себя в этот угол. Я мог бы занять достойное место в иерархии нашего ЦНИИКС-50. Для этого требовалось всего лишь использовать мои связи в промышленности и ГУКОС. Но меня удерживала от этого какая-то непреодолимая сила. Я видел, что мои сослуживцы по полигону обходят меня. Например, стал начальником Третьего управления Боря (Борис Михайлович) Молчанов, занимавшийся в свое время фотосистемами. Но я ему даже не завидовал. Видимо, мне не хватало здоровой доли честолюбия.
 
Уходить из армии в запас тоже было рановато. Во-первых, за двадцать пять лет службы (счет выслуги у меня шел с августа) я не заработал полной пенсии. Старшие офицеры получали тогда при выходе в отставку или запас максимум двести пятьдесят рублей, или две зарплаты гражданского инженера. Во-вторых, сыну исполнилось четырнадцать лет - ему предстояла военная служба. Служа в армии, я мог помочь ему в подборе подходящего места отбывания воинской повинности.
 
Это ведь только в кинофильмах Максим Перепелица и ему подобные шли служить, куда пошлют. А в реальной жизни все зависело от того, из какой ты семьи. А с началом афганской войны все здравомыслящие родители мечтали, чтобы их дети не попали служить туда. Словом, надо было служить дальше.
 
Вернемся к февралю. Именно тогда впервые было сказано о желании Командования широко отметить двадцатую годовщину РВСН. Предложенный нам перечень мероприятий включал тринадцать пунктов, начиная с "Обеспечить дальнейшее повышение качества и эффективности НИР 1979 года . . ." до "Провести смотр самодеятельных произведений изобразительного искусства офицеров и членов их семей" Вот так, коротенько, но со вкусом.
 
Первого марта - совещание у Топоркова. Провести в каждой первичной партийной организации собрание с повесткой дня "Задачи коммунистов в день Выборов в Верховный Совет СССР." И далее - подробный инструктаж, как именно провести это важнейшее мероприятие. В перечне необходимых мер есть и такая - обеспечить голосование членов семей до 8:00 утра.
 
Хотел я в этой главе показать месяц за месяцем, чем мы занимались, но чувствую, что не смогу… Нет, материалы-то как раз сохранились. Мочи нет вспоминать. Давайте о чем-нибудь повеселее.
 
Хотя я теперь и принадлежал формально к руководящему звену, мы - заместители начальников отделов - знали далеко не все о том, как устроена жизнь полковников и генералов. Так, только случайно и много позже я узнал, что начальники отделов получали ежемесячно специальные пайки. Пайки, точнее, продовольственные наборы, были низшей формой распределителя. Тут выбирать не приходилось, что дали, то и дали. Но принадлежать хотя бы боком к элите - вот что главное!
 
Странная вещь - человеческая психология. Если ты чего-то не видел, то это как бы не существует. Мы узнавали, повторяли, заучивали и, как дятлы, долбили, что при коммунизме жизненные блага польются широким потоком, что наступит нескончаемая эра бесконечного изобилия. И в то же время критерий истины - практика показывала, что с материальными благами дело обстоит, мягко говоря, все хуже и хуже. Если судить по этому признаку, мы не приближались к сияющей цели, а удалялись от нее.
 
Чего мы тогда не видели, были развитые капиталистические страны, где это самое изобилие материальных благ пылилось на прилавках. Если советские экономисты размышляли над тем, как произвести, то их западные коллеги мучились над тем, как сбыть произведенное.
 
Мне повезло, и я наяву увидел страну, где человек, имеющий работу, может вести достойное в материальном отношении существование. Что касается России, то скудные сведения, которыми я располагаю, показывают, что одна половина загадки разгадана - на прилавках есть товары. Что касается достойного существования - увы, это не достигнуто. Да и судят о России многие по Москве и Петербургу, что в корне неправильно.
 
Вернемся, однако, в 1979 год.
 
Для моей жены 1979 год стал переломным. Решением ВТЭК она была признана инвалидом второй группы и уволилась с Градостроительной выставки, где делала вполне успешную карьеру, став за один год старшим архитектором. Существовала в СССР система надомных предприятий для инвалидов. На одно из таких предприятий - Бабушкинскую фабрику в Москве - жена и устроилась.
 
Всякая деятельность в СССР помещалась в определенные организационные рамки. Вырастали учреждения, проводились помпезные мероприятия. Не была исключением и метрология, которую я курировал в отделе. Летом 1979 года я поехал на Урал и принял участие в работе очередного Всесоюзного совещания по метрологии. Оттуда я привез жене красивую брошку. Это был для меня единственный результат крупного мероприятия.
 
Среди многих дефицитов, владение которыми определяло место человека в советской иерархии, не последним был автомобиль. Существовали многолетние очереди. Многие уходили из жизни, так и не дождавшись заветной цели.
 
Олег Констанденко, который по диссертационным делам контактировал с младшим сыном Главкома, сумел с его помощью пробиться в заветный список офицеров, имеющих право приобретать машины иностранного производства. Он мечтал о "Мерседесе". Теперь он раз в неделю ездил в специальный комиссионный магазин и отмечался в очереди. К слову, он так и не дождался результата.
 
Когда Витя Григоренко еще служил в Институте, он один раз признался мне, что ему предложили купить за пятьсот рублей (!) Фольксваген-жучок с запасным двигателем. Машина поучаствовала в какой-то спецоперации КГБ и в дальнейшем оказалась не нужна. Я предложил ему вариант: он покупает за пятьсот и тут же продает мне за полторы тысячи. Подумав с минуту, Витя отказался. Видимо, испугался слухов. Да, не для всех машины были дефицитом.
 
Приобретя машину, счастливчик начинал думать о том, где ее хранить. В российском климате проблема гаража была особенно острой. Вокруг наших институтов возникли гаражные кооперативы, начиная с первенца гаражестроения - "Сигнала". Владельцы машин и гаражей вовсю пользовались своими привилегиями. Теперь грибы, ягоды и овощи, собранные в лесу, купленные по дешевке в деревнях или выращенные на собственных участках (еще один предмет зависти) было где хранить. В девяностые годы, когда началась катастрофическая Перестройка, запасы в гаражах стали для многих семей единственным гарантом от голода.
 
Мечтала об автомобиле и наша семья. Впервые я записался в очередь в Харькове - сразу на "Волгу". Из этой очереди в течение всего времени я не получил ни одного известия. В Институте распределением машин занимался лично ГП, поэтому "Жигули" и "Волги" доставались людям по тому же принципу, что и докторские диссертации - по должности.
 
Взвесив все эти обстоятельства и оценив свои скромные финансовые возможности, я уговорил жену сломить нашу гордыню и согласиться на "Запорожец". Тут нужны некоторые пояснения.
 
Выпущенный заводом "Коммунар" (г. Запорожье, Украина) впервые в 1965 году, автомобиль "Запорожец" был первой попыткой создать советский автомобиль приемлемой стоимости. ЗАЗ-965 стоил, если я не ошибаюсь, менее двух тысяч рублей, а ЗАЗ-966А - 2222 рубля (это я помню точно). К 1979 году завод выпускал несколько моделей. Лучшей из них считалась ЗАЗ-968Э (экспортная). На внутренний рынок шли ЗАЗ-968 и ЗАЗ-968А Они стоили три с половиной тысячи рублей.
 
Автомобили Запорожского завода считались непрестижными. Помню, как в магазине Военторга на полигоне долго сиротливо стояли два "Запорожца", которые никто не хотел покупать. А напрасно. Машина была дешевая, простая в эксплуатации, а высокую скорость на казахских дорогах все равно развить нельзя.
 
Словом, поборов спесь, мы решили бороться за "Запорожец". Когда я написал выше, что автомобили распределял ГП лично, я имел в виду, что он лично давал указание, кому дать машину. Но в СССР каждый подобный акт должен был быть оформлен документально. Оформлением документов на автомобили в штабе Института занимался тихий незаметный майор Виктор Капустин. Несмотря на то, что он занимал невысокое служебное положение, он имел право подписывать документы в качестве командира войсковой части 73790-Т. Эта мифическая войсковая часть состояла из одного майора Капустина, но подпись смотрелась солидно.
 
Приближался конец года. Я решился и подошел к Виктору. Оказалось, что из лимитов года остался один невостребованный "Запорожец". "А что, попробуем, - сказал Виктор, - может, и пройдет." Он тут же выписал требование на получение автомобиля, подписал его и поставил гербовую печать. Теперь нужно было решить вопрос с деньгами. Наличности у меня считай что не было. Получить ссуду в кассе взаимопомощи я мог только в следующем году, а машину нужно было оплатить немедленно.
 
И я пошел с протянутой рукой. Помог тесть, помог брат жены Владимир, помогли сослуживцы. Вспомнив начало своей карьеры в Институте, я зашел к Виктору Олимповичу (не могу вспомнить фамилию), который к тому времени служил замначальником отдела. Его на месте не было. Начальник отдела полковник Анатолий Айсаевич Туков, узнав, что я покупаю машину, достал из кармана триста рублей и вручил их мне. Светлая память Вам, Анатолий Айсаевич! Это был поступок настоящего офицера. Ведь мы с ним практически не были знакомы.
 
Воодушевленный, я быстро набрал нужную сумму. Кстати, вернул я долг в январе 1980 года. Правда, ссуду пришлось погашать значительно дольше. Не знаю, существуют ли офицерские кассы взаимопомощи в Российской армии. В наше время они были в ходу и очень выручали в критических случаях. Если я помню правильно, можно было получить до шести окладов со сроком погашения один год. Значит, из трех с половиной тысяч, нужных для покупки машины, я занял около двух с половиной; еще тысячу мы имели дома.
 
Отчетливо помню, как приехал я на загородную базу, где хранились заветные машины, как заплатил деньги, все еще сомневаясь в реальности происходящего, как завели на морозе красный ЗАЗ-968А… Водительские права у меня были, но машину вел до дома другой шофер. Не помню, кто это был, но спасибо ему большое. Только войдя в квартиру, я поверил, что чудо свершилось. У моего подъезда внизу стоял мой автомобиль.
 
Увы, я оказался неблагодарным идиотом. Я не дал Капустину ничего, даже бутылки коньяку не купил. Запоздалая моя благодарность - эти воспоминания. Спасибо тебе, Виктор!
 
У нас в отделе служил уже упоминавшийся майор Владимир Николаевич Булеев. Он согласился поставить мою машину на временное хранение в свой гараж. Я впервые сел за руль своего автомобиля и успешно стукнул левым передним крылом другую машину. Отдав двадцать пять рублей водителю, я успешно привел машину в гараж к Булеву. Теперь ее надо было зарегистрировать в ГАИ.
 
На следующий день утром при сильном морозе машина не завелась. Мы с Булеевым перехватили наших сотрудников ГАИ - старшего лейтенанта по фамилии Сумец и старшину по имени Вася - на улице и объяснили ситуацию. Они заехали в гараж, осмотрели машину, не заметили повреждений и выдали мне номера и техпаспорт. Всё! Можно было ездить.
 
Тут надо заметить, что в России зимой использовали свои машины по назначению далеко не все владельцы. Мне же, с моим нулевым опытом вождения, и думать не хотелось о том, чтобы начинать свою карьеру на скользких заснеженных дорогах. Поэтому машина благополучно простояла до весны в гараже.
 
Кстати, многие автомобилисты предпочитали ездить по Москве вообще общественным транспортом. Коля Литюк доезжал в своих Жигулях до станции метро ВДНХ, пересаживался в метро, делал свои дела в столице, возвращался к автомобилю и гордо вел его домой. И это в 1979 году, когда поток транспорта строго регулировался ГАИ и был несравненно меньше, чем сейчас.
 
Предметом моей гордости был факт, что я свободно передвигался по столице на своем маленьком автомобиле. Всего два раза за пятнадцать лет меня останавливало ГАИ и оба раза на площади Дзержинского. Один раз меня пожурили, а второй раз якобы нарушение обошлось мне в пять рублей, которые я вручил майору ГАИ без всякой квитанции.
 
Так неожиданной радостью закончился для меня 1979 год.