50-й ЦНИИ КС
Книга 3 из произведения Евгения Ануфриенко
"Моя первая жизнь"
Часть 2
 
ГЛАВА 3. ЖАРКОЕ ЛЕТО 1972 ГОДА
 
1972 год был насыщен интересными событиями.
 
[…]
 
И, наконец, мне должны были присвоить очередное воинское звание.
 
Время от времени в наш Институт приходили приглашения на семинары и конференции. Как-никак, мы были головными. Не стал исключением и этот год. Весной пришло приглашение в Казанский авиационный институт, и мы отправились большой группой. При покупке билетов в аэропорту "Шереметьево" (я покупал билеты заранее на всех) кассирша потребовала назвать фамилии. Это было свежим нововведением в связи с угонами воздушных судов, до этого обходились без фамилий.
 
Я назвал: "Топеха, Чепур, Ануфриенко . . . ." Кассирша захохотала. Особенно ей понравилась "Топеха". "Знаете, - сказала она, доверительно понизив голос, - на этой работе чего только я не слышала. Даже хотела фамилии собирать, чтобы книгу опубликовать. Раз пара подошла, я им билеты оформила, а они их забыли взять и отошли. Я по громкой связи их подозвала, и вдруг диспетчер звонит: "Ты чего это по громкой материшься?" Я глянула, мамочки! Фамилия у них оказалась Подъебёнских."
 
Поездки на конференции были сплошным удовольствием. Во-первых, мы отрывались от текучки. Во-вторых, расходы нам, хоть и скромно, оплачивали. На получение какой-то важной новой информации рассчитывать не приходилось: не тот уровень. На таких конференциях выступали аспиранты и желающие увеличить список научных трудов.
 
Прибыв в Казань, мы явились в оргкомитет, и нам предложили на выбор гостиницу или общежитие Казанского зенитно-артиллерийского училища. Мы выбрали гостиницу. Девица из оргкомитета взглянула на нас с удивлением, но отправила в отель. Нам хватило одного взгляда на комнату с двенадцатью койками, половина из которых была занята посторонними. Мы вернулись в комитет, и нас тут же с понимающей улыбкой переправили в общежитие.
 
На первом этаже общежития размещалась курсантская рота. Лестница сбоку от дневального вела наверх. На третьем этаже мы открыли дверь в отдельную трехкомнатную квартиру. Нас было шестеро, значит, по три человека в комнате и общая гостиная. В серванте стояла хрустальная посуда, на кухне работала газовая плита. Были запасены даже какие-то закуски в холодильнике. Так можно было жить!
 
Заседания конференции проходили в актовом зале Казанского авиационного института. Быстро выяснилось, что действительным организатором встречи были зенитчики, а гости в штатском - почти поголовно военными. Некоторых из них мы знали по работе.
 
На перерывы мы выходили в коридор, и мимо нас потоком двигались студенты. На удивление много было девушек. Все как одна: небольшого роста, с темными глазами и черноволосые. "Завидую я вам, гражданским, - вдруг мечтательно произнес полковник из ВИКИ Можайского, - такой контингент!" "Ничего, - в тон ему ответил доцент из Авиационного института, - военные тоже себя в обиду не дают." И он рассказал нам историю, случившуюся на предыдущей конференции.
 
В составе гостей тогда прибыли два полковника из академии имени Ф.Э. Дзержинского с содокладчицами. Докладчики и содокладчицы выступили со своими сообщениями успешно. Правда, обе содокладчицы отказались отвечать на вопросы и поспешно покинули трибуну, но докладчики им помогли, ответив за них. Разместили их в том же общежитии, что и нас. Вечером до слуха бдительного дневального донесся женский визг Не успел он понять, что происходит, как увидел одну из "содокладчиц", которая в соблазнительной наготе спускалась по лестнице в курсантскую роту За нею следовал голый докладчик "с оружием наперевес", пытающийся ее успокоить. Скандал замяли, но начальник училища запомнил. На рапорте с просьбой разрешить размещение гостей очередной (нашей) конференции в общежитии он начертал резолюцию: "Только без баб!"
 
Обедали мы в ресторане в городе. Олег Чепур привез фотоаппарат и снимал нашу группу. Но однажды к нам подошел смущенный официант и попросил засветить пленку. Выяснилось, что снимать в ресторане нельзя. Но раньше мы снимали без помех. Просто в другом конце зала за несколькими сдвинутыми вместе столами заседала большая группа военных. Это командование какой-то войсковой части давало прощальный банкет комиссии из Москвы после окончания проверки. Для них такой снимок мог оказаться уликой в коррупции.
 
Мы не только ездили на конференции, мы их обязаны были организовывать и сами. Помню одну из таких конференций, проведенных отделом надежности. До сих пор живо во мне чувство стыда за так называемые доклады, прочитанные сотрудниками нашего отдела. На вопросы они не отвечали, ссылаясь на недостаток времени. Интересно, что приглашенные специалисты были теоретически подготовлены значительно лучше. В военных ВУЗах тоже служили блатняки, но их на конференции старались не посылать, чтобы не позориться.
 
Изредка до меня доходили слухи о судьбе моих старых сослуживцев. Игорь Юрьевич Лучко, доказав свою профнепригодность, был с почетом уволен в запас и стал заместителем Генерального директора Ленинградского оптико-механического объединения ... по коммерческой работе. Далее его след теряется.
 
Толя Солодухин защитил диссертацию и перешел служить в Рижское училище. Уже в США я наудачу поискал его имя на Интернете и нашел его воспоминания о подготовке к пуску кораблей "Восток-5" и "Восток-6". При всем уважении к коллеге должен сказать, что А.Н. слегка преувеличил. Во первых, в описываемое время он был старшим инженером в моей лаборатории и не мог участвовать в работах по "Востокам". Во-вторых, он не мог называть "нашим Ильичей" уважаемого Владимира Ильича Ярополова, потому что никогда под его руководством не работал.
 
Все описываемое время до 24 мая 1963 года включительно моя лаборатория занималась подготовкой и запуском очередного "Зенита-2". После этого я последний раз работал оператором центрального пульта электрических испытаний кораблей "Восток". Анатолий Николаевич не мог участвовать в работах в сколько-нибудь самостоятельной роли, так как не был специалистом по этим кораблям. Впрочем, склонность к преувеличениям и возвеличению своей роли - простительный грех.
 
Вернемся в год 1972. Примерно за год до описываемых событий военное руководство с большим беспокойством стало читать сообщения о работах в США по созданию многоразовой космической системы "Спейс шаттл". Реакция высших кругов на подобные сообщения стереотипна во всех странах: "А у нас это есть?"
 
Вспоминаю, как один из наших генералов рассказывал нам о совещании в Кремле, где было доложено о создании в США сил быстрого реагирования. Единственный вопрос от одного из членов Политбюро был: "А кто этим занимается у нас?" Никто у нас этим не занимался, но ошибка была быстро исправлена.
 
В конце апреля 1972 года состоялось совещание у министра Общего машиностроения С.А. Афанасьева с участием представителей головных институтов и Главных конструкторов. Совещание приняло решение никак не реагировать на работы США по МКС. Особенно активно отстаивал эту точку зрения Геннадий Павлович Мельников.
 
К этому времени я стал лучше понимать своего начальника. Я знал, что его точка зрения будет определяться позицией промышленности, а при расколе промышленности - точкой зрения того, кто в данный момент в фаворе. Самостоятельной точки зрения на проблемы освоения Космоса он не имел и иметь не мог, так как не был специалистом. Не умел он также прислушиваться к мнению подчиненных.
 
В результате принятия отрицательного решения начало работ по советским многоразовым космическим системам было задержано минимум на четыре года. Конечно, вопрос о целесообразности и необходимости создания МКС надо было решать после проведения комплекса сложных научно-исследовательских работ, требовалась перестройка взглядов и представлений об использовании космического пространства.
 
Может быть, и решение США по созданию многоразовой космической системы было преждевременным. Как показал опыт, запуски космических аппаратов с помощью одноразовых ракет-носителей и МКС по стоимости отличаются незначительно. Дорогостоящие и редко запускаемые "Шаттлы" надо эксплуатировать, а стоимость эксплуатации сложных комплексов на Земле по американским оценкам составляет 10-15% в год от стоимости разработки и изготовления.
 
Появившаяся в результате внедрения МКС уникальная возможность ремонта ранее запущенных аппаратов на орбите или возвращения их на Землю для определения причин отказов с увеличением срока активного существования спутников используется все реже и реже. К тому же корабли, находясь большую часть времени в земных условиях на хранении, стремительно стареют, что показывает опыт США и, к глубокому прискорбию, катастрофы "Шаттлов".
 
Речь идет о другом. Решение не начинать работы по советским МКС было принято без всякого обоснования. Просто разработчикам и производителям ракет-носителей и космических аппаратов в случае принятия положительного решения грозило резкое сокращение программ. Наш Институт просто "примкнул" к промышленности.
 
Общаясь с офицерами ГУКОС, давно и хорошо знакомыми мне людьми, мнению которых я доверял, я все чаще слышал неблагоприятные отзывы о работе Института и особенно о нашем Начальнике. Подпольная кличка Геннадия Павловича в ГУКОСе была "Артист" или "Народный артист". Он был эмоционален, легко возбуждался и закатывал на совещаниях такие представления, что знающие дело люди только улыбались и качали головами.
 
Одно из таких представлений было дано, когда состоялось совместное с представителями войск Противовоздушной обороны совещание о работах по так называемой задаче сближения в Космосе. Геннадий Павлович продемонстрировал весь свой талант, доказывая, что именно НИИ-50 (наш Институт) должен быть головным по проблеме. Когда ГП замолчал, представитель ПВО спокойно спросил: "Геннадий Павлович, а какими силами Вы будете эту задачу решать?" ГП с неостывшим пафосом воскликнул: "Я выделю ОДНОГО, нет, даже ДВУХ старших научных сотрудников!" "Вот видите, - все так же спокойно ответил представитель ПВО, - а у нас этой задачей занимаются ДВА УПРАВЛЕНИЯ численностью триста человек ПЛЮС ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР." Конечно, головным исполнителем было определены войска ПВО. Были и другие случаи, когда некомпетентность ГП была видна невооруженным глазом.
 
Одной из причин неподготовленности ГП к обсуждению была внезапность возникающих проблем. Высшему руководству результаты всегда были нужны "вчера". Но в том и должно было состоять искусство руководителя, чтобы предвидеть развитие ситуации и проводить необходимые исследования с опережением. Геннадий Павлович к числу искусных руководителей не относился, кроме той части обязанностей, которая относилась к получаемым им лично благам.
 
Но зато к 1972 году он стал "непотопляемым авианосцем". Ходили слухи, что его жена, Муза Николаевна, сумела наладить дружбу с женой Главкома Ракетных войск, а та, в свою очередь, была близкой подругой жены Л.И. Брежнева. Эта цепочка обеспечивала ГП практически полную безнаказанность. Конечно, немалую роль играло и то, что Институт был набит детьми и племянниками элиты, вроде уже упоминавшихся Игоря Ивашутина и Виктора Григоренко. Были фамилии, который говорили сами за себя, например, Щелоков или Долгих, но чаще родственные связи были замаскированы, так что со временем уже и сам ГП не помнил, кто работает в Институте. Но в случае чего - услуга за услугу - отцы и дяди этих сотрудников поддерживали ГП на всех уровнях.
 
По Институту ходил анекдот. Вопрос: "Кто работает в нашем НИИ?" Ответ: "ДОРы, ЖОРы, ЛОРы и СУКИ." Расшифровка: дети ответственных работников, жены ответственных работников, любовницы ответственных работников и случайно уцелевшие квалифицированные инженеры.
 
По моему, в книге "Закон Паркинсона" я прочел о том, что одним из критериев работоспособности учреждения является процент блатняков среди работающих. Чем выше этот процент, тем менее работоспособно учреждение. Если судить по этому критерию, наш Институт был явно неработоспособен. Мы с Олегом Констанденко однажды сели и подсчитали, исходя из очень простых, но реальных допущений, сколько родственников и друзей особо важных персон стоит в Москве "в очереди" на продвижение по службе впереди нас. Получилось, что более ста тысяч. "Вот видишь, - философски заметил Олег, - а мы еще на что-то надеемся."
 
По-моему, весной 1972 года в Институт перешел Степан Богодяж. Его взяли в Первое управление. Опыта работы на полигоне и знаний у него было достаточно, но родни нехватало. Он был, если я не ошибаюсь, заместителем начальника отдела. В этом качестве он встречался иногда с ГП по службе и однажды отличился. Шло совещание, когда раздался звонок по "Кремлевке", и кто-то из больших чинов спросил, сколько потребуется топлива для перехода с одной заданной орбиты на другую. ГП тут же вызвал Германа Васильевича Степанова и поставил ему задачу. Герман запросил 3 часа.
 
У Богодяжа с собой был маленький томик энциклопедии "Космонавтика" - справочное пособие, которое Степан носил с собой, чтобы читать во время скучных заседаний. Он открыл нужную страницу и подсчитал по готовой формуле. "А ответ на Вашу задачу будет ..." - сказал Богодяж. ГП не поверил, но взял листок. Когда через несколько часов(!) появился Степанов, ответы совпали.
 
Это был пример печального явления, происходящего в современной науке и технике. Прошли славные времена, когда Архимед, доказав свою знаменитую теорему, забил сто быков и устроил пир своим согражданам. Современные прикладные математики, получив в распоряжение вычислительные машины, не хотят больше думать и доказывать теоремы и с подозрением смотрят на тех, кто помнит давно открытое.
 
Вот и гоняли наши неумехи мощнейшие вычислительные средства, чтобы определить, что получится, если сложить две независимые случайные нормально распределенные величины, а когда им давали точный ответ, вычисленный по теоретической формуле, искренне удивлялись: "Смотри-ка, ты ПОЧТИ УГАДАЛ!"
 
Большинство сотрудников Института имело только остаточные знания по математике. Последний раз они изучали теоретические курсы в училищах и академиях. Очные адъюнкты, получившие дополнительную теоретическую подготовку, вроде меня, были редким исключением. Единицы пытались читать книги по специальности самостоятельно. Та же картина наблюдалась и в гражданских прикладных НИИ.
 
Руководство МГУ имени Ломоносова прекрасно знало об этой проблеме. Поэтому однажды мы увидели в газетах объявление о приеме дипломированных инженеров на трехгодичные вечерние курсы по изучению математики с выдачей, после окончания, диплома об окончании МГУ Я всерьез подумывал о поступлении, но потом отказался от этой мысли. Может быть, зря …
 
[…]
 
Неожиданно передо мной встали препятствия. Замначальника отдела не хотел отпускать меня в отпуск. Дело в том, что прежнего начальника отдела, Виктора Юрьевича Татарского, человека интеллигентного и понимающего, неожиданно перевели на должность начальника головного отдела Института, и мы временно остались без начальника. При этом перед Виктором Юрьевичем Геннадий Павлович Мельников открыл сияющие перспективы типа "да после головного отдела ты возьмешь любое управление". В пятом управлении Татарский мог рассчитывать только на должность заместителя начальника, да и то с трудом.
 
Вместе с Виктором Юрьевичем ушел в головной отдел Гелий Иванович Деев, ничем особым не проявивший себя в работе, но всегда исполненный энтузиазма. Однажды он заявил в полном соответствии с концепцией ГП, что научный сотрудник должен быть "информофагом" (пожирателем информации), после чего получил подпольную кличку "Информоёб"
 
В отсутствие начальника проявил свои "лучшие качества" Н.Г. Липок. Человек он был глупый и трусливый, но хитрый. Хитрость его до времени спасала, но глупость прорывалась на поверхность. Однажды, например, он подошел к сотрудникам собственного отдела в курилке и сказал: "Ну что, молодежь, как думаете по службе продвигаться?" Тут всяк стал говорить свое: работать дольше положенного времени, учиться, диссертацию защищать и т.п. Литюк послушал-послушал и вдруг сказал: "А я вот обсираю всех перед начальством и на их фоне смотрюсь звездой." Так он и делал, и до поры до времени эта тактика работала.
 
Отпуск задерживался, и пришлось мне подтянуть гайки на старом велосипеде. Каждый день после работы я ехал электричкой в Мытищи, пересаживался там на другой поезд и доезжал до Загорска, выкатывал на платформу велосипед и мчался по темной дороге до пионерлагеря. Да еще без фары. Пионервожатая отряда, Лена Лалыменко, подруга жены, уходила на ночь в другой домик, и мы с женой спали до рассвета, а там я снова залезал на велосипед и двигал в обратный путь. Продолжалось так дней десять, только потом мне дали отпуск.
 
Когда я утром первого дня отпуска появился в лагере, начальник лагеря позвал меня в кабинет и предложил на один месяц занять должность плаврука. Грубо говоря, моя задача была наблюдать за детьми во время плавания в бассейне и не дать никому утонуть. Я с этой задачей справился и получил, по-моему, восемьдесят рублей.
 
[…]
 
Пионерский лагерь принадлежал богатому НИИ министерства Обороны, расположенному в Загорске и относящемуся к 12-му Главному управлению. В число подчиненных частей Института входил филиал на Чукотке, поэтому часть детей приезжала отдыхать в наш лагерь.
 

 
С питанием в лагере дело обстояло отлично. Проблема была в другом. На пионерскую душу отводилось одинаковое количество продуктов независимо от возраста, но десятилетний ребенок и пятнадцатилетний подросток едят по-разному. Оставалась гора несъеденной пищи, и ее уничтожали. Правда, и тут нашлись ловкие ребята. Одна из постоянных сотрудниц лагеря (старший воспитатель или что-то похожее) и ее муж каждый вечер грузили в свою "Ниву" чаны с едой и кормили ею поросят, которых они откармливали на убой. Для них это было большое подспорье.
 
Интересно, что эта самая "воспитательница", подслушав однажды беседу вожатых, воскликнула по моему адресу: "Да он же антисоветчик!" Ну да, ведь ее мировоззрение ограничивалось пионерскими лозунгами типа:
                                                                                                 "Раз, два! Ленин с нами!
                                                                                                 Три, четыре! Ленин жив!
                                                                                                 Выше ленинское знамя,
                                                                                                 Пионерский коллектив!"
 
Для нее антисоветчиком был всякий, кто сказал что-то, не напечатанное сегодня в "Правде". Впрочем, она в отличие от меня была настоящим советским функционером и знала: главное, произнести правильный лозунг, а после этого делать можно совершенно противоположное.
 
Примерно в середине смены начался поиск взрослых, имеющих туристские навыки. В план каждой смены для пионеров входил поход на Плещееве озеро с несколькими ночевками. Я оказался идеальной кандидатурой. Плещееве озеро, связанное в русской истории с именем Петра I, действительно очень красиво. В заботе о чистоте воды было принят запрет на использование лодок с бензиновыми моторами. Жаль только, что химический комбинат, расположенный на реке, впадающей в озеро, не получил запрета на выброс своих отходов в реку
 
Ребята купались на уникальном песчаном пляже и загорали, а для меня часы тикали. Независимо от того, чем я занимался, в конце июня я должен был сдать квартальный план по двум темам. Поэтому однажды, пользуясь тем, что было время коротких ночей, я сел у костра и под неустанную песню комаров часа за два изобразил в обычной ученической тетрадке несложную математическую модель надежности ретранслятора спутника "Молния". Это и было мое задание по теме "Корунд". Этот материал без редактирования вошел в очередной отчет и позже в диссертацию Олега Чепура.
 
Ретранслятор был основной целевой системой, с помощью которой сигнал с Земли принимался и передавался адресатам. Ввиду особой важности и высоких требований к надежности на борту устанавливали четыре комплекта аппаратуры, работал же только один.
 
Много позже, согласовывая с представителями КБ Прикладной механики программу летных испытаний, я предложил начать полет на орбите с того, чтобы переключить последовательно все комплекты радиоаппаратуры и проверить их работоспособность. Промышленники испуганно переглянулись, подумали и осторожно ввели меня в курс дела: переключение комплектов было аварийной вынужденной операцией. Если выходил из строя первый комплект, станция управления МОГЛА ПОПРОБОВАТЬ переключить ретранслятор на второй комплект, но надежность антенных переключателей на борту была очень низкой и успеха не гарантировала. Несрабатывание антенных переключателей приводило к почти мгновенному полному отказу антенной системы из-за расплавления фидеров. Так что четырехкратное резервирование было, по существу, фикцией.
 
Второе мое задание (по теме "Долг") я в отпуске выполнить не мог, так как для этого требовались статистические и, конечно, совершенно секретные материалы.
 
Мы вернулись в лагерь и стали готовиться к отъезду, когда неожиданно случилась беда: два пионера заболели дизентерией. Медики тут же объявили карантин и запретили выезд. У меня отпуск заканчивался, и я попросился уехать, но исключений не делали. Я дозвонился до отдела и доложил ситуацию. Конечно, Н.Г. Литюк был в ярости, но сделать ничего не мог Точнее, он кое-что сделал. Он пошел к начальнику управления генерал-майору И.И. Корнееву и облил меня дерьмом по первой категории. И офицер я был недисциплинированный, и карантин вымышленный и т.д.
 
Тут надо сказать, что мне уже подошло время присвоения звания "подполковник", и Литюк сделал все возможное, чтобы я с ним в звании не сравнялся. Когда я прибыл в отдел с вынужденным недельным опозданием, он обрушился на меня с упреками по поводу невыполнения плана. Я спокойно ответил, что результаты по теме "Корунд" я представлю через два часа. Я переписал текст из своей тетради в официальную. Теперь материал был украшен грифом "Совершенно секретно".
 
"А тема "Долг"?!  продолжал яриться Литкж, - Отчет уже в печати!" "Кабинет Татарского свободен?" - спросил я. "Причем здесь!?"  начал было Литюк. "Сейчас я перенесу машинку и продиктую Люсе Желновской материал." Так я и сделал, выбирая на ходу статистические данные из отчетов соисполнителей, и к концу рабочего дня мой параграф в отчете был отпечатан (много раньше других). Литюк был в шоке: у него написание такого материала занимало весь квартал. Но формальных претензий ко мне больше не было; другое дело зависть и злоба Николая Георгиевича.
 
В результате интриг Литюка документы на присвоение очередного звания в срок посланы не были. Так продолжалось три месяца, пока к нам не прибыл новый начальник отдела. Им оказался уже упоминавшийся ранее начальник лаборатории из НИИ-4 Виктор Николаевич Дубинин. Геннадию Павловичу Мельникову Дубинин был зачем-то нужен. Мы знали только, что Виктор Николаевич был из "хорошей" семьи.
 
Нашему начальнику института как-то удалось устроить перевод опального начальника лаборатории; скорее всего, в НИИ-4 были рады избавиться от Дубинина и тем поставить точку в персональном деле Андрея Червоного.
 
Первым делом, прибыв в отдел, новый начальник вызвал зама и спросил: "Есть ли офицеры, у которых задерживается присвоение очередного звания?" "Есть, Ануфриенко," - проблеял Литюк. "Почему?" - спросил Дубинин и, выслушав сбивчивые объяснения Литюка, добавил, - а взыскания у него есть?" Взысканий у меня не было, и Дубинин, хорошенько "отстрогав" Николая Георгиевича, приказал немедленно подготовить и отправить необходимые документы. Но нужно было еще соблюсти декорум, поэтому Дубинин вызвал меня и сказал, что представление будет послано, "несмотря на имеющиеся у командования претензии". За этот эпизод я Виктору Николаевичу благодарен, Царство ему Небесное!
 
Как мне помнится, в 1972 году состоялась, наконец, успешная защита диссертации Олега Сергеевича Констанденко. Посвящена была его работа прогнозированию случайный процессов с использованием метода экспоненциального сглаживания. Основным результатом диссертации была компьютерная программа.
 
Примерно через год я добросовестно скопировал программу и попробовал ее запустить, но она не работала. Что тут было, ошибка при компилировании или простое мошенничество, не знаю. Скорее, последнее. Последующий опыт показал, что Олег тоже принадлежал к великой когорте ряженых. Несчастье его заключалось в том, что он прилично знал математику и даже преподавал ее в Филиале академии Дзержинского (на полигоне), но не мог применить свои знания к реальной жизни.
 
Впрочем, он был в институте не одинок. В отделе систем управления ракет-носителей, которым командовал спокойный интеллигентный полковник Катанский, вовсю трудился над докторской Владимир Николаевич Карпов. Каждую неделю принадлежащая отделу малая вычислительная машина "Мир" включалась на три-четыре часа и работала с дребезжащим звоном. "Карпов опять для диссертации считает." -Уважительно говорили сотрудники, проходя мимо.
 
В.Н. Карпов успешно подготовил и защитил докторскую, посвященную теории гироскопов. После этого он тут же пошел к Г.П. Мельникову, попросил отдел и получил его ... в управлении боевого применения. Как могло пригодиться знание гироскопов на новой службе, никому не известно.
 
ГП сделал для Карпова исключение: он разрешил простому старшему научному сотруднику защитить докторскую. Ведь кредо генерала Мельникова было: нет отдела - нет докторской. То есть, представлять к защите докторскую можно было только начальникам отдела и выше. Причина такого исключения выяснилась довольно быстро - В.Н. Карпов был близким родственником нового Председателя ВАК, органа, утверждающего решения Ученых советов и окончательно присваивающим степени и звания. Именно поэтому от дня защиты до положительного решения о присуждении В.Н. Карпову степени доктора технических прошло менее трех недель. Обычный соискатель мог прождать год и более.
 
В следующем, после описываемой защиты, году инвентаризационная комиссия проверила машину "Мир" и рекомендовала списать ее с учета, так как на заводе-изготовителе в нее был поставлен неисправный блок, исключающий ее использование по назначению. В.Н. Карпов некоторое время пребывал в испуге, как бы его мошенничество не вскрылось, но затем успокоился. Снова ряженый, на этот раз в тогу доктора наук.
 
Тридцатого сентября 1972 года Главком РВСН своим приказом присвоил мне звание "подполковник-инженер". Конечно, мы отметили это событие, как положено, с доставанием звездочек зубами из стакана с водкой. Такова была традиция.
 
Теперь наступала самая трудная часть моей военной карьеры, нужно было ухитриться получить полковничью должность, т.е., стать начальником отдела. Конечно, я не думал об этом напрямую, ведь впереди было минимум пять лет, которые неизбежно отделяли меня от следующего звания. Пока я оставался скромным старшим научным сотрудником, работающим не по специальности. И был я еще вполне молодым человеком - неполных 36 лет.
 
[…]
 
Осенью меня вдруг предупредили, что предстоит поездка в Красноярск. Это было связано с работами по "Корунду". Конструкторское бюро Прикладной механики (КБПМ) во главе с Михаилом Федоровичем Решетневым было создано как филиал ОКБ-1 и занималось разработкой спутников связи, в том числе и для системы "Корунд".
 
Командировка эта была необычной. Кроме рутинной справки о допуске к работам и документам по форме 1, которую я получил у майора И.И. Кокорева, требовалось еще получить специальную справку о допуске на территорию городка Красноярск-26. Для этого потребовалось поехать в Минобщемаш. Сложности с допуском вызывались тем, что Красноярск-26 был объектом ядерщиков. КБПМ был размещен на их территории позже, когда инфраструктура была уже готова. Были не забыты и те удобства, с которыми обустраивались предприятия Минсредмаша. Наша группа приготовилась к поездке, и одним прекрасным вечером я отправился на аэродром.
 
Уже не вспомню сейчас, почему я задержался. Так или иначе, я подлетел в такси к зданию аэропорта, когда посадка в самолет уже началась. Я сумел уговорить сотрудницу Аэрофлота, и она разрешила мне лететь, но "без питания". В самолете меня встретили улыбки и шутки моих сослуживцев. Когда подошло время ужина, стюардесса принесла мне полновесную порцию. Я сначала отказался, напомнив о надписи на моем билете "Без питания". Девушка с обидой ответила: "Что я, из ста порций одну лишнюю не выкрою?!" На этом инцидент был исчерпан.
 
В Красноярске нас погрузили в автобус предприятия, и мы отправились. Ехали довольно долго; Красноярск-26 имел такое же отношение к Красноярску, как Ташкент-90 к Ташкенту. В СССР ряжеными были не только люди, но и целые города. Уже при подъезде к предприятию стало ясно, что на этот раз мы встретились с необычным случаем. Обширная территория, принадлежащая Минсредмашу, была обнесена высокой стеной со сторожевыми вышками и окружена контрольно-следовой полосой. Так обычно охранялась госграница СССР, но не промышленное предприятие.
 
В бюро пропусков мы вошли в довольно узкий отсек, и за нами вдруг с лязгом опустилась толстая металлическая решетка. Это тоже было впервые - убежать разоблаченный шпион не мог. Мои друзья быстро получили пропуска, подошла моя очередь. Девушка в окошке проверила мои документы и вдруг спросила: "Вы фотографию переклеивали?" Конечно, я ее не переклеивал! "Я Вас пропустить не могу, - сказала девушка, - фотография переклеена." Вмешались мои коллеги, которые стали горячо ее убеждать, что мы служим вместе и знаем друг друга. Наконец, она смилостивилась и выписала пропуск. Вернувшись в Москву, я зашел в строевой отдел и получил новое удостоверение личности, потому что вспомнил, что однажды фотография действительно отклеилась, и я наклеил ее снова. Я посетил после этого не менее десятка закрытых предприятий, но только в Красноярске-26 меня разоблачили.
 
Въехав в городок, мы как бы совершили прыжок назад в сороковые - пятидесятые годы. Все дома были построены по проектам сталинского времени, когда строили немного, но капитально и с большими удобствами. Ни одной "хрущебы" в городке не было. Позже мы узнали, что руководство Минсредмаша вышло в Совет министров СССР и добилось объявления своих закрытых городков "памятниками архитектуры 50-х годов". Так что теперь ни один дом в городе не мог быть построен по более поздним проектам. Тут наши атомщики не ошиблись: через двадцать пять лет в СССР строились дома гораздо более низкого качества, хотя и в большем количестве.
 
Горно-химический комбинат № 5 - так официально называлось предприятие, на территории которого приютился КБПМ - цель нашей поездки. Аборигены рассказали нам, что по первоначальным планам предприятие должно было строиться под землей: угроза ядерной войны считалась реальной. Потом от этой идеи, к счастью, отказались, но работники КБ Решетнева получили возможность жить в комфортабельных домах и пользоваться льготным снабжением продуктами и промтоварами. Снабжение Красноярска-2б осуществлялось из Москвы.
 
КБПМ оказалось обычным предприятием. Необычным было только наличие рядовых и сержантов КГБ в качестве контролеров на каждом этаже КБ. Этим ребятам внушено было, что от их бдительности зависит безопасность государства, и они в это свято верили. Какой-то умник из Комитета вычислил, что качественная проверка пропуска требует полторы минуты, и это было внедрено в качестве норматива. Каждый обеденный перерыв у здания выстраивалась очередь ожидающих, а очередной проверяемый должен был девяносто секунд стоять в ожидании момента, когда ему вернут пропуск и разрешат войти. Самим контролерам эта комедия изрядно надоела, но нарушить норматив было нельзя, поэтому ребята медленно считали про себя до девяноста, и лишь затем отдавали пропуск владельцу. У более опытных сержантов заметить этот счет было трудно; рядовые свежего призыва усердно шевелили губами при "проверке пропуска".
 
Деловая часть визита состояла в обсуждении программы летных испытаний КА "Молния" для системы "Корунд". Тут-то я и испугал разработчиков, предложив переключать комплекты ретранслятора в самом начале полета. Конечно, я это предложение снял, узнав о реальном состоянии дел.
 
Гостеприимные хозяева на прощание устроили нам экскурсию в заповедник "Красноярские столбы", где мы полюбовались уникальными скалами, а затем отправились в аэропорт.
 
1972 год заканчивался как всегда в спешке. Мало было выполнить план, надо было за его выполнение еще и отчитаться. Много позже я понял, почему в Институте две должности считались лучшими: заместитель начальника отдела и старший научный сотрудник "на верхней вилке", т.е., на максимальном окладе. Заместитель начальника отдела занимался, в основном, бумажной работой и представлял отдел на различных проверках, ни за что больше не отвечая и сохраняя все привилегии высокооплачиваемого научного работника, а СНС занимался только научной деятельностью, отчитываясь только за самого себя.
 
В 1972 году я познакомился со многими офицерами войсковой части 32103. Они работали над созданием системы "Корунд" в металле. Одним из центров управления системой стал телевизионный центр на Шаболовке, где военные занимали все большее место. Там-то я и услышал анекдот о колышке, который нельзя разрешать забить, если тебя об этом просят военные.
 
Одним из моих новых знакомых стал Юлий Борисович Стойлик - закоренелый холостяк и бонвиван.
 
Стал я и научным руководителем у двоих офицеров, фамилии которых я, увы, не могу вспомнить. Один из них позднее ушел в очную адъюнктуру академии Можайского, а второй оказался лентяем и не смог подготовить работу.
 
Познакомился я и с начальником отдела Виталием Тарасенко. Он прекрасно устроился в Москве, получив на троих роскошную трехкомнатную квартиру. По службе он продвигался легко и даже попал в состав советской делегации на переговоры о сокращении стратегических вооружений.
 
На примере этой командировки мне стала понятна еще одна уловка сильных мира того. В войсковую часть 32103 поступило письмо из МИД с просьбой выделить одного (политически устойчивого) офицера для поездки в Австрию. Кандидат был назван, но не подошел. Послали другую фамилию, и снова отказ. Тогда позвонили в МИД и спросили, кто нужен. "Мы Вам советовать не можем, - спокойно ответили дипломаты, - когда кандидат нам подойдет, мы его возьмем." С большим трудом окольными путями удалось узнать фамилию счастливца, и на этот раз отказа не было.
 
Виталий Яковлевич однажды признался, что карьерным дипломатом работать не смог бы: слишком много нужно пить. Каждый прием пищи у дипломатов был настоящим банкетом. Тарасенко, конечно, был из "хорошей" семьи. К тому же, если верить сплетне, во время пребывания в Вене он вступил в связь с молодой женой престарелого члена Политбюро КПСС. Молодые супруги партийных боссов любили отдыхать за рубежом; для посольства же это каждый раз оборачивалось авралом - нужно было разместить гостью, ублаготворить ее и покрыть ее расходы из валютных фондов. А покупали они много. Теперь эти данные опубликованы, а в СССР почитались государственной тайной выше всяких грифов. Секс с такой гостьей даже приветствовался, если соблюдались приличия. Это называлось "помочь старшему товарищу". До поры до времени эта связь шла Тарасенко на пользу.
 
В 1972 году пришел в наш отдел стараниями О.С. Констанденко (так мы думали) его однокашник по Рижскому авиационному училищу Анатолий Петрович Волик. С ним мы прослужим вместе много лет.
 
Осенью 1972 года в наш институт пришло письмо с предложением выделить двух офицеров для поступления в академию Советской армии в 1973 году. Так называлась она официально, но в быту мы ее называли военно-дипломатической. Готовила она помощников военных атташе - официальных шпионов. В тот же день на столе у ГП появились два рапорта - Ивашутина и Григоренко. Рапорт Ивашутина ГП подписал сразу, а про Григоренко пробурчал: "Не знаю такого." Когда ГП вернулся с обеда, раздался звонок "кремлевки". "Геннадий Павлович, - негромко осведомился анонимный звонивший, - Вы собираетесь в запас?" "Нет!" - Воскликнул ГП. "Тогда подпишите рапорт Григоренко, - посоветовал собеседник, - так лучше будет и для него, и для Вас." ГП подписал, но долго матерился, оправдываясь тем, что не может же он упомнить, кто у него служит.
 
Игорек Ивашутин получил вопросы, на которые он должен был отвечать на вступительном экзамене, за год до поступления. Один из вопросов был: "Назовите столицы основных капиталистических государств." Он тут же принялся зубрить ответы. Через три месяца или около того Олег Констанденко спросил: "Игорь, назови столицу США?" "Нью-Йорк!" - Был мгновенный ответ будущего разведчика. Учитывая, что академия подчинялась его дяде напрямую, Игорь на экзамене мог назвать любой город. Чем не Ярослав Гашек с его экзаменом на звание врача военного времени?!
 
Заканчивался напряженный год, а я начал думать, что делать дальше. В отделе ко мне относились хорошо, но перспективы я не видел.
 
 
ГЛАВА 4. РЕШЕНИЕ
 
Выбрав хронику как жанр моего повествования, я не догадывался, какие трудности встанут передо мной. Проработав в условиях полной секретности в общей сложности более тридцати одного года, я никогда не пытался вести дневник или пользоваться записной книжкой. Это было категорически запрещено. Теперь меня спасает только память, сохранившиеся семейные бумаги и Интернет. Но иногда трудно поручиться за точность воспоминаний. Кроме того, хронику легко вести, когда часто происходят интересные события. Так оно и было, пока я служил на полигоне и был непосредственным участником советской космической эпопеи.
 
Попав в институт, я оказался в обстановке невыносимой скуки. Скука эта вызывалась во многом засильем партийно-политического аппарата. Лекции, семинары по марксистско-ленинской учебе, конспектирование, партийные собрания, активы и конференции повторялись в монотонной последовательности, отрывая у научных сотрудников значительную часть рабочего времени. Ведь на этих мероприятиях мало было присутствовать, надо было принимать активное участие.
 
Возьмем, к примеру, конспектирование. Современному читателю это слово уже ничего не говорит. Россиянам моего возраста, не служившим в армии, это понятие смутно знакомо. И уж, конечно, не имеют о конспектировании никакого понятия мои американские сограждане. Нужно было служить в Советской армии, чтобы вкусить всю прелесть этого занятия в полной мере. Конспектирование первоисточников (или трудов классиков марксизма-ленинизма) буквально означало переписывание в сокращенном виде (конспект) опубликованных работ Маркса, Энгельса, Ленина (а до 1956 года и Сталина) в специальную тетрадь каждым офицером.
 
В описываемое время в распоряжении политорганов были: 55-томное "Полное собрание сочинений В.И. Ленина" и 20-томное "Собрание сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса". Эти роскошные издания имелись в каждой библиотеке, предлагалась и поощрялась чрезвычайно дешевая подписка (чуть ли не рубль за том). Затаенной мечтой любого замполита было: "Ах, если бы каждый советский человек законспектировал полностью все эти увесистые (страниц по 500-600 каждый) 75 томов!"
 
Впрочем, не будем огульно делать из политических работников идиотов, среди них попадались и очень толковые и порядочные люди. Просто сверху на них давили, требуя 100%-го охвата офицерского состава конспектированием, 100%-го посещения семинаров, 100%-го участия в выборах, 100%-го выхода на Коммунистический субботник, 100%-й явки на демонстрацию и т.д. Другая цифра в отчетах не принималась. Добиться выполнения мечты о всеобщем обязательном и полном конспектировании было невозможно, поэтому к каждому семинару составлялся перечень "рекомендованной" литературы, которая подлежала обязательному конспектированию.
 
Поскольку рекомендованные источники часто повторялись, каждый офицер, прослуживший более 10 лет, имел в своих тетрадях все необходимые записи. Казалось бы, и делу конец. Нет, для старослужащих замполиты придумали другую пытку. Они требовали конспектировать повторно, теперь уже к каждому семинару.
 
Руководителями занятий в сети марксистско-ленинской учебы были обычно начальники отделов. Им же вменялось в обязанность проверять наличие и качество конспектов. Стоящие ближе к реальной жизни начальники отделов относились к проблеме с пониманием, но не могли спустить дело на тормозах. Время от времени замполит приходил в отдел и лично проверял конспекты. И если записи велись небрежно или (о, ужас!) совсем отсутствовали, в очередной аттестации офицера могла появиться запись типа: "к марксистско-ленинской учебе относится без должного внимания", что означало конец карьеры. У начальника отдела, допустившего это безобразие, запись была: "слабо контролирует марксистско-ленинскую подготовку подчиненных" с вызовом на партком и неприятным обсуждением как минимум.
 
Но конспектированием работ классиков дело не ограничивалось. Неукоснительному переписыванию подлежали материалы съездов КПСС, выступления Генерального секретаря, проекты пятилетних планов и др. Короче, без работы нас не оставляли. И хотя писаниной этой следовало заниматься только во внеслужебное время, большинство офицеров втихую делали это на работе.
 
Сразу после 24-го съезда Партии в Западную группу войск (ГДР) прибыла комиссия во главе с Начальником Генерального штаба и Начальником Главного политического управления. Политработники, естественно, проверяли в числе прочего и конспектирование. Тут местные замполиты приготовили им сюрприз. В качестве лучшего офицера был представлен капитан ВВС со своим конспектом. В этом конспекте доклад Л.И. Брежнева на Съезде был переписан один в один, включая комментарии типа "Бурные продолжительные аплодисменты." С таким конспектом местные ребята ожидали поощрений и одобрений, но генерал армии Епишев сказал: "Если так конспектировать, офицерам летать некогда будет."
 
После проверки собрали партактив с подведением итогов. Докладывал Маршал Советского Союза Куликов. Гвоздем доклада стало обсуждение случая, когда офицер напился в ресторане и был задержан полицией, а затем передан военному патрулю. "Не понимаю, - с хорошо наигранным удивлением говорил Маршал, - захотел выпить - выпей! Но надо же и меру знать. Ну, выпил пятьсот грамм, ну, шестьсот, ну и остановись!" Сидевший в президиуме генерал армии Епишев громким шепотом поправил: "Триста! Триста!" Маршал Куликов услышал подсказку, поморщился и продолжил: "Ну, выпей еще триста, ну и остановись!"
 
Пьянство при Л.И. Брежневе обрело второе дыхание. При нем выпивка как бы не считалась грехом. Снижение требований привело к тому, что пить стали еще больше, в том числе и на работе. Но в описываемое время этот процесс только разворачивался. О глубинных причинах массового пьянства никто задумываться не хотел.
 
Много времени мы тратили на служебные совещания и командирскую подготовку. На совещаниях по научно-исследовательской работе меня часто поражало, насколько плохо знают обсуждаемый предмет участники. Это не касалось текущих вопросов типа подготовки к проведению празднования очередной годовщины Великой Октябрьской революции и т.п. Здесь все были на высоте. Чем-то это мне напоминало эпизод у Паркинсона, когда принятие оборонного бюджета занимает 5 минут, а покупка метлы может обсуждаться часами, потому что парламентарий не может себе реально представить сумму бюджета, но отлично знает цену метлы.
 
Большинство подразделений института работало в отрыве от промышленности и войск, варясь и перевариваясь в своем соку. Характерно, что командование постоянно упрекало НАС в слабой связи с Заказчиком (ГУКОС) и войсками, но само ничего не делало для укрепления этих связей. Более того, наш Начальник института пользовался у Заказчика репутацией болтуна и необязательного человека. Соответствующее отношение было и к сотрудникам. Мне в этом отношении было легче, потому что меня знали лично многие офицеры ГУКОС. Наконец, большинство окружавших меня коллег можно было считать научными сотрудниками только по недоразумению.
 
Люди постарше переводились в Институт в надежде получить квартиру в Подмосковье и уйти на пенсию. Им сама мысль о какой-либо учебе для овладения новой профессией казалась дикой. Офицеры помоложе устраивались к нам не по склонности и способности к научной работе, а по знакомству или по родству. Попасть на службу в Болшево было трудно, но еще труднее было избавиться от тех, кто к научной работе был органически неспособен. Нужно было совершить нечто экстравагантное, чтобы тебя выгнали.
 
За все годы пребывания в Болшево я помню только один случай, когда младший научный сотрудник капитан Полунин напился в Москве и упал без чувств на платформе Ярославского вокзала. Он оказался безродным, и его без лишнего шума перевели на измерительный пункт в Сибири. Поскольку нам с этим Полуниным довелось вместе работать в какой-то очередной комиссии, он однажды, прибыв в отпуск, явился ко мне домой и принес бутылку портвейна с яркой этикеткой "Портвейн-72". Я знал, что это пойло - все тот же знаменитый "Солнцедар" под другим именем. Поневоле пришлось его попробовать. Богатая фантазия была у людей, которые осмелились назвать вином эту бурду! Впрочем, ничего удивительного в появлении таких эрзацев не было. Качество пищевых продуктов неуклонно снижалось, а пропаганда все громче трубила о неуклонном повышении жизненного уровня трудящихся. Полунин мечтал о возвращении в Институт. Я посоветовал ему начать работать над диссертацией и даже подсказал тему. На том мы и расстались.
 
При взгляде на страдания молодых людей, приписанных к науке, поневоле с умилением вспоминались блаженные времена, когда в НИИ-4 существовали категории "инженер" и "старший инженер" для военнослужащих. В те годы человек мог прослужить всю жизнь в НИИ-4, так и не став научным сотрудником. А перевод старшего инженера на должность младшего научного сотрудника отмечался как праздник. При Н.С. Хрущеве в ходе борьбы с излишествами от этих категорий избавились. Теперь человек сразу получал научную должность и не знал, что на ней надо делать и как.
 
Но, в соответствии с традицией, такой свежеиспеченный ученый должен был приносить немедленный результат. Таким результатом низшего уровня считался "рм в рт" - рабочий материал в рабочей тетради. И неважно, что ответственный исполнитель темы раз за разом, а затем год за годом не включал материалы бесталанного МНСа в отчет. Материал в тетради появлялся и засчитывался за выполнение плана, а фамилия такого неудачника все равно появлялась в списке исполнителей очередного отчета из жалости.
 
В этой обстановке оставалось сжать зубы и стараться выполнять свои обязанности как можно лучше. Помогало то, что появились друзья: Головко, Топеха, Чепур, Берсенев и др. Но монотонность работы угнетала. При этом удача в научной работе приходит очень редко, результат, который запоминается, - еще реже. Серость наших будней побуждала желание поскорее забыть все случившееся за день. Как в курсантские времена: "Вот и
еще один день прошел... Ну и х... с ним!"
 
Для отвлечения от тягот и лишений военной службы существовал Дом офицеров с кинозалом и... баня. Мыться ходили немногие - в каждой квартире была ванная комната или "гаванна" - ванная, совмещенная с туалетом. Переехав жить в США, я с удивлением обнаружил в апартаментах знакомые до боли "гаванны", но, справедливости ради, уточню: только в дешевых апартаментах. Зато всегда битком был набит грязный буфет при бане. В нем часто бывало пиво, становящееся постепенно все большим дефицитом. Тут-то и расслаблялись после работы несостоявшиеся гении. Я там тоже бывал.
 
Вспоминать далекие годы трудно, но надо. Надо, потому что мало кто помнит, еще реже публикует свои воспоминания. Но и эти воспоминания относятся к деятельности промышленности. Работа военных институтов вообще упоминается очень редко.
 
Пожаловался сам себе, полегче стало. Вспомним, что было в 1973 году.
 
[...]
 
15 января США прекращают все военные действия против Северного Вьетнама. В конце января в Париже подписано четырехстороннее соглашение о прекращении огня. Это большая победа Вьетконга и Северного Вьетнама. Нам на лекциях преподносят это как победу вьетнамского народа над колонизаторами и американским империализмом, лишь вскользь упоминая об огромной материальной и военной поддержке, оказанной Северному Вьетнаму СССР и Китаем. Теперь в Северном Вьетнаме накоплено современного оружия и боеприпасов, включая трофеи, столько, что иной крупной стране было бы вполне достаточно.
 
[...]
 
17 июля в Афганистане в результате бескровного переворота был отстранен от власти король Мухаммед Захир Шах. Бывший в то время в Кабуле корреспондент одной из центральных газет позже выступил у нас с лекцией. По словам этого корреспондента, когда он вышел на улицу в день переворота, он увидел, что проезжая часть занята танками. Он начал расспрашивать, безопасно ли пройти в центр города, когда из ближайшего танка раздался голос, сказавший по-русски с сильным афганским акцентом: "Иди-иди, не бойся, русского никто не обидит." Переворот был организован армейскими офицерами, многие из которых обучались в СССР. Отсюда русский язык и симпатии к русским. Увы, не надолго ...
 
В распространение русского как языка международного общения большой вклад внес Московский университет имени Патриса Лумумбы. В результате в ряде африканских стран, где племена говорят на разных языках, даже заседания правительства проходили на русском языке, единственном, который понимали все присутствующие. Народ не мог не отметить такое событие. В результате родился анекдот, в котором вождь африканского племени распоряжается судьбой захваченных иностранных специалистов: англичанина - на бифштекс, американца - на барбекю, немца - на колбасу. Русского вождь приказывает снабдить едой и водой и проводить до ближайшего города, объясняя племени, что он с этим пленником вместе учился в университете в Москве.
 
11 сентября власть в Чили захватывает военная хунта во главе с генералом Аугусто Пиночетом. Это сильный удар по внешней политике Кремля, который уже видел в мечтах процветающее социалистическое государство в Южной Америке. Велись даже предварительные переговоры о строительстве в Чили командно-измерительного пункта для слежения за спутниками, что позволило бы сэкономить на расходах по эксплуатации кораблей науки. Да и стационарная аппаратура радиоразведки в Андах не помешала бы...
 
[
Насчет радиоразведки - не знаю, вполне возможно. Также в Чили на одном из высокогорных плато, где в среднем более 300 безоблачных ночей в году, планировали разместить оптические средства наблюдения - два телескопа производства ЛОМО с диаметром зеркала по 1,2 м. Но пришел Пиночет и все испортил... Эти инструменты позднее разместили в горах Узбекистана, где они составили основу НИП-21.]
 
[...]
 
Более или менее откровенные лекции высокопоставленных чиновников, сотрудников ТАСС и других гостей давали крупицы правды, из которых мы делали далеко идущие выводы о политике СССР. Иногда нам помогали прозреть наши собственные начальники.
 
В феврале 1972 года умер Главнокомандующий РВСН Маршал Советского Союза Николай Иванович Крылов. Немедленно потерял свою ценность в глазах Геннадия Павловича Мельникова его Первый заместитель Юрий Николаевич Крылов - сын покойного Главкома. Его не передвинули с должности, но лишили важнейшей в Институте общественной нагрузки: он перестал быть председателем жилищной комиссии. Раньше он успешно "пробивал" через папу дополнительные квартиры и московские апартаменты для генералов. Так, ГП получил на двоих с женой четырехкомнатную квартиру в столице, его заместители тоже не засиделись в Болшево.
 
Занявший должность Главнокомандующего генерал армии Владимир Федорович Толубко имел богатый боевой опыт времен Великой Отечественной войны и был решительным крутым командиром. По должности он должен был знать "святая святых" военной политики Кремля. Поэтому мне показалась знаменательной его реакция на вопрос одного из офицеров Главного штаба РВСН во время командирской подготовки. На вопрос: "Товарищ генерал армии, как будет осуществляться управление Ракетными войсками в условиях разрушений, вызванных ПЕРВЫМ ядерным ударом США?" Толубко ответил: "Конечно, мы ожидаем некоторых разрушений в результате ОТВЕТНОГО удара американцев, но связь и управление при этом по нашим оценкам можно будет осуществить." Таким образом, кремлевские стратеги рассматривали в качестве основного варианта боевых действий в мировой войне нанесение УПРЕЖДАЮЩЕГО ядерного удара.
 
[...]
 
Отдел надежности продолжал трудиться под руководством нового начальника. Виктор Николаевич Дубинин не отличался какими-то особыми талантами. Мои с ним отношения сложились ровно. Позже я узнал, что Дубинин высоко ценил мою способность участвовать в совещаниях с промышленностью и не привозить никакой работы, которую должен был бы выполнять Институт. Я делал это сознательно, реально оценивая возможности моих сослуживцев. Поэтому меня все чаще и чаще посылали в местные командировки, чему я не противился, используя высвобождающееся время для чтения лекций в обществе "Знание".
 
Одним из направлений работы отдела было задание требований к надежности вновь создаваемых образцов космической техники. Тут мы встречались с сотрудниками головного отдела, которые занимались перспективами развития.
 
[...]
 
К 1973 году я уже понимал алгоритм деятельности своего командира. Геннадия Павловича Мельникова интересовали только четыре вещи: карьера, награды, деньги и услуги. С этой точки зрения оценивал он все. Еще одной движущей силой было неукротимое тщеславие. На нашем баллистическом центре существовала гостевая комната, куда ГП приглашал по своему выбору влиятельных знакомых. Во время пуска по громкой связи транслировался телеметрический циркуляр с отсчетом времени и кратким сообщением о полетном времени и работе систем типа: "Сто тридцать. Полет нормальный". Циркуляр этот был чисто информационным и был адресован всем участникам работ. ГП, сжимая в руке микрофон, на каждое сообщение отвечал: "Принято!" При этом он благоразумно не нажимал кнопку включения, так что его никто не слышал. У гостей же складывалось впечатление, что все доклады адресованы лично ГП. Опять: "Когда я командовал Академией…" Постепенно уровень приглашаемых снижался, так что постоянными гостями стали местный начальник милиции, председатель поселкового Исполкома, начальник Военторга и пр. Да и те уже уклонялись от приглашения под любым предлогом, поэтому ГП старался приурочить к пуску прием гостей поважнее, чтобы комната не пустовала.
 
Эта детская игра в значительность никому вреда не приносила. Хуже другое: постепенно наш Командир проникался самонадеянностью и начал искренне верить в свою важность и незаменимость. Более того, не занимаясь научной деятельностью сам (конечно, из-за исключительной занятости текущими делами, как он не раз подчеркивал), он постепенно выработал собственную теорию организации научно-исследовательской работы, которая сводилась к тому, что Институт и его сотрудники не должны заниматься получением новых фактов, а лишь обработкой уже имеющейся информации. Далее последовало откровение, что каждому научному сотруднику можно и нужно определить крохотный участок информационного пирога и запретить заниматься чем-либо за его пределами.
 
Отсюда уже недалеко было и до административных мер, и они последовали. Научно-технической библиотеке Института было запрещено(!) выдавать научным сотрудникам иностранные журналы по специальности, дабы они (сотрудники) не отвлекались от работы. Счастье еще, что мы находились на одной территории с НИИ-4 и могли пользоваться другой библиотекой. На худой конец можно было съездить в Москву и прочитать необходимую статью там. Библиотека Иностранной литературы в столице располагала значительно более обширными фондами, чем наша институтская.
 
Но, так или иначе, ГП был начальником головного института министерства Обороны, и от него многое зависело в политике ГУКОС. А ГУКОС был заказчиком, поэтому промышленность многое бы отдала за поддержку того или иного проекта. Это создавало ситуацию, которой ГП умело пользовался.
 
Я вспоминаю случай, когда ЦКБ "Стрела" и КБ "Южное" представили на конкурсной основе свои варианты космической системы навигации. Комиссия, созданная в Институте, рассмотрела все аспекты, включая надежность, по которой экспертом выступал я, и сделала однозначный вывод в пользу проекта ЦКБ "Стрела". Неразрешенной оставалась проблема радиационного воздействия на аппаратуру, поскольку энергетическая установка была ядерной в обоих вариантах.
 
Комиссия еще не кончила работу, когда КБ "Южное" прислало еще один том проекта, в котором ядерную установку заменили ... на солнечные батареи. Площадь батарей была такой, что вероятность успешного их развертывания была близка к нулю, но проблема радиации была "решена". Акт комиссии с рекомендацией принять предложение ЦКБ "Стрела" был единогласно подписан и передан головным отделом для утверждения ГП. В головном отделе по указанию ГП была перепечатана страница с выводами, а страницы с подписями были использованы без изменения. Теперь получалось, что комиссия рекомендовала принять вариант КБ "Южное". Конечно, рядовым членам комиссии об этом мошенничестве стало известно значительно позднее.
 
Результат? КБ "Южное" получило заказ и поделилось премиями и наградами с "узким кругом" сотрудников Института, включая Геннадия Павловича. А сколько было подобных случаев, о которых я не знал? Вероятно, много. Увы, ГП был далеко не единственным коррумпированным генералом.
 
В 1973 году НИИ-4 получило нового заместителя начальника института. Им стал бывший начальник Южного полигона генерал-лейтенант А.А. Курушин, тот самый усатый генерал, который отпустил меня на учебу в адъюнктуру. А.А. Курушин был назначен с понижением, поскольку очередная комиссия вскрыла случаи массовых хищений в соединении. Когда заместитель начальника полигона по тылу был уволен в отставку, он увез с собой около десятка товарных железнодорожных составов с "лично ему принадлежащим" имуществом. Об аферах с овощами и фруктами я уже упоминал.
 
В материалы комиссии вошел и фильм, снятый одним из операторов киноотдела полигона об отпуске группы генералов во главе с А.А. Курушиным. Они отправились в турне на байдарках по горным рекам Казахстана, причем, организатор этого турне обзвонил райкомы партии и предупредил их, что их посетят руководители советского космодрома. Местные жители останавливали гостей, выстраивая в ледяной воде людские цепи, и давали им незабываемые приемы. И все это было запечатлено на кинопленку.
 
Комиссия сделала вывод, что генерал Курушин должен быть переведен на новое место службы "без права занятия руководящих должностей". Когда главкому Ракетных войск представили предложение о трудоустройстве опального генерала в Главном штабе, он сказал: "Ну уж нет! Нечего ему в Центральном аппарате делать. Пусть на периферии послужит. В Болшево его!" Юмор заключался в том, что Болшево было ближе к Москве, чем Перхушково, куда А.А. Курушина не пустили, но каждый крупный начальник считает себя центром Вселенной, а все остальное - периферией.
 
Для систем нового поколения (1973 г) было характерно увеличение сроков активного существования. Для спутников, рассчитанных на работу на орбите в течение двух-пяти лет, старая технология летно-конструкторских испытаний (ЛКИ) не подходила. Действительно, чтобы подтвердить заявленную надежность, надо было запустить спутник и дать ему летать пять лет, а после этого принимать в эксплуатацию. За это время вся система могла устареть.
Поэтому промышленность старалась по возможности сократить сроки ЛКИ и совместить испытания с использованием систем по назначению.
 
Летом 1973 года меня послали в командировку в КБ "Южное", где обсуждался вопрос об испытаниях новой системы. Обширное бюро пропусков было заполнено командировочными. В дальнем углу на стене висела табличка: "По вопросу заказов и рекламаций на тракторы звонить по телефону..." Тракторы были легендой прикрытия. Приехавших по тракторным делам на территорию КБ не пускали. Нашу группу приветливо встретили, и вскоре мы начали совещание, которое продлилось три дня.
 
Обсуждалась программа летно-конструкторских испытаний системы. Спутник должен был летать без отказов конструкции и аппаратуры в течение двух лет. На ЛКИ отводилось всего два спутника. Статистически подтвердить такую надежность не представлялось возможным. По нашей тогдашней идеологии предприятие-разработчик должно было до начала летных испытаний представить и выполнить обширную программу обеспечения надежности, подтверждающую заданные характеристики. Естественно, разработчику делать этого не хотелось.
 
Затянувшийся спор был разрешен, когда я предложил записать в программу формулировку: "Срок активного существования спутника (2 года) считается подтвержденные, если первый образец спутника проработает на орбите без отказа в течение двух лет. В случае отказа спутника ранее указанного срока головное предприятие-разработчик обязано представить специальной комиссии программу обеспечения надежности спутника и провести комплекс дополнительных мероприятий по исключению повторения наблюдавшегося в полете отказа." Предложение было вначале встречено в штыки, но постепенно представители КБ поняли, что оно дает им передышку во времени, и согласились. Я уже ушел из отдела надежности и работал года два на новом направлении, а КБ "Южное" все еще пыталось доказать, что их спутник может летать два года без отказа: первый образец перестал работать через два месяца после вывода на орбиту из-за отказа бортовой батареи.
 
В командировке в незнакомьй город всегда получаешь новые впечатления. Так и тут: не успел я выйти за ворота КБ, как увидел на большом стенде фотографии задержанных милицией пьяниц, хулиганов и... наркоманов. В Москве о наркоманах ничего не говорили и не публиковали. На Украине проблема, видимо, была острее. Технология создания общественного мнения в СССР была простой: если ничего не говорить о проблеме, то и сама проблема как бы не существует. В самом деле, оперативные комсомольские отряды, созданные еще при Н.С. Хрущеве, вместе с милицией регулярно прочесывали "горячие" зоны в крупных городах.
 
В Москве это была, например, знаменитая "площадь трех вокзалов", или Комсомольская. Здесь скапливалась масса мошенников, воров, проституток, привлекаемых огромным количеством ежедневно приезжающих и уезжающих пассажиров. Во время одного из рейдов было задержано около трехсот проституток; более 90% из них были больны венерическими болезнями. Примерно то же рассказывал мне мой брат Александр, сам участник оперативного отряда, о ленинградских рейдах. Но официально, на телевидении и радио, в газетах никаких сообщений о проституции не было. Правда, соответствующая статья в Уголовном кодексе все же имелась.
 
К 1973 году отношу я начало наших семейных велосипедных прогулок. Мы садились на наши велосипеды и ездили по дорогам, сначала на небольшие расстояния, а затем все дальше и дальше. Вершиной этих экскурсий стали поездки на Пироговское водохранилище. Дорога проходила вдоль водопроводного канала. Водоохранная зона была закрыта для движения автомобилей, так что ездить там было безопасно и приятно. По дороге мы проезжали мимо поселка Старых большевиков, где потомки революционеров имели дачи. Я не знал тогда, что в этом поселке я мог бы навестить знакомого - Александра Александровича Максимова (он, как выяснилось, тоже был из "хорошей" семьи). Дороги в один конец до водохранилища было примерно километров 12-15, вполне достойное расстояние для семейной прогулки.
 
Вернувшись служить в Европейскую часть страны, я не мог устоять против грибного искушения. Сначала я один, а позднее всей семьей мы выезжали за грибами все дальше и дальше. Жена научилась очень вкусно мариновать наши трофеи. В урожайный год запасов хватало до нового урожая. Обосновавшись на остаток жизни в США, мы почти лишились этого удовольствия. Здесь грибы в магазине относительно дороги, ассортимент их ограничен, а сбор диких грибов не принят. Средства массовой информации запугивают граждан опасностью грибного отравления под аплодисменты фермеров.
 
Осенью я поехал в отпуск на Кавказ. Нет, не в санаторий. Я купил туристскую путевку "Красная Поляна - Сочи". Впечатления об этом походе были приятные. Горы, лес, снежники (нетающие снежные поля в горах). Комический эпизод произошел на промежуточной стоянке, где мы находились одновременно с другой группой. Как и положено военным туристам, на время похода мы выбирали замполита. В соседней группе был замполитом профессиональный политработник в чине полковника. Однажды во время вечернего костра он предложил нам и при всеобщем одобрении сжег им же нарисованное изображение генерала Пиночета. О, Господи!
 
Отдыхая в Сочи после прохождения пешеходной части маршрута, я оказался наедине со своими невеселыми мыслями. Время шло, а я так и не мог найти применение своим знаниям. Работа в отделе надежности была приятной синекурой, но не более того. Поразмыслив, я решил обратиться к друзьям в ГУКОСе с предложением создать в Институте отдел научных проблем эксплуатации космических средств. Тут же возникла в моем воображении штатная структура отдела из трех лабораторий: системы эксплуатации, процессов эксплуатации, эксплуатационной документации.
 
Вернувшись домой, я при первой возможности отправился в хорошо знакомое здание ГУКОС. К тому времени наше Главное управление выперли из особняка в центре Москвы. Пришлось искать новое здание. Министерство Обороны тогда боролось с избытком центральных органов в столице и предлагало ГУКОСу прекрасные здания для размещения в ближнем Подмосковье. Но генералов не проведешь! После долгих споров Главное управление разместилось в здании возле станции метро "Калужская", которое первоначально строилось под вычислительный центр командно-измерительного комплекса (войсковая часть 32103).
 
Занимал ГУКОС только половину обширного многоэтажного дома, вторую половину отдали ВНИИКИ (Всесоюзный научно-исследовательский институт космических исследований). Ходил слух, что вскоре после заселения помощник военного атташе США явился в это здание и попросил приема у Начальника ГУКОС. Неожиданного посетителя, конечно, не пустили дальше бюро пропусков и выпроводили из здания, объяснив, что он ошибся адресом. Проверить достоверность этого слуха теперь вряд ли возможно.
 
Итак, я приехал в Управление и тут же явился в кабинет Василия Ивановича Караваева, который занимал должность начальника отдела в службе Главного инженера. Главным инженером ГУКОС в то время был Владимир Иванович Самонов, еще один мой сослуживец по Тюра-Таму, которому перевод в Центральный аппарат пошел на пользу: он занял относительно высокую должность Главного инженера и получил звание генерал-майора. Услышав мое предложение, Караваев сразу же повел меня к Самонову Оказалось, что мое предложение пришлось ко двору.
 
50-й НИИ КС МО вырос из Филиала НИИ-4 и принял по наследству в качестве основных задач научное обоснование развития Командно-измерительного комплекса, участие в баллистическом обеспечении полетов космических аппаратов и составление программ развития космических средств. В структуре Института не было подразделения, которое занималось бы повседневной деятельностью войск, Институт полностью игнорировал проблемы полигонов. Положение осложнялось личными особенностями нашего командира, который понимал, что заниматься перспективами развития гораздо прибыльнее и безопаснее, чем решать проблемы сегодняшнего дня. Вспомним Марка Твена и его прорицателя из романа "Янки при дворе короля Артура". Поэтому служба Главного инженера ГУКОС не имела в Институте подразделения, которое могло бы помочь ей взглянуть на свое хозяйство с научной точки зрения. Имелась и другая выгода - можно было использовать офицеров "своего" отдела для выполнения оперативных работ.
 
В советской и позже в российской печати писали о том, что так называемые прикладные и отраслевые институты были просто средством для содержания министерствами дополнительного штата. Не знаю, как было в других институтах, но в нашем случае прямое отвлечение научных сотрудников для выполнения работ в ГУКОС имело место, но было относительно небольшим.
Другое дело так называемые оперативки и внеплановые (дробные и тирешные) темы. После утверждения годового плана работ могла в любой момент возникнуть необходимость ответить на запрос Управления. Если для ответа на запрос требовалась работа одного сотрудника в течение недели, такую работу выполняли без оформления документации. Если работа была большая, открывали специальную тему со сроками исполнения от одного до шести месяцев "в счет резерва". Наш плановый отдел действительно резервировал для выполнения дополнительных работ до 15% времени. Проблема была в том, что ответ на запрос, как правило, требовался "вчера".
 
Вернулся я из ГУКОС обнадеженный: в следующем году в Институте должен был появиться отдел по моей специальности.
 
В конце года мы внезапно получили приказ определить, сколько спутников связи следует заказать в следующей пятилетке. Задание досталось мне, поскольку я "сидел" на связных спутниках. Я решил задачу и повез цифры в ГУКОС "в кармане". Официальный ответ Института с грифом "Совершенно секретно" был доставлен почтой позже. Подполковник из Главного управления глянул и присвистнул. Ему показалось, что заказ великоват. В конце концов, в план были вставлены мои цифры. Промышленность была довольна: больше заказ - больше денег. Моя ошибка состояла в том, что я не ввел в расчет "коэффициент вранья".
 
Грандиозные планы развертывания Единой системы спутниковой связи были фикцией, точнее, мечтой. Разработка, испытания и прием в эксплуатацию элементов системы заняли значительно больше времени, чем обещала нам промышленность. Так и получилось, что заводы изготовили больше спутников, чем нужно было для запусков, а последующие годы планировались "от достигнутого". Добиться увеличения плана было легко, сократить планируемый объем продукции было в советской системе невозможно. Так образовался запас носителей и спутников, превосходящий возможности арсеналов: готовые спутники хранили на заводе. Этот запас впоследствии пригодился, когда резко сократилось государственное финансирование космической программы в годы перестройки и последовавшего за ней хаоса переходного к дикому капитализму периода.
 
Недовольных не было; чуть позже в штате одного из отделов появится лаборатория научных проблем хранения космических средств, а ГУКОСу добавилось живой работы, которой ему постоянно не хватало. Я совсем не хочу последним замечанием кого-то обидеть. ГУКОС выполнял огромный объем работы, став, по существу, Главным штабом не существующих формально Космических войск. Но работа эта была в подавляющей части канцелярской.
 
Борьба за совершенство не исключала Центральный аппарат. Офицеры ГУКОСа тоже получали высокую дозу политучебы и социалистического соревнования. Владимир Калиничев, мой сослуживец по полигону, в свои обязательства однажды включил пункт: "К 7-му ноября довести количество входящих номеров (писем, требующих ответа) в рабочем чемодане до 150". Это означало, что обычно неисполненных документов было гораздо больше.
 
Вспомним еще раз, что все это происходило в докомпьютерную эру: письма писались от руки в рабочих тетрадях, а затем перепечатывались машинистками. Отпечатанный вариант приносился на подпись соответствующему начальнику. Если у начальника были поправки, письмо приходилось перепечатывать.
 
К этому надо добавить, что право на переписку имел не каждый офицер. В Институте право подписи писем начиналось с Начальника управления (и его заместителя). При этом каждый начальник мог переписываться только с равными себе; начальник управления Института или ГУКОСА мог ответить на письмо начальника главка МОМ, но не выше. А на подписание письма у высокого начальства уходили дни и недели.
 
К концу 1973 года я прослужил в Институте четыре года. Предстоящий год должен был принести мне и моей семье благоприятные перемены: новую работу для меня и новую квартиру для моей семьи. Сын подрос, и теперь мне полагалась двухкомнатная квартира. С этими приятными мыслями мы и встретили новый 1974-й.
 
 
ГЛАВА 5. ГОД БОЛЬШИХ ПЕРЕМЕН
 
[…]
 
В конце июля был успешно запущен связной геостационарный спутник. Начиналось обживание геосинхронной орбиты. Это теперь мы говорим по мобильному телефону и не задумываемся, какой спутник нас обслуживает, а тогда все это было первый раз. Попробуй я в 1974 году сказать в одной из лекций, что за мизерную (для имеющих деньги) месячную плату каждый желающий в обозримом будущем сможет носить в кармане целлюляр, мгновенно соединяющий его с любым телефонным абонентом в мире, меня подняли бы на смех. Ведь в то время в СССР в очереди на обычный телефон стояли годами, если не десятилетиями.
 
Прошло каких-то двадцать-тридцать лет, и это стало рутиной. Произошла настоящая информационная революция, так что теперь каждый может получать в реальном масштабе времени сведения о происходящих в мире событиях. Совершенно другой вопрос, делает ли эта доступность информации кого-то умнее. Какой-то остроумный человек заметил в свое время, что компьютер - безусловно усилитель интеллекта, было бы что усиливать.
 
Лекции мои, к слову сказать, успешно продолжались. Начальники мои и замполиты всех управлений, где я служил, начиная с полковника Павла Семеновича Федоренко, моего сослуживца по полигону, относились к моему увлечению с одобрением. Ведь политработников моя активность тоже характеризовала с лучшей стороны. Так появились в моих аттестациях записи: "Активно участвует в распространении политических и научных знаний. Лектор общества "Знание". Эти ничего не значащие строчки впоследствии спасут меня от крупной неприятности. Но до этого еще далеко. Пока же я как опытный лектор приглашаюсь читать циклы лекций о научно-техническом прогрессе в другие НИИ.
 
В одном из них (НИИ "Геодезия") я попадаю впросак, объясняя аудитории, как лазер можно использовать в геодезических приложениях. А надо было рассказать, как по лазерному лучу ракеты наводить. Зато я беру убедительный реванш в ЦНИИМАШ, где я в курсе дела их работ. Упомянув Н-1, я завоевываю доверие, и впредь они приглашают меня каждый год.
 
Во время зимнего отпуска я лечу в Оренбург и провожу там и в Медногорске, читая лекции, около двух недель. Прилетев в Оренбург, я воочию увидел свою судьбу, если бы я поступил в 1954 году в МИМО. В аэропорту меня встретил весьма учтивый молодой человек с прекрасными манерами  референт областной организации общества "Знание". Я не смог скрыть удивления, настолько он контрастировал с окружением, и он мне объяснил, что приобрел эти навыки в МИМО, куда поступил во времена Хрущева. После окончания института его направили на трехгодичную практику на Кубу После возвращения в Москву выяснилось, что у молодого дипломата нет ни московской прописки, ни валюты, чтобы купить московскую квартиру Кубинские песо валютой не считались (не путать с конвертируемым песо наших дней). Поэтому моего героя отправили в Оренбург, где он родился и имел право жить. Мне было бы лучше - ведь я родился в Ленинграде - но сути дела это не меняло. Сын дипломата будет дипломатом, сын дворника - дворником, такова была негласная установка и практика.
 
Оренбургская область приятно поразила меня живописными видами реки Урал и неприятно - отсутствием нормальной еды в столовых. Конечно, в гостинице обкома было все, включая брауншвейгскую колбасу - большой дефицит даже для Москвы, но в Медногорске с питанием было плоховато. Даже на предприятия общественного питания стали поставлять все меньше продуктов.
 
Вернемся к делам космическим.
 
[…]
 
В мае было принято Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о прекращении работ по подготовке и проведению пилотируемой экспедиции на Луну. Ну, это не совсем точно. Прекращена была работа по программе Н-1, но были развернуты работы по созданию нового тяжелого носителя "Энергия". Был бы носитель, а наработки по лунному аппарату всегда можно пустить в дело. На днях (февраль, 2006) в Интернете появилось сообщение о намерении РКК "Энергия" создать постоянную лунную базу уже к 2015 году Едва ли это произойдет, но в случае успеха Россия получит свой долгожданный реванш за проигрыш в лунной программе.
 
А там околонаучные фантасты обещают завалить нашу термоядерную энергетику "Гелием-3", который на Луне можно "ведрами черпать" (беру в кавычки выражение из чьего-то восторженного творения). Насчет ведер - не знаю, но лунная база - это серьезно. Что касается перспектив использования Гелия-3 для получения энергии в промышленных масштабах, то путь предстоит очень долгий. Если среднее содержание этого изотопа в поверхностном слое лунного грунта - реголите - по данным СССР и США равно примерно одной стомиллионной, то для получения ста тонн Гелия-3 (эквивалент годового потребления энергии на Земле в наши дни) нужно переработать 10 миллиардов тонн грунта. Это означает, что с каждого квадратного километра лунной поверхности надо снимать примерно 263 тонны породы ежегодно. Если сосредоточить добычу в одном месте до исчерпания реголита при сверхоптимистической оценке его толщины в сто метров, то для покрытия нынешнего энергопотребления Земли потребуется ежегодно снимать лунный грунт на глубину 100 метров на площади 120 квадратных километров. Все это рассчитано из предположения нулевых потерь газа при проведении горнодобывающих работ в безвоздушном пространстве. Ха-ха! Теперь остается "только" переработать этот грунт, выделив из него газы, разделить эти газы, сжижить Гелий-3, загрузить его в транспортное средство и доставить на Землю. И все это опять без потерь! Кроме того, глубинного бурения реголита никто не проводил и никто не знает сколько газов в нем на глубине 5,10 метров и глубже. Озер же жидкого гелия на Луне нет и быть не может, так что ведра не пригодятся.
 
Оставим эти игры фантастам, тем более, что на Земле ни одного промышленного Токомака пока нет. Первое упоминание о Токомаке для широкой публики было сделано в прекрасном фильме "Девять дней одного года", вышедшем на экраны в 1961 году Тогда все казалось легко и просто. Еще пять-десять лет, и термояд в кармане. Увы … Думаю, что и практическое применение Гелия-3 начнется не ранее, чем во второй половине текущего столетия, а может быть и позже. Пока же следует рассчитывать на получение и доставку на Землю исчезающе малых количеств вожделенного газа для проведения научных экспериментов.
 
Мало что изменит и постоянная база на Луне. В течение первых десяти-пятнадцати лет это будет обреченное на борьбу за выживание малонаселенное герметичное научно-исследовательское помещение. И только после этого, набрав опыт лунной жизни и оценив влияние ее на человека, можно будет расширять базу. Так что до начала промышленной разработки лунных ресурсов еще пройдут десятилетия. Замену нефти лучше искать на Земле. Заметьте, что я не сказал ни слова о расходах на новую лунную программу
 
Закрытию программы Н-1 предшествовали долгие аппаратные игры. Один из эпизодов стал мне известен благодаря тому что в нашем Пятом управлении служила на скромной должности старшего инженера жена моего знакомого Георгия Александровича Тюлина - Первого заместителя министра Общего машиностроения. Месяца за три до Постановления о закрытии программы Н-1 Георгий Александрович подготовил по своей инициативе его первый проект и отправился в кабинет С.А. Афанасьева. Но в бюрократической машине сохранить секрет очень сложно, ведь машинисткам рот не заткнешь. Поэтому Министр был готов к встрече заранее и встретил вошедшего вопросом: "Когда у нас по плану очередной пуск Н-1?" Но Г.А. Тюлин тоже был готов к неожиданностям (вспомните Штирлица, идущего на прием к Гиммлеру). Назвав требуемую дату и обсудив ход подготовки к пуску, он вынул из папки совсем другую бумагу, ради которой он якобы и побеспокоил своего начальника.
 
Вообще, отношения С.А. Афанасьева с Г.А. Тюлиным складывались тяжело, и вскоре последний уйдет из МОМ. Именно его сделают козлом отпущения в МОМ за провал лунной программы. Должен был уйти либо С.А. Афанасьев, либо Г.А. Тюлин. Ушли Тюлина…
 
Прекращение работ означало списание значительных финансовых и материальных затрат. Но не все средства ушли в песок. Как памятник программе Н-1 стоит в Подлипках (ныне город Королев) мост через железнодорожные пути, соединяющий первое и второе производства. По этому мосту предполагалось возить макеты и штатные образцы лунного
корабля. Программы нет, а мост исправно служит. С пользой были истрачены и суммы на социальные и культурные мероприятия, включая строительство жилья, дач и санаториев.
 
В мае 1974 года Генеральным директором ОКБ-1 был назначен В.П. Глушко. В.П. Мишин стал главным козлом отпущения за неудачу лунной программы. Не обошлось без смешных эпизодов, потому что сослуживцы С.П. Королева не сразу смирились с новым руководителем. Каждому человеку свойственно тщеславие. Валентин Петрович обладал им в высокой степени. Первым его приказом на новом посту было распоряжение о переподчинении ему лично отдела научно-технической информации. Теперь основной задачей этого отдела было доказать, что В.П. Глушко всегда был человеком №1 в советской космической программе.
 
Если сравнить в наши дни материалы, посвященные С.П. Королеву и В.П. Глушко, то объем и качество публикаций о последнем будут значительно выше. В.П. Глушко, выражаясь современным языком, был гораздо лучшим пиарщиком. Да и со временем ему повезло: во времена С.П. Королева подобные публикации были просто под запретом. Не дожидаясь постановления, В.П. Глушко приказал остановить все работы по Н-1 (см. книгу Б.Е. Чертока "Ракеты и люди"). Начиналась разработка новой тяжелой ракеты "Энергия". Первый ее пуск произойдет, когда я уже выйду в отставку.
 
Для меня 1974 год стал годом прощания с отделом надежности. Уже с января начались подготовительные мероприятия по открытию отдела научных основ эксплуатации космических средств. Да и тема "Корунд", в которой я много лет работал, заканчивалась. Система спутниковой связи Ракетных войск была практически готова. Но до перехода в новое подразделение я успел поучаствовать в конференции по проблемам надежности, которую проводил наш отдел.
 
Ранней весной меня вызвал к себе В.Н. Дубинин и сказал смущенно: "Евгений Александрович, мы тут конференцию собираемся проводить. Ответственная - вторая лаборатория, но я Вас прошу поучаствовать. Я знаю, что Вы и сами хотели бы выступить, но для Вас у меня есть другое задание." "Другое задание" заключалось в том, что надо было подготовить текст доклада и плакаты к нему для начальника ГУКОС генерал-лейтенанта А.А. Максимова.
 
Проблематику наших работ по надежности я знал хорошо и быстро написал текст. Частично помогло и то, что незадолго до разговора я присутствовал на совещании в ЦНИИМАШ, где нас подробно познакомили с докладом, представляемым С.А. Афанасьеву Доклад этот содержал некоторые интересные цифры и факты, которые я включил в доклад и вынес в таблицы на плакаты. Вскоре текст и плакаты были готовы, теперь надо было согласовать их с докладчиком.
 
Время шло, а Александр Александрович Максимов никак не мог выбрать несколько минут, чтобы взглянуть на доклад. Плакаты за один день не изготовишь, пришлось отдать эскизы в чертежное бюро без согласования. Материалы, естественно, были совершенно секретными. В таких случаях полагалось вооружиться, взять вооруженного сопровождающего и отправиться в ГУКОС на служебной машине. Наконец, настал канун дня конференции, и последовал долгожданный вызов в ГУКОС. До сих пор не пойму, что меня заставило взять с собой кроме официальной запечатанной папки пустой атташе-кейс.
 
Мы прибыли в Главное управление, и тут оказалось, что А.А. Максимов занят и принять нас в назначенное время не сможет. Я позвонил В.Н. Дубинину и получил указание ждать, когда генерал освободится. Мы прождали до шести часов вечера, когда взбунтовался водитель. У него кончилась смена. К нему присоединился сопровождающий, правильно рассудив, что без машины мы вернуться не сможем. Я опять позвонил в отдел и получил указание отпустить бунтовщиков, а самому ждать до упора. В конце концов я остался один и ждал до девяти часов.
 
Наконец, адъютант вынес мой доклад и вручил его мне. Замечаний у генерала не было. Меня он в кабинет не вызвал, что было плохим признаком. Я знал А.А. Максимова и был уверен, что доклад он не читал, иначе обсуждение было бы неизбежным. Я сидел в пустой приемной с совершенно секретной папкой без машины и сопровождающего. Конференция открывалась в девять утра завтра, и доклад А.А. Максимова шел первым. Я позвонил дежурному по Части, который по вечернему времени сидел в приемной ГП. Оказалось, что и ГП, и мой начальник отдела ждут сообщений. Я попросил соединить меня с ГП. Виктор Николаевич Дубинин позже сказал мне, что услышав мой голос, ГП протянул ему трубку, произнеся с торжеством: "На, это тебя!" ГП любил, когда подчиненные попадали в переплет.
 
Я доложил ситуацию. Виктор Николаевич без энтузиазма отнесся к моему предложению провести ночь в ГУКОСе с тем, чтобы машина с сопровождающим была у подъезда не позднее семи утра. Ведь доклад и плакаты должны были быть в готовности, самое позднее, к половине девятого утра. Но и предложить он ничего не предложил. Я положил документы в папку, запечатал ее, потом свернул в трубку и уложил в атташе-кейс. Туда же я запихнул заряженный пистолет ПМ.
 
Отметив пропуск у адъютанта, я вышел на ночную Калужскую площадь и отправился домой. Метро, электричка, прогулка из Болшево до ворот Института - все это заняло более двух часов, и все это время я провел в ожидании ЧП. Только миновав контрольно-пропускной пункт НИИ-4, я вздохнул с облегчением и прямым ходом отправился к дежурному по части, сдал пистолет и оставил папку на хранение у него в сейфе. Домой я вернулся в первом часу ночи.
 
Наутро А.А. Максимов даже не глянул в подготовленный доклад. Его выступление было блестящим экспромтом, посвященным проблемам ГУКОС. Он только иногда поглядывал в свою записную книжку. Говорил он, в частности, о том, что совершенно не прикрыта наукой деятельность военных приемок. Но внимание присутствующих было приковано к плакатам. Солидные гости упоенно "перекатывали" их в тетради и записные книжки. Доклады сотрудников нашего отдела были в большинстве провальными. Они даже отказались отвечать на вопросы, ссылаясь на недостаток времени: на конференцию отводился один день. Как всегда, интересно и содержательно выступил Люциан Станиславович Медушевский.
 
Отдел эксплуатации предлагалось создать "за счет существующей численности". На деле это означало, что все управления будут стараться избавиться от балласта и передать в новый отдел ненужных людей по принципу "на тебе, боже, что мне негоже". Исключение составляли командные должности, куда люди шли на выдвижение.
 
В мае меня вызвал В.Н. Дубинин и предложил занять в новом отделе должность начальника головной лаборатории. В ответ я пошутил, что лучшими должностями в Институте по традиции считаются зам. начальника отдела и СНС на верхней вилке. Виктор Николаевич тут же предложил мне верхнюю вилку, но я объяснил, что отдел открывается по моей специальности, и согласился на предложение.
 
В июле отдел открыли. Входил он в управление ракет-носителей, но носил номер 70. Это означало, что новое подразделение не имеет никакого отношения к тематике пятого управления и является зародышем нового седьмого управления. Этим же приказом отдел надежности был переименован в отдел номер 71. Это означало, что с развертыванием нового управления пятое управление вздохнет с облегчением, избавившись от непонятной руководству тематики.
 
Начальником 70-го отдела был назначен Валентин Иванович Потемин, служивший до этого начальником лаборатории в отделе двигателей Пятого управления и бывший бессменным секретарем Парткома управления. Эта выборная партийная должность была ступенькой, с которой можно было стать начальником отдела без защиты докторской диссертации. Ведь секретарь парткома управления по положению многое знал о закулисной стороне деятельности командования. С ним согласовывались, в частности, все решения по улучшению быта офицеров и служащих: распределение жилья, установка домашних телефонов, даже получение дефицитных путевок в санатории.
 
Валентин Иванович был милейшим интеллигентным человеком; такого начальника можно было только пожелать. Единственная проблема с ним - он не имел никакого понятия о предмете предстоящих исследований и поэтому постоянно боялся попасть впросак. Его кандидатская диссертация была посвящена разработке системы снабжения жидкостных ракетных двигателей топливом. Злые языки утверждали, что на банкете после защиты официальный оппонент произнес тост "за изобретенную тобой, Валя, форсунку, из которой в Большом театре первые двенадцать рядов обоссать можно."
 
Заместителем начальника отдела стал подполковник Николай Егорович Дмитриев, служивший до этого на Северном полигоне (Плесецк) и прозябавший в Первом управлении у К.А. Люшинского, который, не зная практической стороны дела, терпеть не мог подчиненных, ее знающих. С Николаем Егоровичем мы поладили сразу, потому что он мое личное дело прочел и знал, что я тоже полигонная косточка. Недолгий период, пока Николай Егорович служил в отделе, был лучшим временем для меня, потому что он разбирался в деле и разъяснял начальнику отдела, как поступать в спорных случаях.
 
Начальником второй лаборатории (процессов эксплуатации) был назначен Анатолий Петрович Волик. Подноготная этого назначения мне была неизвестна, ведь А.П. Волик и О.С. Констанденко при любом удобном и неудобном случае заявляли, что служить будут только до сорока пяти лет (минимальный возраст ухода на пенсию). Такие заявления не поощрялись.
 
Начальником третьей лаборатории (эксплуатационной документации) стал Геннадий Александрович Исаев, толковый офицер и хороший товарищ, закончивший академию имени Ф.Э. Дзержинского, куда его послали из-под Одессы из танкового полка только потому, что он был моложе всех и не успел еще обзавестись семьей и приусадебным хозяйством (так он сам рассказывал).
 
Старшим научным сотрудником в моей лаборатории стал Евгений Михайлович Кульбацкий по протекции К.А. Люшинского, числившегося его научным руководителем. Я был рад увидеть опять сослуживца по полигону, но очень скоро его перевели в Первое управление на равную должность вопреки моему желанию.
 
Одним из младших научных сотрудников стал капитан Петр Дмитриевич Корниевский из Третьего управления, который был болен туберкулезом. Но вскоре ко мне пришел его бывший начальник лаборатории и вымолил его обратно. Корниевский оказался уникальным специалистом. Его и с полигона-то в Институт перевели только потому, что он (и только он) умел управлять какой-то экспериментальной установкой. Я его отпустил с легким сердцем.
 
Младшим научным сотрудником стал Вадим Георгиевич Осинин, еще один выходец и мой коллега с Южного полигона, где он на второй площадке занимался испытаниями носителей. Он прослужил в Институте недолго. Защитив диссертацию, он неожиданно получил назначение в Перхушково, став членом Научно-технического комитета Ракетных войск (категория - полковник). Помог ему в этом назначении Борис Александрович Бобылев, а я по просьбе последнего написал Вадиму аттестацию, лучше которой быть не могло. Ходила сплетня, что помог Осинину его родственник, занимавший высокое положение в Киевском горисполкоме. Якобы через этого человека отставные офицеры Главного штаба РВ получали хорошие квартиры в Киеве. Так ли это, не знаю.
 
Другим МНСом стал старший лейтенант Николаев, зять Н.Е. Дмитриева. Еще одним офицером в лаборатории был молодой лейтенант Давыдов из студентов, толковый и старательный юноша, сын ответственного работника Госстроя СССР. Старший лейтенант Александр Александрович Серов замыкал перечень офицеров. Он был несколько не от мира сего и был освобожден от несения службы с оружием. Как научный работник он был равен нулю. К тому же он был неряшлив и умудрился вскоре получить выговор от Н.Е. Дмитриева, явившись на службу в грязном обмундировании.
 
Старшим инженером стал отставник Семен Игнатьевич Артюхин, мастер спорта СССР по альпинизму. Инженером стала Ирина Ларионова, а техником (машинисткой) Юлия Гармашова - дама, которую по нашей просьбе перевели к нам из НИИ-4.
 
Вместо убывшего Кульбацкого СНСом стал Владимир Николаевич Захаров - заядлый волейболист с расшатанной нервной системой. Фамилию свою он взял у жены, отказавшись от фамилии отца. Я помню эту украинскую фамилию, но не могу ее привести, чтобы не нарушить семейных тайн. Захаров служил до этого в отделе Катанского и писал диссертацию по прогнозированию случайных процессов. Тема была хорошая, плохо было только то, что математическая часть работы была полностью списана с монографии Дж. Бокса и Г. Дженингса. Перед самой защитой эта книга в русском переводе была опубликована в Москве. Впрочем, это не помешало диссертанту успешно защититься. Члены Ученого совета в большинстве этой монографии не читали, а кто читал, промолчал.
 
Таким образом, в головной лаборатории оказался один специалист по эксплуатации космических средств - я сам. Остальных можно было использовать разве что на подсобных работах. Теперь, когда я стал значительно старше, я понимаю, что людей надо было учить, начиная с элементарных понятий. Тогда можно было бы реализовать идею об оперативной группе сотрудников Института, выезжающей к Заказчику для помощи каждый день. И тогда была бы решена проблемы связи с Заказчиком.
 
Но, вглядываясь в прошлое, я понимаю, что посыпать наших сотрудников в ГУКОС было опасно для престижа Института: пользы они не принесли бы никакой, а вред могли причинить необратимый. На учебу же времени не отводилось - каждый получал план и отчитывался за его выполнение с первого дня пребывания в новой должности. Никакого периода обучения новой специальности действующие приказы не предусматривали.
 
Еще больше "повезло" третьей лаборатории. Младшим научным сотрудником был Петр Михайлович Фролов - энергичный майор, хороший помощник Исаеву. Но СНСом стал Виктор Иванович Труш - человек из породы пустозвонов. Он любил при удобном и неудобном случае излагать свою карьеру, включающую службу на Центральном полигоне (Капустин Яр), и завершать рассказ любимой фразой: "Поэтому я знаю о Космосе все!" Бездельник по натуре, он прикрывался псевдонаучной болтовней и повсюду носил с собой толстый синий скоросшиватель, в котором содержалась его докторская диссертация, которую он был готов (по его словам) защитить в любой момент (момент этот так и не наступил). Претендовал он, ни много, ни мало, на создание своей собственной модели околоземного космического пространства. Второе управление (перспектив развития космических средств) было несказанно радо, избавившись от него.
 
Старшим инженером у Исаева был отставной подполковник, бывший заместитель начальника отдела НИИ-4 Вачаган Гарибян. Он учился в одно время с Литюком (и со мной, но на разных курсах) в академии Связи и закончил ее с золотой медалью. Литюк был о Гарибяне очень высокого мнения; одно это уже должно было насторожить. Гену Исаева Гарибян "достал", все время рассуждая об оптимизации. Потом он подошел ко мне и пытался меня уговорить взять его в головную лабораторию, поскольку он разработал методику оптимизации (это слово он произносил с утробным придыханием, так что звучало оно "апптымызацыи").
Я был человеком неучтивым и спросил: "Методику оптимизации чего?", чем поставил собеседника в тупик. Потом он нашелся и ответил: "Методику оптимизации вообще!" Я предложил Гарибяну выступить на научно-техническом совещании (НТС) отдела и доложить его методику, но этого не случилось никогда. Когда я рассказал об этом эпизоде Олегу Констанденко, тот долго хохотал, а потом поведал, как Гарибян в свое время докладывал свои результаты на НТС отдела надежности НИИ-4, но с треском провалился, потому что не имел никакого представления ни о надежности, ни об оптимизации.
 
В том же разговоре Олег рассказал мне под страшным секретом, как однажды Чинарев (зам. Начальника Пятого управления) якобы вызвал его и сказал в раздумье: "Не знаю, что с Ануфриенко (т.е., со мной) делать. Проверял я дела и нашел три директивы Генерального штаба, которые он заслал в архив, не исполняя. За то, что заслал, надо наказать, но за четыре года ни одна из этих директив проверена не была. Значит, знал, когда засылал, что бумаги ненужные. А за это надо поощрять." Обошлось без наказания и поощрения, но я знал, что с созданием отдела эксплуатации поток бумажного мусора через мои руки возрастет.
 
Во-первых, в новое подразделение всегда перепихивают на исполнение массу документов, проверяя начальника отдела на податливость. Во-вторых, ГУКОС обрел в нашем лице нового адресата. И, в-третьих, харьковский опыт показывал, что в отдел эксплуатации будут направляться все бумаги, которые Командованию непонятны. Так и случилось.
 
Одно из последствий моего продвижения по службе оказалось полезным. Все начальники в Институте, начиная с начальника лаборатории, обязаны были вести служебные записи в специальной учтенной несекретной тетради. По моему врожденному плюшкинизму я эту тетрадь сохранил. Теперь мои воспоминания гораздо лучше документированы.
 
Итак, отдел был создан, а это значило, что нужно было открывать новые темы. Для начала нужно было разобраться, чем мы собираемся заниматься, и размежеваться с соседями. Тут следует сказать несколько слов о взаимоотношении подразделений в Институте.
 
Управления создавались по предметному принципу. Одно из них занималось командно-измерительным комплексом, другое - космическими аппаратами, третье - ракетами-носителями. Еще одно управление было вычислительным комплексом и занималось обеспечением функционирования ВЦ, а также баллистическим обеспечением полетов. У этих управлений предмет исследования был определен. Существовало еще управление перспектив развития космических средств, основной задачей которого было составление проектов государственных планов и программ по космическому вооружению.
 
Это управление было священной дойной коровой Г.П. Мельникова, поэтому его специалистам прощались даже такие предложения, как развертывание строительства стартовых комплексов на вершинах самых высоких гор (чтобы не преодолевать плотные слои атмосферы при запуске).
 
На деле второе управление занималось тем, что собирало предложения разработчиков в государственные планы и обобщало их, согласовывая позиции министерства обороны и промышленности. Занятие было небесприбыльное. Все эти подразделения не имели возражений против существования отдела эксплуатации, надеясь переложить на него часть своих обязанностей.
 
Но было еще одно управление, с которым предстояло схлестнуться всерьез. Это было управление боевого применения космических средств. Начиная с начальника управления доктора технических наук профессора Константина Александровича Люшинского, который был когда-то специалистом по баллистике, командные должности были заняты людьми, не имеющими никакого отношения к боевому применению. Как я уже говорил, начальником головного отдела, например, стал специалист по гироскопам В.Н. Карпов. Исключение составлял заместитель начальника управления Феодосий Артемьевич Гори, бывший военный разведчик, но Люшинский ему хода не давал.
 
Боевым применением космических средств, т.е., определением системы боевых готовностей, боевых задач, планированием, контролем и исполнением команд по включению и выключению специальной аппаратуры занимались не ГУКОС и даже не Ракетные войска, а виды войск и ГРУ ГШ через свои специальные средства, иногда расположенные на командно-измерительных пунктах КИК, а иногда отдельно. Здесь важно отметить, что боевым применением вооружения всегда занимаются войска.
 
Это положение никак не устраивало К.А. Люшинского, который в частной беседе заявил: "Если нам заниматься боевым применением в узком смысле слова, мы будем выходить, в лучшем случае, на Главные штабы, а они наград не дают. Нужен выход на промышленность." Ему очень хотелось откусить от жирного пирога военных заказов и войти в команду ГП. Поэтому постепенно Первое управление стало заниматься так называемым "научно-техническим сопровождением создания космических комплексов", т.е., отслеживанием хода работ в промышленности.
 
Ирония заключалась в том, что Первое управление формально не участвовало в создании какого-либо комплекса, оно занималось сопровождением работ "вообще" (вспомните Гарибяна). Не было у этого управления и партнера в промышленности, потому что ни один из разработчиков не брал на себя ответственности за функционирование комплекса в целом, каждый занимался своей "балалайкой". Здесь открывалось широкое окно для моделирования вариантов функционирования создаваемых космических комплексов на этапе проектирования, но это было нашим боевым примененцам просто не под силу. Поэтому специалисты Первого управления по существу занимались составлением докладов о ходе работ в промышленности и представлением их командованию. Поскольку Первое управление никак не могло определиться, чем ему заниматься, К.А. Люшинский очень болезненно относился к попыткам других подразделений взять на себя ответственность за какое-либо новое направление исследований.
 
В военной авиации и других видах войск проблема разделения эксплуатации и боевого применения была решена давно, и каждый занимался своим делом. Существовал даже специальный Институт эксплуатации и ремонта авиационной техники (НИИЭРАТ). В военном космосе наш отдел стал первым научным подразделением, которое имело слово "эксплуатация" на знамени. До этого наш Институт так низко не падал.
 
В ходу у наших начальников было слово "сидеть". "Я сижу на фотосистемах" означало "я занимаюсь фотосистемами". Образно говоря, нашему отделу предстояло найти себе стул, чтобы было на чем сидеть. И никому не хотелось тесниться, уступая насиженное теплое место новичку. Поэтому уже на первом совещании у В.И. Потемина (9 июля 1974 года) мне была поставлена задача написать доклад на научно-техническом совете Части (НТС) "Состояние и направления исследований по научному обеспечению эксплуатации космических средств." Материалы готовили все лаборатории, но обобщение их и написание окончательного текста оставались всегда за головным подразделением.
 
Кроме того, надо было добиться, чтобы нас допустили в Шестое управление (управление эксплуатации ракетного вооружения) НИИ-4. Там я прочел отчеты о НИР, выполненных нашими коллегами за последние десять лет, и диссертации. С диссертациями получился конфуз. В числе прочих я прочел труд полковника Герасименко - пухлый фолиант докторской диссертации. Работа не была "профсоюзной" диссертацией, в которой соискатель по специальному разрешению ВАК обобщает свои труды за всю жизнь и представляет их в виде доклада. Полковник Герасименко внес "весомый вклад в науку": диссертация была толстая. Но, говоря откровенно, я не считаю, что работа отвечала требованиям ВАК.
 
Чтобы стать доктором наук, нужно было либо решить существующую научную проблему, либо открыть и обосновать новое направление научных исследований. Ни того, ни другого Герасименко не сделал, но в целом работа была солидной. Я прочел ее и даже сделал выписки. В один прекрасный день я сидел в библиотеке, изучая очередную порцию отчетов, когда ко мне прибежал бледный от волнения А.А. Серов. "Евгений Александрович, Вас вызывает ГП!" - произнес он, задыхаясь от волнения.
 
Случай был необычный. К тому времени ГП мог вызвать начальника управления, его заместителя. Очень редко снисходил он до начальника отдела. Но начальник лаборатории?! Это пахло чрезвычайным происшествием. Я быстро собрался и направился в приемную Командира. Валя Шершнева, хорошо ко мне относившаяся, предупредила: "Ждет, и очень сердит."
 
Я постучал в дверь, услышал в ответ ворчание, вошел и доложил о прибытии. В кабинете были Г.П. Мельников и доктор наук Герасименко. Не отвечая на мой доклад о прибытии "по Вашему приказанию" (теперь ГП не здоровался первым и не отвечал на приветствия подчиненных), ГП спросил: "Вы читали диссертацию полковника Герасименко?" "Так точно, читал," - ответил я. "А пометки делали на обороте страниц?"
 
Теперь я понял, где собака зарыта. Действительно, свободное пространство работы Герасименко было испещрено замечаниями, иногда довольно обидными для диссертанта. "Никак нет, товарищ генерал, - ответил я по уставу, - я делал заметки, но только в своей рабочей тетради." "Так поступайте и впредь, - заметил ГП, - можете идти." Я вернулся в отдел. Меня ожидал бледный от волнения Потемин. Я объяснил ему причину вызова. Валентин Иванович вздохнул с облегчением. Тем дело и кончилось. Не знаю, нашел ли Герасименко своего обидчика.
 
Удивительно, как слеп бывает человек. Ведь я видел испуг моих начальников, граничащий с паникой, но не понял тогда, до какой степени страх перед ГП проник в их сознание. Ну, подумаешь, к генералу вызвали! Нет, не в ногу я шагал, не в ногу!
 
К 15 июля я подготовил и подал в плановый отдел документы на открытие с 1 января 1975 года первой в истории Института темы по эксплуатации космических средств. Научным руководителем темы стал Владимир Иванович Самонов. Этим мы сразу убили двух зайцев. Как Главный инженер ГУКОС, он снабжал нас свежей информацией и являлся одновременно заказчиком и исполнителем нашей темы, что гарантировало прием результатов темы.
 
Отдел набирал обороты, а я впервые получил возможность взглянуть на происходящее с новой позиции хоть маленького, но начальника. Открывшаяся картина была удручающей. Только в июле я принял участие в шести совещаниях и одном партактиве. И это в июле, когда многие из начальников в отпуске! Треть времени уходила на совещания и примерно треть - на выполнение поручений, полученных на этих совещаниях. А когда дело делать?! Хорошо тем начальникам, у кого были подчиненные, способные выполнить работу Но, как я писал выше, специалистов в составе отдела практически не было.
 
А бумаготворчество, пронизавшее Институт сверху донизу? Как-то в минуту грустную я подсчитал, что в отделе ведется двадцать шесть видов документов, большинство из которых достаются на долю начальника лаборатории. А когда дело делать?! Между тем, начальник лаборатории получал все эти прелести вдобавок к обычной нагрузке по выполнению НИР. Научная работа официально исключалась из обязанностей, начиная с начальника отдела, именно с той категории, которой ГП разрешал писать и защищать докторские диссертации. Уловка-22 для соискателей: если ты ведешь научную работу, ты не можешь стать доктором наук, если ты не ведешь научной работы, то тебе и защищать нечего. Впрочем, сам ГП легко разрешил этот парадокс, но об этом в свое время.
 
В августе в Ракетных войсках случилось ЧП. Один из офицеров выехал на своей машине за пределы гарнизона и погиб. Тут же была выпущена директива, адресованная командирам войсковых частей, предписывающая запретить офицерам выезд за пределы гарнизона на личном транспорте без разрешения командира части. А чтоб неповадно было, приказывалось сдать аккумуляторы на хранение дежурному по части. Конечно, одно дело выполнить и проконтролировать выполнение такой директивы в маленьких отдаленных гарнизонах, где чихнуть нельзя без того, чтобы политотдел и командование об этом не узнали. Совсем другое дело наш гарнизон, из которого многие ездили в Москву за продуктами, да и автолюбителей было около тысячи. Но приказ есть приказ. Каждый офицер-автовладелец сдал дежурному по части аккумулятор ... и продолжал ездить, потому что сдавались старые непригодные аккумуляторы. Не помню только, где их хранили. А потом эту директиву забыли, как и многие предыдущие. Я вспомнил о ней только потому, что на ее доведение было потрачено полдня. А число таким директивам - легион.
 
В ноябре были подписаны Главкомом РВ сразу два приказа об улучшении работ по эксплуатации. Были намечены пути совершенствования эксплуатации космических средств. У нашего отдела появился необыкновенно широкий фронт работ. Было ясно, что мы с этим в одиночку не справимся.
 
Большим событием стало для моей семьи получение двухкомнатной квартиры. Мы получили ее во втором городке на пятом этаже хрущевки. Жена не хотела жить в старом доме, но я объяснил ей, что получить сразу трехкомнатную квартиру невозможно. Я спросил у прежнего жильца полковника Кожухова, как квартира. Он расхвалил ее. Действительно, второй городок, построенный заботами генерал-лейтенанта А.И. Соколова, имел все необходимые магазины, почту и поликлинику, платформа электрички "Болшево" (Фрязинская ветка) была недалеко от дома. На работу ходить было подальше, но главные сомнения вызывал сам дом.
 
Был теплый летний день. Я поднимался по лестнице пешком, лифтов в хрущевках не полагалось. На переходе от четвертого к пятому этажу меня вдруг охватила волна жары. Теплоизоляция верхних этажей в блочных домах была нерешенной проблемой, а залитая гудроном плоская крыша была прекрасным аккумулятором солнечной энергии.
 
В квартире было две просторные комнаты, с балконом каждая, маленькая кухня и совмещенный санузел. Коридора практически не было, от входной двери до двери в "гаванну" было от силы два шага. Стены были оклеены старыми, отстающими от стен обоями. На другой день я специально спросил у Кожухова, нет ли в квартире клопов, и он клятвенно заверил меня, что нет. Так или иначе, обои надо было менять. Я только прикоснулся к отвисшему верхнему углу бумаги, как оттуда выскочил на рысях взвод клопов. Справившись с приступом тошноты, я запер квартиру и отправился в хозяйственный магазин.
 
Нужный мне химикат назывался хлорофос. Это был промышленный дезинсектант повышенной ядовитости. Знающие люди рекомендовали при работе с ним одевать противогаз. Я ободрал обои до последнего клочка, а затем взял кисть и намазал крепким раствором хлорофоса все стены и пол. После этого я вышел, запер дверь и не возвращался туда неделю. В горле и носу щипало, глаза слезились, но я был горд собой.
 
Через неделю я повторил обработку В результате стены поблескивали на свету, который отражался на микрокристаллах хлорофоса. Мы прожили в этой квартире долгие годы и никогда не имели непрошенных гостей.
 
Пол отциклевал мой тесть Леонид Анисимович, спасибо ему. Для молодежи поясню - циклевать, значит вручную отшлифовать паркет и покрыть его лаком (последняя операция тоже требовала противогаза). Занятие для пожилого человека очень тяжелое. После ремонта квартира выглядела неплохо. Настроение у нас испортилось с наступлением холодов. Что мы с женой ни делали, температура стойко держалась на +14 по Цельсию.
 
Поднимать мебель на пятый этаж без лифта было небольшое удовольствие, благо, помогали друзья. Я вспомнил, как мы перевозили на шестой этаж в третьем городке В.А. Волкова. Предусмотрительный КЭЧ на время вселения лифт отключал, таскать мебель все равно нужно было вручную. Самым тяжелым предметом в доме было пианино. А.В. Головко, надев специальную лямку, встал "в корень", еще трое ему помогали. В другую квартиру мебель носила бригада грузчиков. Мы стояли на лестничной клетке, наблюдая за подъемом пианино, когда сверху спустились грузчики профессионалы.
 
"Ну как вам наши ребята?" - спросили мы у бригадира грузчиков. "Коренничка вашего мы бы взяли," - ответил он, указывая на Головко. "Он не пойдет, он кандидат наук," - ответил кто-то из нас. "А-а-а, - с сожалением протянул бригадир, - порченый..."
 
Мы дружно захохотали, а ведь бригадир был прав. Работающие по приглашениям неформальные бригады грузчиков зарабатывали куда больше, чем мы - офицеры и научные сотрудники. Бригадир лучше нас разбирался в советской системе.
 
Попытался я воспользоваться переездом, чтобы раздобыть московский телефон. Дело в том, что телефон у прежнего владельца квартиры был, а для его перевода на новое место жительства требовалось мое согласие. Я такого согласия не давал, пока меня не вызвали "наверх" и не вынудили меня отказаться от телефона. Телефонный дефицит был вопиющим даже на фоне многих других недостач. Прошло тридцать два года, и Интернет сообщил, что очередь на получение телефона в Москве (июнь 2006 года) составляет пять миллионов заявок. Видимо, эту проблему в России при моей жизни так и не решат.
 
Другим важным событием стало окончание женой института. Встал вопрос о ее работе. Работать преподавателем в школе она не могла из-за болезни.
 
Тут пришла пора рассказать еще об одном моем знакомстве. Однажды меня вызвал к себе В.Ю. Татарский и представил гражданского по имени Евгений Дмитриевич Долгопятов, который оказался сотрудником ОКБ-1. Виктор Юрьевич попросил меня оказать Долгопятову "техническую помощь" в защите диссертации. Официально эта помощь ограничивалась тем, что я получил в секретном отделе большой мешок и хранил в нем пять отчетов об ОКР, выполненных Долгопятовым. Каждый том содержал около тысячи страниц.
Е.Д. Долгопятов относился к той же когорте инженеров, что и Ян Иванович Колтунов. Есть люди, которые органически не могут кратко излагать свои мысли. Ян Иванович никак не мог завершить работу над своей монографией, хотя исписал уже не менее десяти тысяч страниц.
 
Е.Д. Долгопятова пришлось учить основам. Когда он услышал, что ВАК требует, чтобы объем диссертации не превышал ста страниц, его лицо побелело. Неофициально я стал научным руководителем Евгения Дмитриевича. Татарский, который числился таковым, не мог уделить диссертанту должного внимания "из-за большой занятости". Осенью 1974 года я попросил Долгопятова, чтобы он помог устроить жену в ОКБ-1. Он согласился.
 
Заканчивался 1974 год, который принес так много перемен в мою жизнь.