50-й ЦНИИ КС
Книга 3 из произведения Евгения Ануфриенко
"Моя первая жизнь"
Часть 1
Предисловие автора сайта.
 
На этих страницах представлена (в сокращенном виде) заключительная книга автобиографического произведения "Моя первая жизнь" Евгения Александровича Ануфриенко, ветерана Байконура и ЦНИИ-50. (Да простит меня автор за нарушение авторских прав!)
 
Евгений Александрович родился в 1936 году в Ленинграде. Окончив школу, в 1954 году поступил в Ленинградскую Академию Связи им С.М. Будёного, после выпуска из которой в 1959 г. получил распределение в Тюра-Там на НИИП-5 МО.
 
 
Через всю книгу красной нитью проходит ностальгия автора по самым первым годам службы на Байконуре. Автор "опоздал" к запуску первого спутника, но был непосредственным свидетелем и участником подготовки и запуска первых пилотируемых космических кораблей, первых межпланетных аппаратов. "Судьба подарила мне возможность встречаться и беседовать с замечательными людьми, вошедшими в историю. Вошел в историю и я: моя подпись во множестве рассыпана по архивным ныне материалам о запусках космических объектов в СССР в 1959-67 годах..." - пишет автор в книге, посвященной работе по испытаниям КА на полигоне.
 
После нескольких лет службы в Тюра-Таме Ануфриенко поступает в адъюнктуру Харьковского высшего военного командно-инженерного училища. Завершив харьковский период защитой кандидатской диссертации, Евгений Александрович продолжает службу в только что образовавшемся филиале НИИ-4, позже ставшего 50-м ЦНИИКС.
 
Еще одной заметной линией книги, наряду с ностальгией, но гораздо более выраженной, явлеется отношение автора к КПСС в общем, к её армейским политорганам в частности и к некоторым политработникам конкретно (автор, кстати, сам был коммунистом). По моему мнению (никому его не навязываю, но считаю объективным), в Советской Армии отношение военнослужащих к политработникам можно было классифицировать с помощью следующих определений:
 - подобострастно-уважительное;
 - иронично-снисходительное;
 - уничижительно-пренебрежительное.
 
Автор книги, несомненно, попадет в число тех, чьё отношение характеризовалось промежуточным - колебающимся где-то между второй и третьей позициями, ближе к последней... Конечно, он не опускается до навешивания ярлыков, просто описывает службу, предоставляя делать окончательные выводы читателям.
 
Подполковник Евгений Александрович Ануфриенко, чьи мемуары вышли в издательстве Xlibris (США) в виде Ebook.
 
Прочитав книгу, мне почему-то вспомнилось одно произведение другого автора... Речь идет о книге Льва Троцкого "Моя жизнь". В памяти всплыло не схожее название и не сходная ситуация - оба автора признают себя неудачниками и в конце концов оказываются в Америке - все-таки слишком разные масштабы личностей, событий, и объемы написанного. Мне вспомнились те же ощущения, которые возникали у меня в процессе чтения Троцкого, охарактеризовать которые кратко можно как "Ага, вот как это было на самом деле!" Изучая в свое время историю КПСС под руководством преподавателя Валентина Питеркина, мы, конечно, догадывались о сильной рафинировасти этой самой истории, но чтоб настолько... Естественно, что печать личного лежит на любом автобиографическом произведении, поэтому теперь я понимаю, что истина лежит сами знаете где...
 
Третья линия, четко прослеживаемая, носит, несомненно, также личностный характер. Многие не любят начальника своего учреждения, ректора своего института, директора родного завода. Автор - из их числа, аргументально камня на камне не оставляя на репутации (пусть даже лишь в собственных глазах) начальника ЦНИИ.
 
Подполковник Е.А. Ануфриенко уволился в отставку в 1985 году. С января 1995 года проживает в Кливленде, штат Огайо, США.
 
В книге встречаются фактические ошибки, что, впрочем, не лишает её других достоинств, главное из которых - независимые суждения автора. Не судите его строго.
 
Пара технических замечаний:
 - [...] - так отмечены пропуски текста, который, по моему мнению, можно опустить в режиме сокращенной публикации на страницах этого сайта;
 - [
таким манером размещены несколько примечаний к тексту автора сайта].
 
Последнее: один из упомянутых в книге офицеров обещал мне прислать свои воспоминания. Видимо, высокий пост, занимаемый им в настоящее время на гражданской службе, мешает ему выполнить обещенное. Три года еще не прошло... А интересный текст можно подождать и дольше... Товарищ полковник, я и читатели ждем...
 
 
РЯЖЕНЫЕ
 
ВВЕДЕНИЕ
 
Первые слова этой книги набраны в октябре 2004 года.
 
[…]
 
Заканчивающийся 2004 год стал для меня знаменательным: я принял, наконец, американское гражданство.
 
Третья книга моих воспоминаний по замыслу должна охватить самый продолжительный период моей военной службы с 1970 года до отставки. Напомню читателю, что книга это - мои личные воспоминания, дополненные при необходимости официальными данными. Все люди, упомянутые здесь, реальны, все выведены в этой книге под своими подлинными именами. Все описанные события имели место, кроме тех случаев, когда я пользуюсь воспоминаниями других, приводя ссылку на автора. Естественно, в этих случаях я не могу гарантировать достоверность.
 
Несколько слов о заглавии третьей книги.
 
После службы в пустынных районах Казахстана и провинциальном Харькове я оказался (по собственному желанию) в Москве - центре страны, центре власти и ... интриг в борьбе за карьеры. Я к этой борьбе оказался не готов: для успеха в Москве нужно было отказаться от самого себя, приспособиться к странному окружающему миру. Действительность затуманивалась мифами; люди мелькали в причудливом калейдоскопе, меняя облики и роли; многие становились придворными шутами, сохраняя при этом абсолютную серьезность. При всем том участники грандиозного спектакля "Советская военная наука" не были профессионалами: грим был наложен грубо; интонации фальшивы; пафос - нарочит.
 
Были среди нас и настоящие ученые, хорошие люди и друзья. Пессимистическая окраска этой части воспоминаний вызвана во многом личными неудачами автора.
 
И, конечно, актерами на главных ролях были наши командиры и политработники.
 
Происходящее живо напоминало мне, и не только мне, ряженых на деревенском празднике. Первым это слово произнес О.С. Констанденко, а я согласился. Отсюда и заглавие. Добавлю для американского читателя, что рядиться в праздник - обычай не только русского народа. Приходят же на работу американцы и американки в фантастических нарядах на Халловин. Разница в том, что мои ряженые приходили на службу в маскарадных масках и в будни.
 
 
ГЛАВА 1. ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
 
Новое - это хорошо позабытое старое
Народная мудрость
 
1970 год, когда я по-настоящему начал служить в Болшево, вошел в историю как год довольно бурных событий.
 
[…]
 
Прошедшая в январе перепись населения моей семьи не коснулась: мы отговорились тем, что прописаны в Харькове. Уехав из Харькова (теперь уже навсегда), я сохранил за собой двухкомнатную квартиру. На это у меня хватило ума. Действительно, умри я внезапно, и моей семье не нашлось бы уголка. Поселился я на первое время снова у тестя с тещей. Леонид Анисимович к тому времени получил на троих двухкомнатную квартиру в городке № 4 - один из жилых городков НИИ-4 МО.
 
Жена продолжала учиться в Кировограде, перевод ее в Москву нужно было организовать. На шесть человек квартира была явно мала, но мы надеялись быстро получить жилье. Тут наличие несданной квартиры по прежнему месту службы могло сыграть роль: ведь Училище, подождав немного, будет бомбардировать мое командование письмами с требованием освободить жилплощадь и тем ускорять решение моей жилищной проблемы.
 
[…]
 
Активизирует свою деятельность академик А. Сахаров. Но особого влияния на умонастроения советского народа это не оказывает. Его письмо о необходимости демократизации советского строя нигде не публикуется, а официальная оценка в сообщениях для узкого круга - академик бесится с жиру. Все животрепещущие проблемы жизни общества продолжают публично обсуждаться ... на кухнях.
 
Первого апреля Вьетконг начинает генеральное наступление в Южном Вьетнаме. В Камбодже тоже идет гражданская война. Подобные события были раздольем для наших советских идеологов и не только для них. Для офицеров Советской армии, конечно, было секретом Полишинеля существование в Генеральном штабе подразделений, занимающихся продажей оружия за рубеж и подготовкой советских "военных советников". Туда многие даже хотели бы попасть служить и поездить по миру.
 
Чего я не знал тогда, эти управления были фактически филиалами ГРУ ГШ и комплектовались кадровыми разведчиками и спецназовцами. Вооружение поставлялось во многие регионы мира, были бы покупатели. "Классово близким" бойцам с империализмом оружие и боеприпасы поставлялись бесплатно или в кредит, погашаемый "после победы". Зенитно-ракетные комплексы СА-75М, поставляемые СССР Демократической республике Вьетнам безвозмездно, участвовали в боях с июля 1965 года с переменным успехом. Это была помощь "братьям по классу."
 
Интересно, что лозунг о развертывании мировой революции, принятый Коммунистической партией сразу после Октябрьского переворота, никогда не был официально признан утратившим силу. О мировой революции не говорили, подменяя эвфемизмами типа "всемерной поддержки национально-освободительного и рабочего движения во всем мире", но идея жила, служа идеологической подпоркой уже упоминавшейся военной доктрины победы СССР в мировой войне против всех, неограниченной гонки вооружений далеко за пределы собственной потребности страны, оказания помощи всем, кто хотя бы слово сказал в осуждение империализма и т.п.
 
Помню, как на киноэкраны СССР вышел итальянский фильм "Народный роман" - довольно скабрезная история о женитьбе пожилого римского рабочего на молоденькой родственнице из деревни. Я долго недоумевал, что заставило наших идеологов согласиться на показ ленты. Потом я догадался: незадолго до конца фильма оператор снял "народную демонстрацию". Четыре-пять усталых человека волочат по земле красное знамя и поют "Баньдера Росса".
 
Примерно такой же была отдача и от вложений в "национально-освободительные движения". Виктор Суворов, которого я часто вспоминаю именно из-за провокационности его произведений, пишет, что И.В. Сталин считал итоги Второй мировой войны собственным поражением, так как не удалось захватить всю Европу и создать там царство коммунизма. Допустим. Но Сталин умер, не прожив после Победы и восьми лет, а холодная война продолжалась после его смерти еще несколько десятилетий. И никто из череды советских лидеров после Сталина не захотел (или не смог?) отказаться от отживших догм ленинского наследия. А последний из них - М.С. Горбачев - сделал это при всей благости намерений(?) так неумело и неумно, что лучше бы он не приходил к власти вообще.
 
Факт участия советских военнослужащих в боевых действиях за рубежом, поставки вооружения различного толка фракциям и группкам никогда официально не признавался советским руководством. Весь мир стрелял из автомата Калашникова, но и на это был приготовлен ответ: эти автоматы изготавливают не только в СССР.
 
Именно поэтому упреки в адрес нашей пропаганды по поводу замалчивания героизма советских воинов и успехов наших оружейников в послевоенный период, которые приведены в шовинистическом опусе Максима Калашникова "Сломанный меч Империи", не обоснованы. Ведь официально был мир, и советские солдаты и офицеры нигде не воевали.
 
[…]
 
Конечно, наши лидеры не могли пройти мимо столетия со дня рождения В.И. Ленина. Празднование юбилея было проведено с помпой, а все служащие в армии получили юбилейную медаль с профилем вождя.
 
[…]
 
Высокая активность СССР по запуску космических аппаратов в 1970 году объясняется, в основном запуском большого количества спутников военного назначения. Всего запусков (успешных и аварийных) в интересах МО СССР и КГБ в 1970 году было более 60, включая уже знакомые читателю "Зениты" и относительно новые спутники радиоразведки "Целина" различных модификаций. Основная нагрузка по-прежнему ложилась на Южный полигон, и я легко представлял себе, как запредельно тяжело моим друзьям и недавним сослуживцам.
 
[…]
 
Успешно разворачивалась система спутниковой связи и телевидения "Молния". Началась отработка системы цветного телевидения "Радуга".
 
[…]
 
НИИ-4 МО (в народе - НИИЧМО) занимал обширную территорию, постоянно расширялся и строился. Ушли в прошлое идиллические времена, когда посетитель, входя в жилой городок (теперь - городок № 1), попадал сразу и на служебную территорию института. Теперь институт был огорожен отдельным забором, и для входа требовался специальный пропуск. Заборы, как выяснилось, были предметом соревнования и зависти у руководителей предприятий. Чем мощнее забор, тем солиднее фирма. Поэтому с фасада НИИ-4 МО был огорожен высокой стеной из кирпича желто-кремового цвета; внутренняя стена была попроще, а на задворках вообще были участки, огороженные проволочной сеткой и колючей проволокой. На углах территории несли круглосуточную службу часовые; не забыты были и средства электронной охраны территории.
 
Несмотря на все усилия командования, проникнуть на территорию без пропуска было можно, как показал опыт одного из вольнонаемных сотрудников, который зимней ночью, изрядно набравшись, прошел через ворота в том самом проволочном ограждении, никем не остановленный, и сократил путь домой, покинув территорию через проходную, на этот раз предъявив пропуск.
 
За два года до описываемых событий на той же территории был размещен второй институт, носящий пока скромное название Филиала НИИ-4, в котором я должен был продолжить мою службу. Как всегда в таких случаях, новому подразделению отдали старые корпуса и старую мебель и постарались пересунуть в новый штат весь балласт - людей, не проявивших никаких способностей к научно-исследовательской работе. Так поступали везде и всюду при формировании новых отделов "за счет штатной численности".
 
Формирование нового института в рамках Ракетных войск было абсолютно ненужно и дробило усилия научных коллективов. Ходили слухи, что начальник НИИ-4 генерал-лейтенант Андрей Илларионович Соколов согласился на разделение института под давлением сверху и по чисто личным причинам. Одну из версий событий изложил мне О.С. Констанденко, который к тому времени закончил адъюнктуру НИИ-4 и служил старшим научным сотрудником в отделе надежности нового института.
 
По словам Олега, А.И. Соколов не переносил Геннадия Павловича Мельникова, который был переведен из Харькова с должности начальника факультета. По мнению Соколова, которое разделяли многие, Г.П. Мельников был блатняком. Откуда взялся этот блат, никто не знал, но мне было точно известно, что в Харьков он попал по протекции Виктора Ивановича Кейса, влияние которого было недостаточным для такого перевода в Москву. К космическим делам Геннадий Павлович не имел никакого отношения, что подрывало доверие к нему А.И. Соколова, который был руководителем сталинской школы и требовал от своих подчиненных знания дела.
 
Следующий эпизод относится к московским фантасмагориям гоголевского масштаба. Достоверность его полностью на совести О.С. Констанденко.
 
К двадцатилетию Победы министр обороны издал приказ о представлении к воинскому званию на одну ступень выше занимаемой должности участников войны, продолжающих службу в Советской армии. Андрей Илларионович Соколов представил к присвоению звания "генерал-майор" Героя Советского Союза полковника Мельникова, начальника управления. Вскоре из Главного управления кадров позвонили и подтвердили, что звание Мельникову присвоено. Соколов поздравил счастливого героя. Через неделю пришел соответствующий приказ, но выяснилось, что звание было присвоено другому Мельникову - Геннадию Павловичу. Ярости Соколова не было предела, служить дальше "с этим проходимцем" он не хотел.
 
Так счастливо совпали стремление Геннадия Павловича к самостоятельности и желание Соколова от него избавиться. В результате в 1968 году родился новый институт, пока именуемый филиалом НИИ-4, во главе которого оказался свежеиспеченный генерал-майор, обошедший Ивана Васильевича Мещерякова, который стал зам. начальника Филиала по науке. Вообще, при Л.И. Брежневе с самого начала наблюдалось усиление центробежных тенденций: каждый начальник стремился к независимости.
 
Одновременно с образованием нового института вышел из подчинения НИИ-4 командно-измерительный комплекс (КИК) во главе с генерал-майором Карасем. Новое соединение имело штаб в Москве, что, кстати, позволяло давать московские квартиры избранным офицерам, а большинство рабочих подразделений располагалось в Голицыно.
 
Для НИИ-4 это была большая потеря; Геннадий Павлович Мельников против такого выделения не возражал: он не любил брать на себя "лишнюю" ответственность.
 
При формировании в свое время командно-измерительного комплекса в его название были добавлены магические слова "научно-исследовательский испытательный", что давало возможность ввести в штат научные должности, платить повышенные оклады и надбавки за ученые степени и звания и отвергать любые претензии Филиала на научное руководство.
 
В состав КИК тогда входило около двух десятков командно-измерительных пунктов, разбросанных по всей территории СССР. Каждый такой пункт был самостоятельной войсковой частью со своим командованием и штабом. КИК вел напряженную круглосуточную работу по эксплуатации всех советских спутников в полете. Комплекс имел все внешние признаки научно-исследовательского учреждения, включая заместителя начальника по науке, но серьезной научно-исследовательской работы вести не мог из-за большой занятости текущей работой и недостаточной квалификации сотрудников. Это был еще один ряж
еный в огромной когорте так называемой прикладной науки.
 
[
Конечно, с мнением автора многие не соглясятся, ведь в КИКе выполнялись десятки НИР, однако изрядная доля правды в этогй оценке присутствует.]
 
Выделение новых подразделений, формирование ненужных институтов было, на мой взгляд, продолжением развала централизованной сталинской системы, начатого Н.С. Хрущевым с его бесконечными реформами. Вот только "наш дорогой Никита Сергеевич",
начиная процесс переделывания системы, сам этого не подозревал.
 
Меня все эти события пока не волновали: мне предстояло решить другую проблему - перевести жену для продолжения учебы в один из московских институтов. Я побывал в Московском педагогическом институте иностранных языков имени Мориса Тореза. Там меня прямо спросили: "А кто будет ходатайствовать о переводе?" Я подумал об Александре Александровиче Максимове и ответил: "Начальник Главного управления министерства Обороны." Секретарь ректора улыбнулась и сказала: "Да, это наш уровень, но с первого курса перевести может только министр Просвещения."
 
Я вышел на улицу и несколько минут простоял в раздумье. К зданию Института подъезжали одна за одной легковые машины, из которых выскакивали изысканно одетые девицы. В воздухе веяли ароматы французских духов. Я понял, что моей жене с нашими скромными доходами здесь будет неуютно. К счастью, в Москве был не один институт иностранных языков. В конце концов, я остановил свой выбор на Московском областном педагогическом институте имени Н.К. Крупской. Там тоже согласились принять жену в качестве студентки, но и здесь требовалось разрешение Министра.
 
Пришлось вспомнить полузабытое искусство написания каверзных писем. Я разузнал служебный адрес и имя министра Просвещения РСФСР и составил черновик письма с просьбой о переводе жены "в порядке исключения". Магия состояла именно в этих трех коротких словах: по закону - нельзя, но в порядке исключения - можно. ЦУКОС был в 1970 году преобразован в ГУКОС. В ГУКОСе мне напечата
ли мою слезницу на фирменном бланке Начальника, и А.А. Максимов ее подписал как заместитель начальника. Оставалось убедить графа Потоцкого. Министерство просвещения РСФСР размещалось тогда в маленьком особняке на Чистых Прудах [дом 6. Причем тут граф Потоцкий - непонятно, графья Потоцкие к этому дому отношения не имели, может быть, это фамилия тогдашнего министра образования?..] Я зашел в здание. Моя военная форма заменяла мне пропуск. В приемной министра предупредительная секретарша прочитала мою бумагу и попросила подождать. Минут через десять она вышла из кабинета с визой, разрешающей моей жене перевод. Таким образом, моя семья воссоединилась.
 
Итак, я прибыл "для продолжения дальнейшей службы" в Филиал НИИ-4 МО. Первое, что я увидел, были монтажники, протягивающие какие-то кабели в экранирующей оплетке. Я искренне обрадовался, подумав, что работы здесь делают те же, что и на полигоне. Увы, тут же выяснилось, что это проводили телефон ЗАС в кабинет генерала Мельникова. Больше за 16 лет службы в НИИ-50 монтажных работ мне лично видеть не приходилось, хотя они, конечно, проводились при вводе новых корпусов или вычислительных мощностей.
 
Вскоре меня провели в отдел связи КИК в корпус 3 - старое трехэтажное здание красного кирпича. Начальник отдела, милейший человек по имени Павел Павлович Михайлов (все называли его сокращенно Пал Палыч), представил меня начальнику лаборатории подполковнику Виктору Ивановичу Корягину.
 
Корягин рассказал, что отдел занимается организацией связи для командно-измерительного комплекса, выделяя под каждый запуск спутника средства связи для наземного комплекса управления (НКУ). Кроме того, сотрудники разрабатывают предложения в планы и программы развития средств связи КИК.
 
Организация связи теоретически мне была известна еще с Академии. Это было возвращение к прочно забытому за одиннадцать лет. Я несколько взбодрился, но тут начальник отдела смущенно сказал мне: "Знаете, Евгений Александрович, вы человек новый, никого здесь не знаете, поэтому можете быть беспристрастны. Мы дали Вашу кандидатуру на пост председателя годовой комиссии по проверке секретного делопроизводства."
 
Конечно, упоминание о моей беспристрастности было чистейшей отговоркой, потому что поручение это было и неприятным, и ответственным: нельзя было пропустить недостатки и легко было нажить врагов, если быть чересчур требовательным. На эту должность принято было назначать вновь прибывших офицеров, которые не могли отказаться; старослужащие этой высокой чести усиленно избегали. Кроме всего прочего, это назначение означало освобождение от служебных обязанностей на месяц-полтора. Это дало возможность моему новому начальству не думать о том, что планировать мне на первый квартал года.
 
Комиссия, о которой идет речь, создавалась ежегодно в каждой войсковой части, имеющей дело с секретными документами. Практически этими проверками были охвачены все подразделения Советской армии, потому что засекречивалось все. Главной обязанностью комиссии была проверка наличия секретных, совершенно секретных и совершенно секретных особой важности документов и изделий согласно данным официального учета; проверялся также ряд других вопросов на соответствие требованиям приказа Министра обороны № 010. Приказ этот переиздавался под одним и тем же номером каждый год. Значит, в 1970 году это был приказ №010-70. В каждое новое издание приказа вносились изменения, ужесточающие режим секретности. Повторюсь, бдительность - наше оружие.
 
Через пару дней комиссия собралась в помещении секретного отдела, и начальник этого отдела майор Никитин, плотный невысокого роста мужчина с неистребимым южнорусским акцентом, проинструктировал нас. Сначала мы должны были изучить приказ 010, а потом отправиться на проверку в подразделения. Интересно, что полного разделения двух институтов не произошло: в некоторые корпуса контролеры нас не пускали. Это означало, что в корпусе сидят подразделения и Филиала, и НИИ-4, куда мы допущены не были. В этом случае приходилось вызывать дежурного по соответствующему управлению, который и разрешал нам войти.
 
Чтобы не утомлять читателя подробностями, приведу только несколько эпизодов. В морском отделе, которым командовал тогда капитан первого ранга Устинов, когда мы вместе с ним вошли в комнату, я сказал: "До окончания проверки все входят, никто не выходит." Когда кто-то из офицеров попробовал выйти, Устинов его резко остановил. Пришлось мне свести дело к шутке.
 
Морской отдел занимался плавучими средствами КИК, то есть, тихоокеанской экспедицией ТОГЭ-9, кораблями науки и пр. Старые сотрудники отдела вроде подполковника Александра Петрова еще помнили героические времена, когда офицеры НИИ-4 плавали на этих кораблях в составе экспедиций. Увы, эти времена безвозвратно ушли. Морской измерительный комплекс под шумок тоже сумел выделиться в самостоятельное учреждение. Теперь наш морской отдел мог вести только т.н. научно-техническое сопровождение строительства новых судов, но и при этом ограничении оставался одним из самых деятельных подразделений Института, сохраняя тесную связь с кораблестроительными предприятиями.
 
Позже мы подружились с Сашей Петровым, и он рассказывал мне о своих плаваниях. Один из его рассказов я привожу.
 
«Встали мы на якорь в Гибралтаре (с ударением на втором слоге), - рассказывал Петров, - и отправились в Танжер за покупками. А там - беспошлинная торговля, все дешевле. Приятелю моему плавки были нужны. Зашли мы в одну лавку, а там продавщица - закачаешься! Блондинка, высокая, красавица. Я к ней подкалываться начал на своем хилом английском, а приятель говорит: "Брось ты х…ней заниматься, спроси лучше эту б…дь, - плавки у нее есть?" А продавщица отвечает: "Плавок нет." По-русски, без акцента. Эмигрантка оказалась. Я извиняться, а она говорит: "Ничего, приятно было услышать живую русскую речь."
 
Ходить одному по иностранной земле было категорически запрещено. Если шли группой, в ее составе обязательно был штатный или нештатный сотрудник КГБ. Если шли вдвоем, то либо один, либо оба были из того же ведомства. Иногда удавалось заняться сексом, но тогда надо было, чтобы все грешили одинаково.»
 
В другом отделе я обнаружил лишнюю копию совершенно секретного МД (машинописный документ). Начальником отдела был полковник Авенир Алексеевич Чинарев. Машинистка Ира, повинная в нарушении, сидела тут же, положив ногу на ногу и нервно закуривая сигарету за сигаретой. Чего я не знал тогда, она была по совместительству любовницей Авенира. Отпустив ее, мы приняли решение сжечь документ на месте, что и было тут же исполнено. Этим я заслужил если не дружбу, то хорошее отношение Чинарева на все время совместной службы.
 
Обнаружил я много мелких нарушений и в работе самого секретного отдела. Майор Никитин только кряхтел, записывая очередное замечание в черновик итогового акта. Кстати, в чистовом варианте акта эти замечания исчезли, потому что печатался он из рабочей тетради … майора Никитина.
 
Наконец, настал момент, когда я попросил для проверки наличия показать мне дело Командира части. Эта особой важности папка содержала документы категории (как мы шутили) "Совершенно секретно. Сжечь перед прочтением." Документы эти после некоторого сопротивления Никитин вынул из личного сейфа генерала Мельникова в его кабинете. Пока я пересчитывал страницы, я успел прочитать один важнейший документ. Это был утвержденный наверху план преобразования Филиала сначала в НИИ-50, а затем - в ЦНИИКС-50 с указанием дат свершений. Так что я заранее знал, что нас ожидает. У меня хватило ума никогда не дать понять окружающим, что мне известны перспективы Института.
 
Записал я в акт и замечания о необходимости переоборудования кабинета Командира. Размещенный на первом этаже, он не имел предусмотренных приказом 010 решеток на окнах, а дежурный по части даже не был вооружен. Это упущение было характерно для Г.П. Мельникова, который не был строевым командиром и даже не знал или сознательно пренебрегал требованиями воинских уставов. Вообще, иногда казалось, что происходящее на этой грешной земле его совсем не касается, но это впечатление было результатом тонкой актерской игры.
 
Наконец, мы напечатали акт об итогах работы и отправились на прием к Геннадию Павловичу. Я впервые увидел своего нового командира, который занимал немаловажный пост в иерархии Главного управления космических средств министерства Обороны, представляя точку зрения Института на высших уровнях государственного руководства. Это был худощавый разменявший шестой десяток мужчина среднего роста с острым взглядом и взъерошенными седыми волосами. ГП, как обычно называли его сотрудники в беседах между собой, внимательно прочел документ, пожурил Никитина и утвердил акт, объявив благодарность нашей комиссии. Особенно ему понравилось замечание об отсутствии оружия у суточного наряда. "Как же так? - возмущался он, - Ведь у меня в сейфе - концептуальные документы!"
 
"Концептуальные" - я впервые услышал любимое словечко ГП. Я не считал, но слышал это слово из его уст, наверное, сотни раз. Я еще не знал, что возмущение это было хорошо разыгранным для меня: ГП любил покрасоваться перед незнакомыми людьми. Он вообще побаивался новых сотрудников, так как не знал, чьим родственником новичок может оказаться. Я почувствовал неискренность: любой военный человек заметил бы, что оружия у наряда нет, а тем более командир части, которого дежурные встречали докладом каждый день в соответствии с уставом Внутренней службы.
 
Отныне дежурный и помощник носили пистолет Макарова, получать который надо было на первых порах у дежурного по НИИ-4. До этого в Филиале и оружия-то собственного не было. Сами дежурные, кстати, этому нововведению не обрадовались: на получение и сдачу оружия тратилось какое-то дополнительное время.
 
Это иждивенчество распространялось и на строительство жилья, и на эксплуатацию зданий. Если у начальника Филиала протекала батарея в кабинете, ее ремонтировал слесарь из НИИ-4. Строительство жилья велось "на паях", что означало, что Филиал вносил часть денег, а остальные мелочи типа надзора за строительством зданий ложились на НИИ-4. Это не мешало иметь в штате Филиала помощника командира по строительству.
 
Про решетки на окнах было забыто, ГП не захотел сидеть за решеткой. Работа комиссии закончилась, и я вернулся в отдел, где меня уже ждало мое первое задание.
 
Тут самое время сказать несколько вводных слов о системе планирования и контроля в Институте.
 
Филиал НИИ-4 унаследовал систему документации, планирования и контроля НИР от НИИ-4, где она была отточена с годами до совершенства точки. Младшие и старшие научные сотрудники были непосредственными исполнителями работ и находились в самом низу пирамиды. В конце каждого квартала они расписывались в совершенно секретном документе, называемом "План-задание". Чтобы сузить глобальную постановку задачи до объема, выполнимого одним человеком за три месяца, придуманы были магические слова "в части".
 
Таким образом, научный сотрудник мог получить задание в виде: "Разработка и обоснование предложений по совершенствованию системы связи командно-измерительного комплекса ... на 1971-1975 г.г. ... в части: предварительного определения потребности в проводных каналах связи на планируемый период", или еще уже: "... в части: предварительной разработки методического подхода к определению потребности в каналах связи"
 
Звучало это серьезно, но на практике сводилось к тому, чтобы проделанную работу можно было хоть как-то оценить. Отчетность по работе была, как правило, "рм в рт", что означало - рабочий материал в рабочей тетради. В случае выпуска отчета, рм в рт заменялся на "материал в отчете".
 
Прочитать эту гору рукописного материала начальник отдела уже не успевал: в отделе было около двадцати человек; материалы за квартал составляли увесистый том. Чтение материалов возлагалось на начальников лабораторий, которые этим частенько пренебрегали, доверяя сотрудникам.
 
Научным руководителем темы был Начальник института или один из его заместителей. Они тем более не могли знать, что рождено умом и мыслью подчиненных. В этих условиях проявил гениальность начальник планового отдела НИИ-4 подполковник Лопаченок. Он создавал каждый квартал комиссию, которая проверяла каждый рабочий материал в части … правильной записи заданий в план-задании и точного копирования этой записи в рабочей тетради исполнителя. Глубже комиссия не копала. На основе замечаний этой комиссии определялись места в соцсоревновании и премии, создавались и рушились репутации и карьеры.
 
Андрей Илларионович Соколов довольно быстро понял, что такая проверка - это фикция. "Лопаченковщина" была осуждена, но следы ее сохранились. Поэтому после соответствующего инструктажа подполковника Корягина я с трепетом перенес в свою первую девственно чистую совершенно секретную рабочую тетрадь первое свое задание. Потеряй я эту пустую тетрадь, и мне пришлось бы доказывать специальной комиссии, что она не содержала секретной информации.
 
Конечно, я не помню точной формулировки первого задания, но речь шла о разработке методики сравнения боевой устойчивости защищенных стационарных и подвижных пунктов управления. Работа выполнялась в интересах второго управления института - управления боевого применения космических средств. Тема была соисполнительская, т.е., отвечало за ее выполнение другое подразделение, а мы только помогали. Таких тем было большинство. Руководство отделов и управлений без энтузиазма относилось к соисполнительству, поэтому умение завязать кооперацию, т.е., привлечь к исполнению своей работы как можно больше других подразделений, высоко ценилось. В крайнем случае, прибегали к авторитету научного руководителя: когда командир части или его заместитель приказывал, отказываться дальше было невозможно. Таким образом, отделы одного и того же института "озадачивали" друг друга и создавали видимость занятости делом.
 
Каждый отдел выполнял до 10-15 тем одновременно, а Институт - до сотни и более тем. Ясно, что говорить о концентрации усилий на важных направлениях работ не приходилось.
 
НИР, в которой я участвовал, проводилась с задачей обеспечить выживаемость измерительных пунктов КИК в условиях применения ядерного оружия. Сколько сил и средств было затрачено в СССР и США на подобные исследования, сказать трудно. Н.С. Хрущев даже всерьез рассматривал возможность строительства подземных оборонных заводов. К счастью, обошлось без ядерной войны.
 
Как построить стационарный пункт, выдерживающий заданное избыточное давление ударной волны, мы примерно представляли. Труднее было найти оценки влияния подвижности пункта управления на его живучесть. Пришлось пойти в библиотеку и покопаться в журналах.
 
Библиотека, кстати, была тогда еще одна на оба института. Позже в НИИ-50 была создана отдельная библиотека с неизбежным дублированием книжных и журнальных фондов и лишними затратами, но кто думал о таких мелочах? С созданием своей библиотеки сотрудники НИИ-50 потеряли право пользования библиотекой НИИ-4, и наоборот. Для того, чтобы попасть в библиотеку соседнего института, требовалось теперь оформлять специальное разрешение, которое давалось не слишком охотно.
 
Покопавшись в американских журналах, я нашел статью, посвященную броуновскому движению, после некоторых умственных усилий сумел приложить ее к своей задаче и построил график равной вероятности поражения подвижного и стационарного пункта в зависимости от скорости движения первого и степени защиты последнего. Я с трепетом принес свое произведение на суд ответственному исполнителю темы Юрию Казанскому - такому же младшему сотруднику, как и я. Ему материал неожиданно понравился и вошел в итоговый отчет по теме без изменений.
 
Ответственный исполнитель темы - это была настоящая рабочая лошадь НИР. Из разрозненных, разнородных материалов всех исполнителей (в больших темах до нескольких десятков человек) и из десятка отчетов, представленных по теме из других организаций, ответственный исполнитель должен был выбрать главное, написать отчет по теме и обеспечить его своевременное оформление и высылку Заказчику (и получить от последнего благоприятное заключение). А отчетов по одной теме могло быть и несколько. Вспоминаю навскидку: этапный отчет, промежуточный отчет, итоговый отчет.
 
Замечу кстати, что персональных компьютеров в Институте не было вообще, печатать отчет приходилось машинисткам вручную, в последние дни перед выпуском отчета машинистка становилась весьма важной персоной.
 
Следуя принятому ранее решению, я записал в записную книжку телефон Казанского. Так я хотел сохранить в памяти банк моих новых знакомых и не терять с ними связи. Увы, это оказалось очередное благое намерение, которыми вымощена дорога в известное место.
 
Так или иначе, первое впечатление от работы в институте было благоприятным: нужно было в короткий срок решить конкретную задачу в неизвестной ранее области.
 
Так и получилось, что знакомство с подразделениями Филиала я начал со второго управления. Командовал им полковник Константин Александрович Люшинский, ранее преподававший в Харьковском училище внешнюю баллистику.
 
ГП, сам будучи выходцем из Харькова, старательно наполнял верхние эшелоны Филиала харьковчанами. Наблюдательные сотрудники назвали этот процесс "обхаркиванием". Мои новые сослуживцы первое время относились ко мне с подозрением, потому что я тоже прибыл из Харькова, увы, я был не из той обоймы.
 
Начальником третьего управления, в котором служил я, был еще один харьковчанин - полковник Яков Яковлевич Сиробаба, доктор наук, профессор. Он заведовал в Харькове кафедрой системы единого времени и оставался фанатом СЕВ, получив несколько авторских свидетельств на изобретения в этой области. Мы с ним оказались коллегами: он тоже не сдал свою квартиру в Харькове, убывая в Москву. Поэтому, когда письмо с напоминанием о моей квартире пришло, это прошло незамеченным: полковник Сиробаба вызвал меня в кабинет и приказал удерживать квартиру до тех пор, пока я не получу жилплощадь в Болшево. Яков Яковлевич не пришелся ко двору в хозяйстве Мельникова. Он был узкий специалист и не любил заниматься другими вопросами. Занятая должность была ему не по плечу. Отбыв обязательные часы на службе, он уходил домой отдохнуть, а потом опять появлялся в кабинете часов в восемь-девять вечера.
 
Сам ГП засиживаться на службе не любил, и его подчиненные любили работать вечерами не потому, что Сам был на месте, а совсем наоборот. Очередной дежурный по управлению, в обязанности которого входило запирать корпус, и дежурный по чемоданной, который выдавал рабочие чемоданы с секретными документами, заканчивали службу в восемь вечера, но каждый день с трепетом ждали, не раздастся ли звонок начальника управления с "просьбой" задержаться.
 
Увы и ах! Ненавистный звонок раздавался почти каждый вечер, и несчастные дежурные сидели в пустом корпусе иногда до полуночи. Работал Сиробаба в это время над изобретениями, но с удовольствием принимал в поздние часы сотрудников по неотложным вопросам. Это создавало иллюзию, что не один он задерживается на работе.
 
Утром дежурные рано являлись на службу, а начальник управления мог позволить себе задержаться на час-другой.
 
Если звонок раздавался ровно в восемь, трубку не поднимали и быстро уходили домой.
Бывали случаи, когда Сиробаба перехватывал дежурных у дверей, и им приходилось открывать уже запертый корпус. Если прибавить к этому заметное высокомерие в обращении с подчиненными, легко понять, что офицеры третьего управления своего начальника недолюбливали.
 
Вспомним, что перейдя в филиал, я оставался на майорской должности, то есть, занимал должность категорией ниже, чем в 1960-1967 годах. Чтобы вернуться на подполковничью должность, нужно было стать старшим научным сотрудником. Тут помог случай. Олег Констанденко познакомил меня со своим начальником отдела - Виктором Юрьевичем Татарским - и тот предложил мне должность в своем отделе. Я согласился.
 
Мои начальники в третьем управлении были категорически против. Яков Яковлевич Сиробаба вызвал меня и сказал, что мой перевод в отдел надежности невозможен, и предложил стать старшим научным сотрудником в 35 отделе "с перспективой роста до начальника лаборатории ... и даже до зам. начальника отдела".
 
Я возражал, но не был услышан. Приказ был тут же оформлен. Произошло это в июне. Чудесным летним утром я шел на службу через первый городок и неожиданно встретился с ГП, который вдвоем с женой занимал четырехкомнатную квартиру в одном из домов сталинской постройки.
 
Квартиры в старых домах были предметом зависти: огромные комнаты, обширная кухня, коридоры, по которым можно было ездить на взрослом велосипеде, туалет площадью шесть квадратных метров и отдельная ванная размером три на четыре метра. Позже, став начальником НИИ-50, Геннадий Павлович и его заместители получат квартиры в Москве. ГП знал меня в лицо, потому что Виктор Юрьевич Татарский мимолетно представил меня, когда просил о моем переводе.
 
"Ну что, - весело спросил ГП, - Сиробаба пообещал Вам продвижение, и Вы остались в 35 отделе?" "Так точно, - в тон ему ответил я, - только с точностью до наоборот. Я просил меня перевести в отдел надежности, но он отказал." "А он мне сказал ..." - Начал было ГП и замолчал. На этом мы расстались. После обеда Яков Яковлевич Сиробаба вызвал меня к себе и сказал, что ГП приказал перевести меня в отдел надежности, хотя с его (Сиробабы) точки зрения я совершаю большую ошибку.
 
Позже Констанденко рассказал мне, что ГП вызвал Сиробабу к себе и вышиб его из кабинета чуть ли не ногой под зад за то, что тот соврал ему, когда докладывал о моем вопросе. Суть была не во мне, суть была в принципе: я тебя вытащил из провинции в Москву, а ты мне врешь!?
 
Яков Яковлевич Сиробаба оказался прав и неправ. Я совершил большую ошибку, но не тем, что ушел из третьего управления.
 
Теперь, набравшись жизненного опыта, я понимаю, что совершенно неправильно вел себя с ГП. Он был тогда в лучшей поре своей жизни: молодой генерал с прекрасной перспективой. Он искал людей, которые поняли бы его устремления и помогли. В то же время он не знал и не хотел знать подчиненных. А я считал, что командиры, по крайней мере, выполняют требования уставов, обязывающих их изучать подчиненных и способствовать их росту. Если бы описанная встреча произошла сейчас, я бы сказал ГП примерно следующее:
 
"Товарищ генерал, прежде всего, я хочу передать Вам привет от Виктора Ивановича Кейса, на кафедре которого я учился в адъюнктуре. Переход в отдел надежности из отдела связи является для меня меньшим из двух зол. Я окончил академию Связи в 1959 году, но ни одного дня не работал по специальности. Я служил в Первом управлении на Южном полигоне и более семи лет был испытателем космических аппаратов. Как руководитель комплексного расчета я хорошо знаю конструкцию аппаратов, а как технический руководитель испытаний от министерства Обороны имею хорошие рабочие связи в промышленности на всех уровнях. Если я представляю интерес для Вас, я буду счастлив под Вашим руководством внести вклад в успехи Института." И все! Скажи я это тогда, моя карьера была бы обеспечена на 200%. Ведь для ГП связи с промышленностью были важнее всего. Но я этого не сказал и был обречен на прозябание вдали от кормушки. С другой стороны, включение меня в "семью" ГП означало бы полный отказ от независимости. Поэтому не знаю, сумел бы я там удержаться, учитывая мой тяжелый характер. Ведь, как выяснилось позже, мы с ГП были антиподами по отношению к жизни.
 
Отдел надежности, в котором я продолжал службу, входил в состав четвертого управления (ракет-носителей). Возглавлял управление генерал-майор Иван Иванович Корнеев, еще один харьковчанин. Военный летчик в прошлом, он командовал четвертым факультетом в Харьковском училище, а затем ГП перетащил его в Москву. Он был приятным в общении интеллигентным человеком, склонным к шутке. Начальником отдела надежности был молодой майор Виктор Юрьевич Татарский. Видеть майора на полковничьей должности было необычно. Когда Виктор Юрьевич однажды посетил закрытый зал в нашей столовой, его попытались оттуда выпереть матерые полковники из НИИ-4. Но начальнику отдела в этом зале питаться разрешали.
 
Позже мне рассказал все тот же неистощимый на байки Олег Констанденко, что назначение Татарского на должность состоялось только потому, что в этот момент ушел в отставку доктор технических наук профессор Гай, начальник отдела НИИ-4. Гурий Нестерович Гай считался хорошим специалистом в области надежности, но не мог быть назначен на должность начальника отдела - это была военная должность. Поэтому он предложил выход - назначить его начальником лаборатории (должность "со звездочкой", которую мог занять и гражданский), но начальником отдела сделать молодого офицера, во всем ему послушного. Так и сделали. Гурий Нестерович Гай фактически являлся начальником отдела до самой смерти. Виктор Юрьевич Татарский пока набирался опыта под его руководством и исправно получал очередные воинские звания.
 
Фактическим начальником первой лаборатории был Юрий Львович Топеха. Как рассказывал Г.Н. Гай, его вызвал однажды Андрей Илларионович Соколов и сказал: "Гурий, мы выдвигаем тебя на зам. начальника управления. Никому не говори об этом, ты знаешь наш народ." Каким-то образом о выдвижении стало известно, и тут же в отделе пропала одна страница из совершенно секретного документа. Как ни искали, найти не смогли. Представление на выдвижение было отозвано, и пропажа тут же обнаружилась ... в секретном чемодане одного из младших научных сотрудников отдела. Противно писать об этом, но обстановка подсиживания друг друга существовала и в НИИ-4, и в его Филиале.
 
Олег Констанденко попал в отдел надежности Филиала вместе с Татарским, Юрием Львовичем Топехой и Люцианом Станиславовичем Медушевским. Все они учились вместе в адъюнктуре НИИ-4.
 
Научным руководителем у них был начальник отдела доктор технических наук полковник Андрей Червоный, уволенный из академии Дзержинского с должности начальника кафедры за любовь к женам подчиненных. Увы, этот урок не послужил острасткой для женолюбца. И в НИИ-4 он был уличен в связи с женой подчиненного младшего научного сотрудника, строго наказан по партийной линии и ушел из армии и НИИ-4. Борис Иванович Кузнеченков, занявший должность замполита НИИ-4 после отмены хрущевского решения о выборности партийных руководителей в войсках, проявил твердость при проведении расследования. Был наказан и секретарь партийного бюро Виктор Николаевич Дубинин, бывший тогда начальником лаборатории. Партийные органы рекомендовали не выдвигать Дубинина на должности, связанные с руководством личным составом. Это был стоп-сигнал для его карьеры, но происходил он из "хорошей" семьи и должен был просто ждать своего часа. Говорили, что Андрей Червоный до конца настаивал на своей невиновности. И тогда Борис Иванович Кузнеченков подозвал его к сейфу и показал ему какую-то бумагу. После этого вина была признана на 100% с соответствующими партийно-дисциплинарными последствиями. Что было в этой бумаге, никто так и не узнал.
 
Андрей Червоный снискал страх и ненависть у части подчиненных, так как имел обыкновение устраивать внезапные проверки знания теории надежности, или летучки. Придя на работу, он усаживал в комнате офицеров отдела и давал им листки с задачами. Тут же проверял и выставлял оценки. Неизменную двойку получал В.Ю. Татарский, неизменную пятерку - Л.С. Медушевский, который, кроме военного образования закончил трехгодичные курсы при МГУ и получил диплом об окончании Университета по специальности "Прикладная математика". Так или иначе, все упомянутые выше закончили адъюнктуру и защитили диссертации, хотя и в разные сроки.
 
Заместителем начальника отдела был суетливый мужичок южнорусского типа подполковник Николай Георгиевич Липок. Он оказался моим однокашником по академии Связи. Впрочем, это обстоятельство никак не отразилось на наших взаимоотношениях.
 
Тут надо сказать о различии между гражданскими и военными институтами. В гражданских институтах заместитель начальника отдела - ненаучная должность. Он помогает начальнику отдела, выполняя административные и канцелярские обязанности. В военных институтах ЗНО - такой же ученый, как и начальник отдела. Он получает задания по НИР и выполняет их, получает надбавки за ученую степень и звание и т.д. плюс выполняет все административно-хозяйственные функции.
 
Коля Липок никаким научным сотрудником не был. Нет, он расписывался за получение задания и регулярно включал себя в число исполнителей при выпуске отчетов, но охотно "прощал" себе невыполнение плана, проверяя его сам у себя. Зато он был прирожденным и откровенным интриганом.
 
В 1970 году Гурий Нестерович Гай был одержим идеей создания системы обеспечения надежности ракетно-космической техники. Он хотел ее реализовать в виде совокупности государственных стандартов по процедурам статистической оценки, приемки и отбраковки образцов по результатам испытаний. Такая система, будь она создана, помогла бы ликвидировать ведомственный разнобой. Полезность таких стандартов доказал опыт США.
 
Проявляя недюжинные организаторские способности и энергию, Г.Н. Гай ездил с совещания на совещание, предлагая, убеждая и уговаривая военные институты и предприятия промышленности принять участие в этой огромной работе.
 
Принципиальная трудность практической реализации статистических процедур заключалась в отсутствии необходимого объема информации. Эту трудность так и не удалось преодолеть до конца. В конце концов был определен и согласован обширный перечень стандартов, подлежащих разработке. Плохо было только одно - большинство стандартов должен был разрабатывать наш Филиал, не имевший для этого никаких возможностей. Сработал старый принцип советской системы: ты предложил - ты и делай.
 
Пройдет всего около двух лет, умрет от сердечного приступа Гурий Нестерович, Царство ему Небесное, и официально заступивший на его место Юрий Львович Топеха начнет давать задний ход. Теперь уже речь пойдет о сокращении числа стандартов. Но тут, как в банде: за вход - руль, за выход - два. Трудно было добиться включения в государственный план стандартизации, гораздо труднее - быть из него исключенным.
 
Я начал службу в первой лаборатории, но моей квалификации явно не хватало, чтобы самостоятельно разрабатывать стандарты в области надежности. Мне еще только предстояло найти свое место. Без работы мне, однако, сидеть не пришлось. В плановом хозяйстве времени на обучение на рабочем месте не давали: хоть яловая, а телись! Поэтому мне тут же определили для исполнения соисполнительские темы в интересах второго и третьего управлений.
 
Ответственным исполнителем темы во втором управлении на этот раз был Владимир Берсенев - ветеран Семипалатинского полигона, который видел результаты применения ядерного оружия собственными глазами. Взглянув на мой материал, он присвистнул и сказал: "Теперь я понимаю, почему ты перешел в отдел надежности." Мои математические изыски его не впечатлили: он-то знал, как дотла выгорают электронные устройства под влиянием электромагнитного импульса близкого ядерного взрыва.
 
Тем не менее, как практики, хотя и в разных областях, мы нашли общий язык и даже подружились. Володе было невыносимо трудно в Институте; здесь требовалось не конкретное знание, а умение угадать точку зрения командования, а делать это он не умел и не хотел.
 
Вместе с третьим управлением я начал работать в теме "Корунд". В рамках этой темы Институт разрабатывал систему управления комплекса спутниковой связи в интересах Ракетных войск.
Промышленность отказалась заниматься этим куском, и отдел Института под руководством Эдуарда Сергеевича Болотова создавал контур автоматизированного управления (КАУ) с нуля. Э.С. Болотов был мне знаком еще с полигона: именно его усилиями в Тюра-Таме был создан и функционировал первый, еще любительский, телецентр. Научным руководителем темы был заместитель начальника Института по науке генерал-майор Иван Васильевич Мещеряков.
 
Моя политика оказалась правильной. Чтобы прекратить поток писем из Училища, мне в конце года дали однокомнатную квартиру. Конечно, этого было мало, но жить где-то надо было. Квартира была в новом доме, пешком на службу надо было идти минут десять. Украшал квартиру относительно большой балкон, на котором мы летом спали.
 
Чтобы получить эту квартиру, надо было привезти из Харькова справку о сдаче старого жилья. Оформив проездные документы до Сочи, я заехал в Харьков и узнал, что приятель, которому я доверил приглядывать за квартирой, благополучно сдавал ее жильцам, которые в благодарность частично раскрали мою библиотеку, взломав двери в кладовку. Пока я ремонтировал поломку, пока оформил документы, пока отправил в Москву старую мебель, от отпуска остались рожки да ножки.
 
Я сел в поезд, прибыл в Сочи и отметил отпускной в комендатуре. Дело было ночью, уезжать надо было вечером следующего дня. Я вышел на берег моря, разделся догола и искупался в полной темноте. Вода была ледяная, я выскочил на берег через минуту, оделся и пошел, куда глаза глядят.
 
Утро примирило меня с всесоюзной здравницей. Было солнечно и тепло, над морем поднимался легкий туман, рыбаки ловили рыбу с пирсов. Было непривычно видеть пустые улицы и кафе без очередей. Позавтракав, я отправился на вокзал и помчался обратно в Москву.
 
 
ГЛАВА 2. ПЕРВЫЕ СОМНЕНИЯ
 
Не все то золото, что блестит
Народная мудрость
 
1971 год.
 
[…]
 
СССР и Чили подписывают договор об экономическом сотрудничестве. Еще бы! Ведь президент Чили Сальвадор Альенде (товарищ Альенде, как называет его советская печать) не скрывает своих коммунистических убеждений.
 
Начинается вывод войск союзников и продолжается сокращение количества американских войск в Южном Вьетнаме. В СССР эти сообщения встречаются с ликованием. В Чили прибывает Фидель Кастро. Его официальный визит длится более трех недель. Это еще один звонок для США, показывающий, что с товарищем Альенде каши не сваришь.
 
Конечно, все эти события подаются советской пропагандой как цепь непрерывных побед молодых национальных движений и интернационалистской политики Советского Союза. Мы изучаем материалы прессы и конспектируем их. От нас требуют знания плановых заданий 9-й пятилетки чуть ли не наизусть. Увы, конспектирование не прекращается. Наоборот, с переходом в Институт требования к количеству и качеству записей повышаются. В Советской армии прослеживалась железная зависимость: чем меньше занят личный состав основной работой, тем больше свирепствуют политорганы. Да и щука в лице Главпура была рядом и в любой момент могла нагрянуть с проверкой.
 
В профессиональной области 1971 год характеризовался еще большей активностью СССР и США в Космосе.

Шла холодная война. Это был год новых пилотируемых полетов американских астронавтов на Луну. 19 апреля была запущена первая долговременная орбитальная станция "Салют-1". Это было естественным развитием программы пилотируемых полетов. Пропаганда попыталась использовать это новое направление для оправдания нашего отставания в лунной программе. Долговременные орбитальные станции впервые дали возможность вести систематические наблюдения и проводить в космосе долговременные научные и технические эксперименты.
 
Специалисты нашего отдела во главе с Л.С. Медушевским участвовали в работах, пытаясь оценить вероятность успешного выполнения программы полета.
Если не ошибаюсь, цифра получилась где-то около 0.8. Совсем другое дело - достоверность этой оценки. Господствующая в Институте школа надежности отстаивала статистический подход, применение которого к единичным изделиям было, мягко говоря, затруднительным. Не могу сказать, что я был сторонником других подходов. Я тоже ратовал за статистические методы.
 
22 апреля (101-я годовщина со дня рождения В.И. Ленина) был запущен "Союз-10" с Шаталовым, Елисеевым и Рукавишниковым на борту. Пилотам удалось состыковаться с ДОС, но неожиданная закрутка комплекса не позволила перейти в ДОС. После отстыковки "Союза" экипаж благополучно вернулся на Землю.
 
Я впервые ощутил, как быстро летит время, когда начались юбилейные мероприятия по случаю 10-летия полета Ю.А. Гагарина. Казалось, это было вчера, и уже десять лет… Около одной шестой части среднестатистической мужской жизни в СССР того времени.
 
27 июня был запушен тяжелый носитель "Н-1". Из-за отказа системы управления носитель был подорван на 51-й секунде полета.
 
30 июня в спускаемом аппарате "Союза-11" специалисты поисково-спасательного комплекса обнаружили тела погибшего экипажа. Расследование показало, что на участке спуска преждевременно сработал пиропатрон клапана, выравнивающего давление в аппарате с наружным давлением. Скорее, это случилось еще на земле.
 
Я поехал в ОКБ-1. На испытаниях находился очередной "Союз". Представитель Центра подготовки космонавтов на мой вопрос о гибели экипажа ответил убежденно: "Вредительство!" Как живучи в нас предрассудки!
 
Это были подряд две серьезных неудачи в советской космической программе. Мы переживали гибель космонавтов, но одновременно понимали, что авария Н-1 несоизмеримо важнее: ведь этот носитель должен был обеспечить наш прорыв на Луну. Пусть вторыми, но мы должны были ступить на лунную почву.
 
В июле был принят в эксплуатацию корабль науки "Космонавт Юрий Гагарин". Это был самое большое в мире научное судно. На нем были созданы все условия для относительно комфортной жизни экипажа и научной экспедиции. Назначением корабля были прием и обработка информации с борта запускаемых в СССР космических объектов.
 
В августе внезапно умер Гурий Нестерович Гай. Он собирался поехать за грибами и лег спать пораньше. Когда его жена Нина Ивановна попыталась его разбудить, он был мертв. Инфаркт. Умереть в СССР было легко, труднее было найти место на кладбище. Речь идет, конечно, о крупных городах, но и в Подмосковье это было проблемой.
 
Кладбище в Болшево, на котором семья хотела похоронить Гурия Нестеровича, было официально закрыто для новых захоронений. Командование части договорилось с местным Советом, и похороны разрешили, но окончательно выбрать место для могилы должен был смотритель кладбища. Договариваться по поручению Командования отправились я и Виктор Болтов, тогда начальник лаборатории в нашем отделе. Жена смотрителя пустила нас в дом, но хозяин был "на участке". Частный дом был обставлен роскошной мебелью, сервант ломился от хрусталя. Не успели мы все это рассмотреть, как хозяин вернулся домой и принялся обедать, не предложив нам присоединиться. После хозяйской трапезы мы пошли на кладбище и выбрали хорошее место под будущую могилу.
 
Со смертью Гурия Нестеровича его династия не прервалась. Через несколько месяцев в отделе начал служить его сын Виктор. Но сын в отца не пошел. Данных для занятий наукой у него было немного.
 
Запущенная 7 сентября лунная станция "Луна-18" не выполнила задачи, так как мягкая посадка не удалась. 27 ноября достиг поверхности Марса и разбился об нее спускаемый аппарат станции "Марс-2". Второго декабря спускаемый аппарат станции "Марс-3" осуществил мягкую посадку на Марс, то передача видеосигнала с Марса длилась всего 20 секунд.
 
Останься я на полигоне, это было бы мое звездное время. Ведь именно моя лаборатория готовила марсианские станции к пуску. Кстати, недолго прослужили на полигоне после моего ухода и Игорь Юрьевич Лучко, и Толя Солодухин. Первый стал старшим преподавателем в Можайке, а второй - адъюнктом там же.
 
Профессиональная непригодность полковника Лучко стала очевидна уже на первом году пребывания его на должности. Старший преподаватель - это рабочая лошадь кафедры. Именно на старших преподавателей (профессоров) ложится основная нагрузка при чтении лекций слушателям. А этого Игорь Юрьевич делать решительно не умел и учиться новому ремеслу не хотел. Вместо лекций он рассказывал слушателям бесконечные сальные анекдоты.
 
Получив от слушателей несколько жалоб, начальник кафедры предложил И.Ю. Лучко провести т.н. открытые лекции, на которых присутствовали другие преподаватели кафедры. Результат прослушивания был катастрофическим. Начальник кафедры обратился к тогдашнему начальнику Института генералу Анатолию Алексеевичу Васильеву, бывшему короткое время после А.Г. Герчика начальником Южного полигона, с просьбой избавить кафедру от некомпетентного преподавателя.
 
Тот внимательно выслушал просителя и сказал: "Вы совершенно не разбираетесь в людях. Я перевожу полковника Лучко в особую группу, подчиняющуюся мне лично. Штатную клетку я беру с Вашей кафедры." Несмотря на все возражения, решение осталось неизменным. Кафедра потеряла одну должность, нагрузку распределили между и так уже перегруженными преподавателями, а Игорь Юрьевич был избавлен от необходимости заниматься чтением этих "никому не нужных" лекции.
 
Впрочем, он едва ли вообще занимался теперь какой-либо работой. Возможно, он выполнял отдельные поручения генерала А.А. Васильева. Основная же задача специальной группы заключалась в организации досуга генерала в приятной компании бывших сослуживцев, где "бойцы вспоминали минувшие дни". В эту же группу был включен и Толя Солодухин, бывший там мальчиком на побегушках. Над диссертацией он работал в остающееся время.
 
Вообще, о времени командования генерала А.А. Васильева в Можайке остались не слишком приятные воспоминания. Одним из первых деяний его было распоряжение расширить кабинет и развернуть там ванную комнату с душем.
Решение было найдено быстро. Под пристройку использовали кусок общего коридора, и теперь, чтобы попасть из одной части второго этажа в другую приходилось обходить кабинет Начальника через первый или третий этажи. В полной мере воспринявший барские замашки генералитета еще во время командования ГУРВО, генерал Васильев не хотел от них избавляться и в своей "ссыпке", какой он считал службу в Ленинграде. Передаю мнение служивших в то время в Можайке преподавателей, потому что в моей памяти генерал Васильев не оставил зарубок, хотя и был какое-то время моим начальником.
 
Я все еще пребывал в эйфории по поводу перехода в Институт, но понимал, что работаю не вполне по специальности. Раньше меня это понял Гурий Нестерович Гай и распорядился загрузить меня другими работами.
 
Так я стал исполнителем еще одной темы. Она называлась "Долг". В этой теме мы обрабатывали статистику, представляемую космическими частями, включая командно-измерительный комплекс, и пытались оценить реальные характеристики надежности техники. Это была наиболее близкая к жизни войск тема в Институте. Другое дело, что отношение командования к ней было прохладным. Причину этого пренебрежения я понял позже.
 
В брежневские годы мы все чаще вышучивали те высокие понятия, которые пытались внедрять наши замполиты. Так, если про офицера говорили, что у него развитое чувство долга, то это означало, что он по уши в долгах. Внутри отдела надежности название темы "Долг" породило местную шутку: "долг зовет" означало, что сроки подходят, а задание по теме еще не выполнено.
 
Было еще множество мелких соисполнительских тем, в которых я принимал участие. Иногда это был одноразовый материал, иногда тема тянулась годами, но ума и сердца в соисполнительские темы мы, исполнители, не вкладывали. Эти темы создавали иллюзию комплексности исследования и поддерживали миф о коллективном характере научных результатов, миф, столь близкий сердцу ученых-начальников.
 
Конечно, любая тема выполнялась коллективом исследователей, и отчет был результатом работы многих. Иное дело научный результат: каждая новая модель, методика, новый подход к решению задачи или остроумное применение уже известных методов к новой ситуации имеют автора.
 
То же касается изобретений. Впрочем, с изобретениями поступали проще. Единственный автор часто дописывал в "соавторы" высоких начальников, чтобы заявка легче проходила бюрократические инстанции.
 
Иногда при этом происходило то же, что и в притче о мосте, которую я впервые прочитал в журнале "Крокодил" еще в сталинские времена: Построили мост. Мост нужно охранять. Наняли сторожа. Сторожу нужно платить зарплату. Наняли кассира. Кассир и бухгалтер по советским законам не может быть одним и тем же лицом. Наняли бухгалтера. Бухгалтерией и сторожем надо управлять. Наняли директора. Так образовался штат. Пришел приказ о сокращении штата. Сократили сторожа.
 
Иногда при длинном списке соавторов его сокращали, выбрасывая автора. Очевидного факта персонального авторства научных результатов начальники не признавали и не хотели признавать.
 
Жизнь показывала, что на начальственные должности чаще выдвигаются люди, неспособные к научному творчеству. Видимо, творческое и административное начало в человеке не совмещаются, точнее, совмещаются очень редко. Признать же себя чиновником или, в нашем случае, командиром на научной должности никто не хотел. Кроме того, на научной должности нельзя было пребывать, не выполняя НИР. Поэтому при составлении отчета в список исполнителей обязательно дописывались "мертвые души" - начальники отделов и управлений и их заместители. Н.В. Гоголь в СССР продолжал жить.
 
Ответственным подразделением за тему "Долг" (позднее, "Долг-1", "Долг-2" и т.д.) была вторая лаборатория. Начальником ее был Виктор Александрович Волков. Попал он в институт по блату - его дядя был начальником "Большого дома" в Ленинграде. "Большим домом" называли областное управление КГБ не только в Ленинграде. В тридцатые годы ходил анекдот о самом большом доме, с которого даже Колыму увидеть можно. Сам Большой дом при этом мог быть и одноэтажным. Волков был парень компанейский и приятный в общении, но никакой специалист в надежности. Впрочем, высшего образования хватало, чтобы с успехом выполнять рутинные обязанности.
 
Во второй лаборатории служил и Олег Сергеевич Констанденко.
 
Младшим научным сотрудником был Игорь Ивашутин - племянник генерала армии Петра Ивановича Ивашутина, начальника ГРУ ГШ. Генералом армии дядя стал как раз в 1971 году, обойдя Председателя КГБ Ю.В. Андропова. В историю советской космонавтики дядя нашего Игоря вошел после полета Пацаева, Добровольского и Волкова. Когда ему доложили о смерти экипажа, Петр
Иванович сказал: "Да мне по х . . . , что у вас три мудака погибли, но почему пленка засвечена?!"
 
Игорь был парень простой до предела и часто делился с нами своими семейными делами. Рассказал он нам и о том, как получил квартиру в Москве. Семья его состояла из его самого и жены. Петр Иванович Ивашутин не поленился лично осмотреть несколько однокомнатных квартир в тихом зеленом районе у метро "Щелковская", где министерство Обороны строило дома для отставников. Ни одна из них ему не понравилась. Наконец, он сказал сопровождавшему офицеру: "А чего мы на однокомнатных зациклились? Жена у Игоря уже ждет ребенка. Родит, и опять квартиру менять?" Так и получил Игорь на двоих отличную двухкомнатную квартиру. Жаль, что подобная предусмотрительность распространялась почему-то не на всех молодых офицеров.
 
Другим младшим научным сотрудником второй лаборатории был Виктор Григоренко. Этот был другого закала. Никто не мог добиться от него никакой информации о родственниках и семье. Окольными путями я узнал, что наш скромный МНС - сын генерала Григоренко, начальника управления КГБ по Москве и Московской области. Этот человек в силу своего служебного положения мог сделать с любым из нас что угодно. Витя, естественно, тоже имел московскую квартиру.
 
Вообще, квартира в столице была признаком принадлежности к высшей касте, этой чести искали и добивались всеми способами. Это было нелегко. Чтобы получить прописку (т.е., право жить) в Москве, офицер должен был быть назначен на должность в Москве приказом Министра Обороны.
 
У Виктора, несмотря на всяческую поддержку командования, никак не шло дело с кандидатской диссертацией, и он начал приискивать себе место. Первой должностью, которую ему предложили, была должность старшего офицера Генштаба (категория - полковник), ответственного за банно-прачечные учреждения. Должность эту он по молодости лет с негодованием отверг. На самом деле это была одна то лучших возможностей близко сойтись с советской военной и партийной верхушкой. В СССР все любили попариться в хорошей баньке, а в ведение упомянутого старшего офицера входили как раз персональные бани высшего звена. Кроме того, "по положению" этот офицер обязан был присутствовать в бане, когда там отдыхало высокое руководство. Баня-сауна в охотхозяйстве "Завидово", например, как и все хозяйство, официально принадлежала министерству обороны, что не мешало Л.И. Брежневу и всему Политбюро с приятностью проводить там время. Так что упустил Виктор свой золотой шанс. Правда, предложи Генштаб такую должность мне, я бы тоже отказался. Лакеем надо родиться.
 
Официально нам часто говорили о необходимости строгого научного обоснования предложений, которые мы подавали на уровень ГУКОС, о применении математических методов и моделей и т.п. Первые сомнения появились у меня, когда Володя Берсенев поделился со мной содержанием разговора с начальником второго (позже, первого) управления полковником Константином Александровичем Люшинским.
 
Был вечер, мы с Володей дежурили по части: он - дежурным, а я - помощником. Он принес с собой приготовленные дома засахаренные орешки, и мы закусывали ими вкуснейший кофе Хараре из Эфиопии, который он заварил по специальному рецепту и принес в термосе. Кофе этот больше мне никогда не попадался, а в США широкие массы о нем и понятия не имеют. Здесь все сорта кофе, включая бразильский мокко, готовятся из колумбийского простой добавкой ароматизаторов. Стоили все сорта кофе в СССР того времени четыре рубля пятьдесят копеек за килограмм. Даже считая рубль за доллар, это получалось в несколько раз дешевле, чем за границей, поэтому магазин "Чай - Кофе" на улице Кирова был включен в маршруты "Интуриста", и, когда приводили группу, в отделе кофе стояла очередь иностранцев, скупавших продукт большими партиями. То же происходило и в магазине "Инструменты" по соседству, где неплохие инструменты стоили в рублях дешевле, чем в США в долларах.
 
Прихлебывая кофе, мы говорили ни о чем. Предстояла долгая бессонная ночь: дежурному и помощнику разрешалось по очереди "отдыхать лежа с закрытыми глазами (спать)" не более четырех часов, не снимая при этом сапог и снаряжения, на узкой жесткой кушетке тут же в приемной кабинета ГП. Конечно, на практике мы уходили в кабинет и спали на кожаных диванах Командира без сапог. Опытные офицеры всегда приносили с собой в портфелях подушки и одеяла и одевали на дежурство самые растоптанные сапоги с широкими голенищами на
случаи внезапной проверки. Но в Институте внезапных проверок не было. Мы не подчинялись НИИ-4, а ГУКОС был далеко - на противоположной окраине Москвы. К тому же, эта организация выросла из отделов, занимавшихся заказами техники, и строевым вопросам внимания практически не уделяла.
 
Один из нас всегда оставался у телефонов, среди которых была и знаменитая "вертушка" - телефон правительственной связи. Вертушка в кабинете должностного лица была признаком близости к верховной власти - ведь по этому телефону можно было позвонить даже Л.И. Брежневу. По меткому выражению братьев Стругацких, обладатели заветной вертушки находились "под самым седалищем у великого бея". Именно об этой вертушке пишет в своих воспоминаниях Борис Бажанов, когда обвиняет Сталина в подслушивании разговоров членов Политбюро. Стояли на столе ГП и другие телефоны, в том числе, аппарат ЗАС, аппарат дальней связи, два местных и московский. Дежурный по части всегда считался в войсках "ночным директором", ночью он замещал командира и должен был уметь ответить на любой телефонный звонок.
 
Я чувствовал, что Володя чем-то подавлен. Обычно веселый и интересный собеседник, в этот вечер он еле мог поддерживать беседу. Наконец, он сказал: "Ты знаешь, что Ковтуненко новый проект прислал? С ядерной установкой на борту." Я молча кивнул. Начиналась эра перехода от солнечных батарей к ядерным энергетическим установкам на борту военных спутников, и одним из пионеров нового направления был Вячеслав Михайлович Ковтуненко, в то время зам. Главного инструктора КБ "Южное".
 
"Люшинский запросил мое экспертное мнение, - продолжал Володя, - я подсчитал, и получается, что оптика на борту быстро потемнеет, не говоря уже о воздействии радиации на полупроводники. Я так и доложил." "А он что?" - спросил я.
"Да я е… все твои доказательства, - усмехнулся Володя, - вот что мне ответил профессор."
 
Доктор технических наук профессор Константин Александрович Люшинский был еще одним из когорты ряженых. Он не был никаким специалистом в области боевого применения космических средств, чем он занимался по должности. Его мнение определялось не знанием, а конъюнктурой.
 
Мы помолчали. Да и что тут было говорить... КБ "Южное" постепенно становилось одним из главных разработчиков автоматических космических аппаратов, а руководил этими разработками В.М. Ковтуненко. Конечно, командованию нашего Института не хотелось портить отношения с таким влиятельным предприятием. Происшествие было не из приятных, но всей правды мы тогда еще не знали. Прозрение придет позже, а пока это были только первые сомнения. Володя раньше меня поймет происходящее и начнет искать другое место службы. Через два-три года он перейдет служить в НИИ-45 в Москву и вскоре умрет от последствий неумеренного облучения, полученного во время службы в Семипалатинске. Ведь в начальный период освоения ядерного оружия ходила в военных кругах теория, что от облученных могут гении рождаться, поэтому офицеры и их жены не очень береглись. Вот только автор этой "теории" забыл предупредить, что облучение гораздо чаще приводит к бесплодию и раковым заболеваниям.
 
Постепенно я стал лучше понимать и задачи, стоящие передо мной в теме "Корунд". Здесь создавалась первая в СССР система спутниковой связи. Министерство Связи осталось равнодушным к этой перспективе. Наибольший интерес проявили Ракетные войска, которым нужно было в считанные секунды доводить информацию до пусковых установок, расположенных в районах, не имевших развитых традиционных систем связи.
 
Космическую часть системы составляли несколько спутников серии "Молния" на высокоэллиптических орбитах. Каждый из них мог обеспечить устойчивую связь в течение примерно шести часов на одном витке, а обеспечить надо было непрерывную круглосуточную засекреченную связь. Значит, требовалось разработать комплекс аппаратуры, обеспечивающий непрерывность связи при переключении с одного спутника на другой. Этот комплекс получил название "комплекс автоматизированного управления" (КАУ) "Корунд"
 
Вычислительные средства КАУ вели одновременно два аппарата "Молния" на нисходящем и восходящем витках и автоматически переключали аппаратуру связи с одного спутника на другой при достижении ими равной удаленности от измерительного пункта.
 
Наша могучая промышленность отказалась от разработки КАУ, ссыпаясь на что-то. Пришлось нашему Институту (точнее, одному отделу) взяться за эту работу. Сама по себе эта ситуация была необычной. Ведь специальным постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР, принятым при Н.С. Хрущеве, самостоятельные разработки институтам министерства Обороны были запрещены. Это был реванш промышленности за тридцатые-сороковые годы, когда военные институты много раз показывали, что они способны разрабатывать военную технику быстрее, дешевле и более высокого качества. А для Никиты Сергеевича это был еще один повод сократить ассигнования на оборону и придавить военных, которых он не любил и побаивался.
 
Одной из причин дороговизны разработок в оборонных отраслях было твердое убеждение промышленников, что "эти военные" ничего не смыслят в экономике, и согласятся на любые предложенные цены. Другая причина была в том, что под прикрытием государственных оборонных заказов предприятия строили новые цеха и сооружения, не относящиеся к разрабатываемому комплексу, включая дома отдыха для работников и дачи для руководителей. Третья причина была в прямой коррупции военного руководства.
 
Правда, в упомянутом выше Постановлении говорилось о разработках, "конкурирующих с промышленностью". А раз промышленность отказалась... Одним словом, разработка была отдана отделу во главе с подполковником Эдуардом Сергеевичем Болотовым. В эту тему был включен и я в части ... обеспечения надежности.
 
Исключительное положение 37-го (если не ошибаюсь) отдела, необходимость общаться в рабочем порядке с руководителями предприятий промышленности и с командованием Ракетных Войск и даже заказывать технику мало способствовали нормальным взаимоотношениям с местными командирами. Тут было место для интриг и зависти. Да и сам ГП не очень понимал, почему в его Институте существует такое подразделение. Конечно, присутствовала и боязнь за сроки разработки. Ведь в случае опоздания наказали бы не начальника отдела. Главной причиной неприязни ГП к этой разработке, как я узнал недавно, было то, что автором идеи и инициатором создания системы был его заместитель по научной работе Иван Васильевич Мещеряков, который превосходил ГП го всем показателям и как специалист, и как человек.
 
Только теперь мы узнаем истину. Войсковой разведчик во время войны, представленный к званию Героя Советского Союза за захват в плен малой группой школы унтер-офицеров гитлеровского вермахта и не получивший это звание своевременно из-за вздорной резолюции печальной памяти Льва Захаровича Мехлиса, генерал-майор Мещеряков оставался простым в обращении, всегда дружелюбным человеком. По всем мыслимым и немыслимым критериям именно Иван Васильевич должен был стать начальником Филиала НИИ-4 при его создании. ГП не забывал этого и всячески пытался гадить своему заму по мелочам.
 
Чтобы ввести меня в курс дела, от отдела Болотова выделили майора Олега Ивановича Чепура, долговязого офицера с удлиненным лицом. Он оказался отличным человеком и другом, царство ему Небесное! Олег был связан с отделом надежности, потому что его научным руководителем был начальник первой лаборатории Ю.Л.Топеха. Таким образом, выигрывали все: ведь мои разработки Олег мог использовать (и использовал) в своей будущей диссертации.
 
Его работа была посвящена надежности системы в целом. Он был хорошим программистом и часто по ночам выходил работать на БЭСМ-6, самую мощную вычислительную машину на нашем вычислительном центре. А Ю.Л. Топеха мог снять с себя часть повседневной работы с соискателем: за Олегом в научном отношении теперь приглядывал и я. Мне же через Олега шла вся информация из отдела Болотова, и Топеха относился ко мне хорошо. Мы с ним постепенно подружились.
 
Допустить, чтобы в научно-исследовательском институте существовал просто вычислительный центр, было невозможно. На базе вычислительного центра было развернуто шестое научно-исследовательское управление. Командовал им полковник (позже генерал-майор) Герман Васильевич Степанов. Это управление выполняло функции Главного баллистического центра министерства Обороны и дублировало аналогичный центр в ЦНИИМАШ в Калининграде при проведении пилотируемых полетов. На вычислительных машинах нашего института обрабатывалась телеметрическая и баллистическая информация с борта военных спутников. Работы у вычислителей было выше крыши, поэтому офицеры других управлений могли работать только в ночные часы, да и за них нужно было побороться.
 
Мало кто помнит теперь, что главным средством ввода программ и исходных данный в вычислительные машины того времени были картонные перфокарты, а сами программы писались от руки в рабочих блокнотах. Ночная смена перфораторщиц переводила эти записи на перфокарты и отдавала их исполнителю. Средств диагностики программ практически не было, и любая ошибка в перфокарте могла вызвать многочасовые поиски. Иногда человек мучился целую ночь, чтобы наконец обнаружить причину неудачи.
 
При вычислительном центре был развернут зал, где во время очередного запуска сидели расчеты за автоматизированными рабочими местами, а на стене перед ними светилась огромная карта мира с орбитами наших спутников. На карте отображалось движение аппаратов по орбитам. Зрелище для непосвященного было фантастическое!
 
Именно в 1971 году я почувствовал впервые, что у меня образуется запас времени. Несчастной моей особенностью являлась способность быстро думать и формулировать результаты в письменном виде. На выполнение квартального задания у меня уходило не более недели. Еще несколько дней я тратил на так называемые "местные командировки", когда мы выезжали в Москву по вызову ГУКОС, на предприятия промышленности или в библиотеки по собственной инициативе. Много сил уходило на различные заседания и совещания в кабинетах начальников и замполитов, но меня пока чаша сия частично миновала. И все равно, свободное время оставалось.
 
Начать работу над докторской, как я мечтал, уходя из Харькова, не удавалось по двум причинам. Во-первых, в надежности я не был большим специалистом. Во-вторых, у Геннадия Павловича Мельникова на этот счет было особое мнение. Он много раз повторял при каждом удобном и неудобном случае, что докторскую он разрешает писать только начальникам отдела и вышестоящим лицам. Ну, а как же иначе, если сам ГП никак не мог "выкроить время", чтобы записать "давно продуманную до мелочей" собственную докторскую. Решившиеся работать над докторской диссертацией по собственной инициативе не получали никакой поддержки, более того, их осуждали и нагружали дополнительной работой.
 
С деньгами было по-прежнему трудновато, поэтому я попросил Виктора Юрьевича Татарского, и он рекомендовал меня Борису Ефимовичу Бердичевсному, заместителю Пилюгина по надежности. Тот с удовольствием взял меня нештатньм переводчиком в ЦНИИНТИ - Центральный научно-исследовательский институт научно-технической информации. Теперь мне время от времени присыпали на дом статьи на английском языке для перевода. Пришлось купить портативную пишущую машинку. Воистину черствым был этот кусок хлеба...
 
Кроме того, однажды я решился и в субботу зашел в Московскую областную организацию общества "Знание" на Маросейке. Правление было закрыто, к двери подошел сторож и посоветовал зайти в рабочий день. Так я и сделал и вскоре был уже внештатным лектором. Постепенно я стал также лектором Российской республиканской и Всесоюзной организаций. Теперь не было проблем с поездками по стране. Все расходы принимало на себя общество "Знание". В области РСФСР и другие республики я ездил, в основном, во время отпусков. Иногда выступал я с лекциями и во время служебных командировок.
 
Тема моих лекций (с вариациями) была "Научно-технический прогресс". Приходилось читать и однодневки типа "Задания 9-го пятилетнего плана в области научно-технического прогресса", но моей коронной темой было "Человечество в 2000 году". Конечно, никто не позволил бы мне прогнозировать социальное развитие человечества, речь шла только о технике.
 
Боже, каким же далеким казался нам двухтысячный год тогда! Я, с легкостью предсказывавший развитие отраслей техники на ближайшие 30 лет (и довольно точно), разве мог я тогда подумать, что в 2000 году я буду уже пять лет жить в США, смотреть спутниковое телевидение и набирать эту книгу на персональном компьютере, а страна, которой я служил, прекратит существование!
 
Лекции давались мне легко. Обычно я выписывал цифры и факты на все те же перфокарты и преподносил материал в импровизационной свободной манере, никогда не пользуясь написанным текстом. Кстати, от лекторов никогда не требовали предварительно представлять тексты. Единственное, что требовалось неукоснительно, лектор должен был быть членом КПСС. Как кандидат наук, я получал десять рублей за лекцию, исправно плюсовал их к моей зарплате и платил членские взносы в партийную кассу. Лекции в Московской области я читал урывками, потому что официально отпрашиваться на них я не мог. Эти приработки поглотали как-то справляться с насущными потребностями. Теперь, оглядываясь назад, мы с женой однозначно знаем, что причина наших трудностей была в нас самих; нас подводила житейская неопытность.
 
Постепенно я знакомился с сотрудниками отдела.
 
Нашим самодеятельным поэтом был гражданский парень - Володя Баранов. Ему принадлежит бессмертная строка - "Но Топеха - это пехота!", намекающая на пристрастие Юры Топехи к туризму. Он работал над кандидатской диссертацией и позже успешно ее защитил. Тут уже мне пришлось тряхнуть стариной и сочинить стихотворное поздравление, начинающееся строкой "Не все Барановы - бараны". Сдержанный и немногословный, Володя Баранов успешно справлялся со своими обязанностями и представлял наше управление в профсоюзном комитете Института.
 
А возглавлял этот комитет сотрудник лаборатории Берсенева Виктор Черкас - невысокого роста соломенный блондин с симпатичным лицом. Он любил поддразнивать нас своими рассказами о том, как он читает лекции в Лесотехническом институте, и сколько студенток хочет иметь с ним интимный контакт, и как он отвергает их домогательства, оставаясь тверд, как кремень. А что он еще мог говорить, имея жену и детей... Как профсоюзный лидер Черкас работал непосредственно с ГП и многое знал: ведь любое важное решение в социальной сфере подписывалось "тройкой": командир, комиссар (начальник политотдела) и профсоюзный лидер. Виктор знал, но никогда ни слова не сказал о принимаемых решениях. ГП оценил безусловную преданность Черкаса и при первом удобном случае устроил его в ВПК, не членом комиссии, конечно, а клерком. Теперь Витя сидел в Кремле и готовил документы для принятия высоких решений. Он был "рукой" ГП в Военно-промышленной комиссии. Скрытность Черкаса с переходом на новую работу еще усилилась. Он никак не хотел признаться, сколько же он теперь получает, отделываясь пустой болтовней. Но когда я спросил его позже, не может ли он помочь мне с приобретением машины, он сказал: "Это не проблема." В СССР решала не зарабатываемая сумма, а товары, которые на нее можно было купить.
 
В нашем отделе была и третья лаборатория - стандартизации и унификации. Командовал ею Юрий Иванович Сафронов, бесцветный подполковник, отпрыск высокопоставленного офицера КГБ. Вездесущий Олег Констанденко знал Сафронова еще с адъюнктуры и всерьез утверждал, что Юрий выработал привычку спать на рабочем месте с открытыми глазами, воткнув перо в тетрадь и ритмично покачивая авторучку, чтобы создать видимость работы. Не знаю, так ли это. Знаю только, что за все время совместной службы я не могу вспомнить момента, когда бы Сафронов улыбнулся.
 
Старшим научным сотрудником у него был Юра Григорьев, энергичный, живой и способный офицер и прекрасный товарищ.
 
В этой же лаборатории служили Миша Мальцев и Виктор Карчевский. Отец Виктора одно время командовал измерительным пунктом в Ключах на Камчатке. Хозяин обширной зоны отчуждения, захватывающей даже несколько километров реки Камчатки, изобиловавшей лососем в период путины, генерал-майор Карчевский был далеко не последней фигурой в иерархии Ракетных войск.
 
Несколько позже появился в отделе жизнерадостный армянин Гриша Зарифьян. Специалист по инфракрасной технике, он занимался не своим делом, как и большинство из нас. Он быстро прижился в коллективе, и мы охотно избирали его секретарем партийного бюро.
 
Одним из ведущих сотрудников отдела был Анатолий Всеволодович Головко, закончивший московский Физико-технический институт и имевший прекрасную теоретическую подготовку. Мы с Толей подружились и часто подшучивали над самими собой и над коллегами, благо, поводов для шуток наша жизнь давала предостаточно.
 
Я уже писал о том, как много тем выполнялось в Институте. Уследить за ходом работ, а тем более координировать их, направляя в единое русло, никому не было бы под сипу. Поэтому ГП с дружного одобрения начальников управлений ввел систему головных отделов. Существовали также головные отделы по тематике. Наш отдел был головным в Институте по надежности, стандартизации и унификации. Каждое управление имело собственный головной отдел, якобы объединяющий усилия всех отделов. Таким образом, из пяти отделов нашего управления два были головными. Головной отдел первого управления (научно-исследовательское управление перспектив развития космических средств) был по совместительству и головным отделом Института.
 
Управлением командовал еще один харьковчанин - генерал Михаил Андреевич Борчев, но он своим собственным головным отделом не управлял.
 
Десятый (позднее, двадцатый) отдел был епархией ГП.
 
Позже ГУКОС настоял, чтобы первым управлением было управление боевого применения, и управление М.А. Борчева стало называться вторым. В этом решении был резон: институт был военным и должен был заниматься проблемами войск, но не так мыслил ГП.
 
В головной отдел института стекались все материалы по обоснованию планов и программ развития космической техники, через него, в основном, шло и взаимодействие с промышленностью. Это направление работ поневоле становилось главным, потому что начальник института был, по существу, начальником отдела. Взглянуть на проблему шире у него не получалось.
 
Моя жена Вера успешно закончила второй курс и пошла продолжать учебу на третьем. Днем мы практически не виделись: я был на службе, она - на учебе, а сын ходил в детский сад в первом городке. Детсад уютно располагался на берегу небольшого искусственного озера (или пруда). Жизнь текла спокойно, без особенных происшествий.
 
Приятным исключением стал мой отпуск, выпавший на этот раз на лето. В Советской армии всегда существовала проблема отпусков. Офицеры имели отпуск продолжительностью тридцать, а после выслуги 25 календарных лет - сорок пять суток (т.н. "медвежий" отпуск) плюс дорога. Отпустить в отпуск каждого по желанию было немыслимо. Это в какой-нибудь безмятежной Франции каждый год в июле-августе крупные города пустеют, и непрерывный поток легковых машин, автобусов и поездов уносит к морю нескончаемый поток отпускников, так что многие предприятия закрываются на сезон отпусков. В плановом хозяйстве первой в мире страны победившего социализма такого не было и не могло быть.
 
Все подлежало планированию, в том числе и отпуска. Чтобы обеспечить непрерывную работу предприятий и неснижаемую боеготовность войск, в отпуска трудящиеся должны были ходить равномерно в течение года. В идеале 8,33% списочного состава в месяц. Невольно вспоминаются курсантские годы, когда нас в увольнение пускали раз в две недели, чтобы "не снижать боеготовность Академии".
 
Конечно, добиться идеала было трудно, поэтому в преддверии Нового года командиры всех степеней садились за составление планов отпусков. Если начальник имел заместителя, они выбирали между собой, в какую половину лета каждый из них идет в предстоящем году в отпуск. Тут проблем не возникало. Если офицеру удавалось выбить санаторную путевку, его отпускали в отпуск без возражений.
 
Труднее было спланировать отпуска массовых категорий: надо было учесть предысторию, план работ и многое другое. Повторюсь, но, как ни планируй, получалось одно и то же:
                                                                                              "Солнце жарит и палит -
                                                                                              В отпуск едет замполит
                                                                                              Зима, буря, непогода -
                                                                                              Время отпуска комвзвода."
 
По этому же принципу распределялись и иные жизненные блага. Помню, как много позже во время совещания в кабинет ГП вошла его секретарша Валентина Шершнева, молодая красивая женщина молдавского типа, и сказала: "ГУКОС запрашивает, кто от части поедет в Карловы Вары?" Реакция Мельникова была мгновенной. "Так. Я в отпуске был, замы тоже. Начальники управлений, кто не был в отпуске? Все были? Сообщи в ГУКОС, Валентина, желающих нет." Сама мысль, что кто-то из рядовых офицеров может поехать в Чехословакию, когда он не может, казалась ГП ересью.
 
Среди офицеров ходил такой анекдот. Командир вызывает подчиненного и в непринужденной обстановке спрашивает: "Теплую водку любишь?" "Нет!" "А потных женщин?" "Бр-р-р!" "Значит, в отпуск идешь в декабре!"
 
Поэтому, когда меня запланировали в отпуск на июнь, я был очень обрадован и решил совместить приятное с полезным. Я пошел в Российское отделение общества "Знание" и предложил поехать с циклом лекций на Камчатку. Мой референт, Наталья Андреевна, милая интеллигентная женщина, пришла в восторг: мало кто из гражданских лекторов соглашался на такую поездку даже при условии бесплатного полета, а тут - доброволец, да еще и за самолет платить Обществу не нужно!
 
Мы посоветовались с женой, наскребли денег, и она поехала "дикарем" в Юрмалу, а я полетел на Камчатку. Вся Камчатская область считалась пограничной зоной, но офицеров по отпускным билетам туда пускали. Не помню, кто надоумил меня, но я пошел в строевой отдел и попросил изменить пункт назначения.
 
Теперь вместо "Петропавловск-Камчатский" у меня в отпускном билете значилось "Петропавловск-Камчатский, Камчатская область, Командорские острова". Я впервые залетал так далеко на восток. Ил-18, к тому времени уже заслуженный ветеран "Аэрофлота", без приключений доставил нас в Хабаровск. Посмотреть нам там ничего не удалось, но я отправил жене в Юрмалу телеграмму: "Полет нормальный. Целую, Жень-Шень."
 
Эта телеграмма наделала в тихой Юрмале много шума и была доставлена вне очереди, а когда пришла вторая похожая из Петропавловска, местные почтари вообще решили, что я космонавт.
 
В аэропорту Петропавловска никто меня не встречал. Я сел в такси и доехал до обкома КПСС: по традиции почти все отделения общества "Знание" размещались в зданиях соответствующих партийных органов. Тут меня встретили милые гостеприимные люди; тут же решился вопрос с жильем (общежитие Обкома). Хозяева попросили отсрочку до утра, чтобы спланировать мои лекции. Я погулял по городу, зашел в агентство Аэрофлота, купил обратные билеты за три недели вперед, поужинал и завалился отдыхать с дороги.
 
Несмотря на довольно прохладный день, окна в моей комната были открыты и было тепло. Влажный морской воздух обволакивал тело, как одеяло. Я вспомнил, как полковник Усков из ГУРВО сватал меня на Камчатку, а я отказался. Наивный я был юноша! Выслуга лет на Камчатке шла год за два, платили повышенный оклад. Можно было служить три года, потом по особому разрешению командования еще три года, а затем офицера переводили по службе в центральные области России. Уезжать никто не хотел, но дольше шести лет служить на Камчатке не давали.
 
Сам Петропавловск-Камчатский был вполне приличным городом, но офицеры моего профиля - радисты - назначались либо в Ключи, либо в Елизово, где размещался один из командно-измерительных пунктов войсковой части 32103 (КИК). Отслужив на Камчатке, офицеры стремились попасть в Голицыно год Москвой, где размещались технические службы КИК, и многим это удавалось. Согласись я тоже послужить на Камчатке, был бы я теперь старшим инженером или начальником лаборатории в Голицьно с выслугой двадцать три года и работал по первой специальности. Но я не сожалел о сделанном выборе.
 
На следующее утро я пришел в "Знание" и сообщил дату отлета, а мне предложили план чтения лекций: пять дней в Петропавловске, три дня в Ключах и три дня в Усть-Камчатске. Я получил возможность побывать на всем восточном побережье Камчатки. Да и денег, считая по три лекции в день, выходило более четырехсот рублей - вполне приличная сумма по советским временам.
 
Лекции в областном центре прошли как обычно. Я гулял по городу, заходил в магазины. Удивительным казалось то, что соленая красная рыба лежала на прилавках, и никто ее не брал. Местные жители мне разъяснили, что кета и горбуша - это не та рыба, которую едят на Камчатке. Вот чавыча - это другое дело, только она лучше всего копченая. Коптил рыбу здесь каждый для себя.
 
Пришло время вылетать в Ключи. Я привез с собой спиннинг и блесны, но местные ребята мне отсоветовали брать их в Ключи. Так снасти и остались в общежитии.
 
С воздуха год нами разворачивались сказочные пейзажи Камчатки с ярко-зеленой тайгой и вулканами - сопками, как называли их местные жители. Довольно быстро мы долетели до места. Там меня встретили, погрузили в открытый военный газик, и мы отправились в гостиницу. Ехали мы по траншее глубиною до двух метров, такую дорогу пробил местный транспорт в мягком вулканическом пепле, которым щедро засыпал округу вулкан Ключевский. Сам вулкан-великан виднелся справа во всей красе.
 
В первый день моих лекций выяснилось, что советское правительство в неустанной заботе о трезвости народной снова значительно повысило цены на водку, но забыто упомянуть в постановлении водку "Кубанская" (в народе, "Казачок"). А в Ключах размещался цех по изготовлению именно этой водки, чем местные жители были чрезвычайно довольны.
 
Закончив лекции и поужинав, я вышел на берег реки Камчатки, и первое, что я увидел, была широкая спина спиннингиста, который энергично работал, забрасывая блесну. Примерно через раз он вытаскивал рыбину! Я выяснил, что это сорная красная рыба вьюнок, поедающая икру ценных пород. За рыбу этого паразита на Камчатке не считали. Я вспомнил оставленный в Петропавловске спиннинг и вздохнул: знали бы они, что приходится ловить под Москвой!
 
В местном отделении "Знания" знали о моих планах и запланировали в последний день лекцию в войсковой части. Эта войсковая часть была последним измерительным пунктом на трассе полета головных частей ракет, а начиналась трасса в Тюра-Таме. В актовом зале части собралось порядочно народу, я отчитал лекцию, а затем состоялось мое знакомство с командиром - полковником Зотовым, полным мужчиной с отечным лицом. Мы обменялись обычными любезностями. Выяснилось, что командир выделил в мое распоряжение свой личный командирский катер, которым я должен был сплавиться в Усть-Камчатск.
 
Еще в начале века Болшево было приятным пригородным местечком. Даже Антон Павлович Чехов подумывал о покупке дачи в этих местах. Упоминание об этом сохранилось в его переписке. В тридцатые годы Сталин пожаловал землю знаменитому полярнику И.Д. Папанину, который построил небольшой домик на обширном (примерно 300 на 400 метров) участке в густом лесу.
 
К моменту моего приезда многое изменилось. Усилиями генерала Андрея Илларионовича Соколова было развернуто жилищное строительство, и теперь "Папанинская дача" помещалась между вторым и третьим городками. Отвечая на хрущевскую борьбу с "необоснованными привилегиями", И.Д. Папанин согласился на постройку на его участке дома отдыха Всероссийского театрального общества. Сделка была обоюдовыгодной: ВТО обеспечивало уход за землей, приятную компанию и круглосуточную охрану. Живописный хвойный Комитетский лес уничтожался в ходе строительства. Только за забором "Папанинской дачи" и на незастроенных местах можно было видеть остатки прежней роскоши.
 
Второй год моего пребывания на новом месте подходил к концу. Надо признать, что чувствовал я себя довольно неуютно. От реальных работ с техникой Институт был оторван, от промышленности отдел надежности был даже дальше, чем специализированные отделы института, и мой полигонный опыт оставался невостребованным.
 
Иногда в минуты тяжелых раздумий мне казалось, что я совершил ошибку, отказавшись от предложения остаться в Харькове. Ведь Виктор Иванович Кейс обещал перевести меня с временной должности на преподавательскую при первой возможности, а он был человек слова.
 
Между тем, жизнь Института становилась мне понятнее. Существовал некий годовой цикл, повторяющийся неизменно.
 
Новый год праздновался неофициально.
 
Двадцать третьего февраля мы собирались на торжественные собрания в честь дня Советской армии.
 
Двадцать второго апреля праздновалась очередная годовщина со дня рождения В.И. Ленина. В честь этого в ближайшую субботу мы выходили нам ленинский субботник, показывая невиданную производительность научного труда.
 
Первого мая - Международный день Солидарности трудящихся всех стран и обязательная демонстрация.
 
Девятого мая - день Победы и снова торжественное заседание.
 
Затем в один из выходных дней мая - коллективный выезд в подведомственный пионерский лагерь на ремонт зданий и уборку территории.
 
Седьмого ноября - главный праздник СССР -годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции (все слова с прописных букв) и, конечно, демонстрация.
 
Плюс к этому у нас было организовано и постоянно совершенствовалось социалистическое соревнование с выявлением передовиков и отстающих каждые три месяца.
 
По результатам соревнования нас ежеквартально премировали.
Плюс - ежемесячные партийные собрания в отделах.
Плюс - регулярные партийные собрания в управлениях.
Плюс регулярные занятия по боевой и политической подготовке.
Плюс - обязательное конспектирование произведений классиков марксизма-ленинизма и текущих решений Партии и Правительства.
 
Плюсов было еще много. Например, заседания партбюро, парткомитета управления, партактивы и партконференции. Минусов не было.
 
Иногда складывалось такое впечатление, что перечисленные мероприятия и были нашей основной работой. В этом нас активно убеждали "солдаты партии" - замполиты управлений в ранге полковников.
 
А научно-исследовательскую работу нам разрешали проводить в оставшееся время. Утешало только то, что в СССР, на первый взгляд, всем всего доставалось поровну.
 
Не уверен, что я правильно помню фамилию нашего замполита - полковника Никиты Павловича Зотова. Уже в возрасте, но сохранивший жизненную энергию, он шустро погонял свое стадо численностью около ста пятидесяти офицеров. Спорить с ним было опасно: комиссар в Советской армии был всегда прав. Зотов вскоре ушел в запас и был "избран" секретарем партийного комитета Болшевского УНР у военных строителей.
 
Сначала он продолжал ходить в военной форме, но потом его вызвал начальник управления в чине подполковника и сказал: "Знаете, Никита Павлович, мои строители пугаются Ваших погон. Они привыкли, что я - главный, а тут - незнакомый полковник. Так уж Вы..." И Зотов переоделся.
 
Тут-то и подстерег его сюрприз. Проходя по стройке, он застал двух военных строителей, которые отдыхали, уютно спрятавшись за штабелем стройматериалов. Никита Павлович принялся было их воспитывать, то тут один из солдат сказал: "Знаешь что, старичок? А не пошел бы ты на х...?" Никита Павлович от расстройства чуть не заболел и пришел к нам в управление к генералу Корнееву излить душу. Иван Иванович его выслушал и заметил не без ехидства: "Это тебе, Никита Павлович, не с нами, офицерами, дело иметь."
 
Осенью 1970 года меня избрали секретарем партийного бюро отдела. Это была рутина. Каждый новый офицер ее не избегал. Увы, я не был образцом партийного работника и не смотрел начальству в рот.
 
При моем секретарстве пришел в отдел молодой майор Леша Веселовацкий. Он имел какое-то отношение к искусству (его дядя был администратором одного из московских театров). Этот дядя и погубил карьеру племянника. Однажды он вручил Леше три фотопленки с общим названием "Сто одиннадцать способов секса в оффисе" понятного содержания. А Леша по простоте душевной показал это пленки сослуживцам. Но не всем. Начальникам и мне он показывать остерегся. Но эта осторожность его не спасла. Кто-то "капнул", но не замполиту, не в особый отдел, а почему-то начальнику отдела режима Ивану Ивановичу Кокореву.
 
Отдел ведал допусками к секретной и совершенно секретной работе, и каждый офицер, убывающий в командировку, получал в этом отделе соответству
ющую справку. Генералы были от этого избавлены, так как были допущены к совершенно секретным особой важности работам и документам "по Положению". Майор Кокорев, чудом уцелевший при катастрофе, в которой сгорел маршал Неделин, и потерявший при этом большую часть волос на обожженной голове, был человеком простым и быстро доложил о случившемся командованию.
 
[
На самом деле Иван Иванович Кокорев на Байконуре никогда не служил а катастрофа, в которой он пострадал, произошла в Капьяре. Подробно эту катастрофу он описал в своих воспоминаниях, которые можно прочитать тут.]
 
Собрали партбюро, объявили взыскание. Затем последовало заседание парткомиссии под председательством полковника Эдуарда Викторовича Пашковского, одной из самых растленных личностей в Институте. Я был докладчиком. В состав комиссии входили довольно высокие чины, включая заместителя ГП генерал-майора Юрия Николаевича Крылова, сына Главкома Ракетных войск.
 
"Ну что, - ухмыляясь сказал Пашковский, - пленки все будем смотреть или поручим Юрию Николаевичу?" Поручили Юрию Николаевичу. Тот посмотрел на просвет в окно и сказал: "Ну, трахает он ее на столе, на стуле и вообще. Больше ничего нет." Докладывать мне не пришлось. Решение партбюро быстро утвердили, и мы вернулись на рабочие места.
 
А Леша в результате был потихоньку переведен в вычислительный центр, довольно долго служил и ушел в запас майором. Кто бы решился выдвигать на более высокую должность офицера с взысканием за "пропаганду буржуазного образа жизни"? А покажи он пленку мне, я и до сих пор не уверен, доложил бы я начальству или нет. Не доложил бы, получил бы взыскание потяжелее типа "за потерю бдительности и недонесение о факте пропаганды буржуазного образа жизни".
 
Имя доносчика я так и не узнал. Этих людей ценили и оберегали.
 
Во второй лаборатории служили два военных старших научных сотрудника: Валера Титов и Валера Калинин. Став секретарем партбюро, я вынужден был познакомиться с женой Калинина Галиной. Это была типичная базарная баба. Жили они в том же доме, что и Леонид Анисимович, и мы часто встречались на улице. Каждый раз, увидев меня, она кричала на всю Ивановскую: "Секретарь, когда ты мне квартиру дашь?!" Как будто это от меня зависело... Квартиру она требовала правильно, у них было двое детей, но жилья хронически не хватало. Валера и сам от Галины страдал, и они в гонце гонцов развелись, но это случилось позднее.
 
Валера Титов был тихим забитым существом. В его семье распоряжалась жена, любившая пофлиртовать с начальством и не топью с ним. Детей у них не было. С жильем они устроились необычным путем. Валера жил на служебной даче начальника НИИ-4 и служил сторожем го совместительству. Думаю, что без его жены тут не обошлось. За это ему была обещана (и позднее дана) двухкомнатная квартира на двоих.
 
Незаметно подошел ноябрь. Мы собирались на очередную демонстрацию. Тут нелегально проводилась большая подготовительная работа. Сначала собирались деньги. На эти деньги Валера Калинин, большой бонвиван, закупал водку на весь отдел и скромную закуску. Утром седьмого ноября мы приходили к Дому офицеров, находили свой отдел, и Валера тут же предлагал "по первой". Обычно мы уходили в буфет и там выпивали предварительно. Буфету это было выгодно: ведь мы покупали закуску. К празднику в буфете обязательно появлялся дефицит - красная рыба, икра и твердые колбасы.
 
Офицеры, служившие в Институте дольше меня, знали точки на маршруте демонстрации, где мы останавливались и ждали пять-десять минут, пропуская колонны других предприятий. Эти точки тоже отмечались очередной выпивкой. Сначала для этого уходили в подъезды, а позже пили и прямо в колонне. При Л.И. Брежневе пьянка была почти что официально признана. Валера Калинин даже замполиту осмеливался предложить рюмочку.
 
По маршруту были расставлены выездные буфеты, где тоже предлагалась водка и закуска. Выбор в буфетах был получше, но и цены повыше, и выпивать на глазах всей колонны не рекомендовалось.
 
В результате после нескольких остановок к пристанционной площади в Подлипках, где к празднику строилась трибуна, мы подходили в повышенном настроении, громко и много раз кричали "Ура-а-а-а!", приветственно махали местным руководителям, включая Г.П. Мельникова, стоящим на трибуне, и с чувством исполненного долга отправлялись в укромное место допивать остатки из Валериного портфеля. Милиция и патрули в праздничные дни пьяных не задерживали. На демонстрации мы, конечно, являлись в "гражданской форме одежды".
 
На Новый год каждое управление выделяло Деда Мороза и Снегурочку. Они 31 декабря обходили те семьи, где были дети, и поздравляли с Новым Годом. От нашего отдела эту обязанность неизменно брал на себя Валера Калинин и одна из машинисток. Работа была тяжелая. В каждой семье новогодних гостей принимали с жаром. После поздравления детей родители приглашали Деда Мороза и Снегурочку на кухню, где поили и кормили их от души. Случалось, что Дед Мороз терял по дороге Снегурочку или оба поздравителя не добирались до конца маршрута. Как говорил товарищ Саахов в "Кавказской пленнице", это был несчастный случай на производстве.