Избранные места из
автобиографических заметок А.А. Гурштейна
 
Московский астроном на заре космического века
Часть 2
Глава 16. На переднем крае исследований Луны
 
Решение Королева о передаче части своей тематики в подмосковные Химки в конструкторское бюро Г.Н.Бабакина было по сути своей сиюминутным, конъюнктурным. Но оно имело важные и далеко идущие последствия для советской космической программы. "Научный космос" никогда не был в ней приоритетом номер один. Приоритетами были, естественно, ракетостроение и "военный космос". Проектирование научных аппаратов осуществлялось на трех главных ракетостроительных производствах страны, про которые тогда в узких кругах посвященных ходила присказка: "Один работает на нас, другой работает на ТАСС, а третий работает на унитаз".
 
На нас, то есть на оборонку, работал Михаил Кузьмич Янгель (1911-1971) - говорят, отзывчивый человек и конструктор, который командовал "Южным машиностроительным заводом" в Днепропетровске, откуда в дальнейшем произрос второй Президент Украины Леонид Данилович Кучма. (Позднее я тесно общался с вдовой М.К.Янгеля, Ириной Викторовной Стражевой, автором нескольких книг, в том числе, что мало кому известно, не слишком удачной биографии Кам
илла Фламмариона. Один год она снимала для нас дачу в Барвихе рядом со своей). Молодой Янгель, кстати, в 1938 году проходил длительную производственную стажировку на авиационных заводах в США.
 
В Днепропетровске у Янгеля делали и "малышей", небольшие околоземные спутники научного назначения. На ТАСС работал Королев, а на унитаз - Владимир Николаевич Челомей (1914-1984) из подмосковного Реутова. Долгое время он конкурировал с Королевым лишь на бумаге, пользуясь тем, что взял к себе на работу сына Хрущева Сергея. Мечтой Челомея было отбить у Королева пилотируемую лунную экспедицию, но этот амбициозный проект в конечном счете не задался ни у того, ни у другого.
 
С передачей тематики автоматических аппаратов для исследования Луны и планет в руки Г.Н.Бабакина, серьезный "научный космос" обрел крышу над головой. Конструкторское бюро и завод в Химках, в отличие от остальных, не отвлекались на производство ракет. Они имели отдельную программу проектирования и запусков научных аппаратов, и объективно это было заметным прорывом в организации советских научных космических исследований, тем более, что инженерные достоинства химкинской фирмы были очень высоки.
 
В глазах министерского начальства у этой фирмы был один органический порок. Семен Алексеевич Лавочкин - великий авиаконструктор военного времени - был евреем. В разгар сталинской "космополитической" кампании ему по умолчанию разрешалось не только не увольнять, но даже брать на работу евреев. Я - не отдел кадров, я не знаю подлинной статистики, но к описываемому мной времени было заметно невооруженным глазом, что число лиц с еврейскими фамилиями, именами и отчествами, даже на руководящих постах, намного превышало обычный скромный уровень других организаций. Например, в организации Королева число таких лиц можно было пересчитать на пальцах одной руки, хотя сам Королев ни в коем случае не был антисемитом. У него по части кадров распоряжался упомянутый ранее генерал Пауков. Долгие годы министерство прилагало усилия к постепенному, но неуклонному исправлению порока, свойственного предприятию в Химках.
 
Тем не менее, долго ли, коротко ли, Г.Н.Бабакин со своей командой шел от успеха к успеху. За "Луной-9" последовали первые в мире искусственные спутники Луны и мягкая посадка "Луны-13". По итогам этих полетов журнал "Природа" в 1967 г. опубликовал мою обзорную статью "Поверхностный слой Луны". Статья открывала номер, и иллюстрация к ней была вынесена на обложку журнала. Как вы помните, при моей первой публикации в "Природе" в 1965 г. мне навязали соавтора с известным в науке именем - Липского. Порядки в журнале оставались прежними, но теперь о подобном не могло быть и речи. Я понял, что уже добился права выступать в печати сам по себе без именитых соавторов.
 
Через три года после "Луны-9", летом 1969 г., практически одновременно с "Аполлоном-11" (первый американский пилотируемый полет с высадкой на Луну) к Луне полетел наш автомат нового поколения "Луна-15" (техническое название Е-8). Он от начала до конца был спроектирован и построен под руководством Г.Н.Бабакина. Унифицированная посадочная платформа опускалась, разумеется, не на мешки, а на ноги. Клянусь, что совпадение по времени с полетом "Аполлона" было чисто случайным, но вызвало во всем мире множество беспочвенных газетных пересудов: что же такое задумали эти коварные русские? "Аполлон" сел, "Луна-15" разбилась, налетев на крутой склон. Для нашей лаборатории в ИКИ АН СССР это было боевым крещением, поскольку именно мы выдавали все исходные данные на полет: посадочную площадку, ее селенографические координаты, данные по рельефу на трассе подхода. Прикрываться было некем. Мы всё в этом отношении делали сами. Реально это была небольшая группа сотрудников, работавшая непосредственно под моим руководством (А.Т.Базилевский, К.Б.Шингарева, А.А.Конопихин и несколько других).
 
Управление лунными автоматами шло не со знаменитой большой восьмерной (составленной из 8 отдельных чаш) радиоантенны Центра дальней космической связи в Евпатории, а с гораздо меньшей одиночной антенны близ Симферополя. Несмотря на то, что я его вяло отговаривал, мой непосредственный шеф, Кирилл Павлович Флоренский, решился ехать в Симферополь сам. Ему в то время было 54 года. Он вырос с клеймом сына врага народа. От наглости начальства неизменно терялся. Поздно было ему, очень мягкому и сугубо гражданскому человеку, учиться разговаривать с генералами и полковниками, в массе своей такими же хамами, как и большинство главных конструкторов, но ему хотелось. Я в свои 32 года подходил для общения с наглым начальством гораздо больше и, не скрываю, мне тоже хотелоcь поехать. Но Флоренский (по-видимому, в первый и последний раз в нашей совместной трудовой жизни, когда дело касалось сугубо организационных вопросов) меня не послушал. Может, именно это лабораторию в конечном счете и спасло; он отправился в Симферополь один, а я остался "на хозяйстве" в Москве.
 
О том, что происходило в Симферополе, я знаю из красочных рассказов очевидцев. Лето, жара, а Флоренский поехал в строгом черном костюме с галстуком. В степном Крыму - пекло. У ворот военной части огромная очередь. Он, естественно, последний. От жары ему стало худо. Прилег у проходной прямо в пыль на землю в тень. Сами судите, разве может так начинать большой ученый, представитель Академии наук, ответственный за посадку на Луну?
 
Когда "Луна-15" в ходе посадки внезапно разбилась, члены Государственной комиссии в голос набросились на Флоренского, что Академия наук прозевала гору и дала неверные исходные данные на прилунение. Для видавших виды генералов и конструкторов Флоренский был легкой добычей. Он, естественно, стушевался, робко спрашивает: "Сколько же по-вашему до ближайшей горы?" Ему говорят: "Сорок километров". Флоренский отвечает: "Ну, это чересчур. Километров бы двадцать из-за ошибок в координатах я бы на себя еще взял, но не сорок же". Ну можно ли так разговаривать с генералами, да еще в аварийной ситуации, когда они ищут козла отпущения?
 
После ответа Флоренского и вовсе началась вакханалия. Председатель Государственной комиссии, первый заместитель Министра общего машиностроения, генерал Г.А.Тюлин схватил трубку в/ч (линия закрытой связи) и позвонил Келдышу: так, мол, и так, Ваше ведомство со срамом провралось и на Вас лежит вся полнота ответственности за утрату космического аппарата. Келдыш ответил, что немедленно разберется и о результатах тотчас сообщит.
 
В следующее мгновение Келдыш перезвонил к нам в Институт (Институт космических исследований АН СССР). Директора, похоже, не было на месте, но он в Луне все равно ничего не смыслил, а потому Келдыша ни на минуту не интересовал. Президент Академии приказал: всех до единого, кто имел отношение к выдаче исходных данных на полет, доставить немедленно в его, Келдыша, кабинет в Институт прикладной математики на Миуссы. Холуи директора, трепеща от страха (в те времена попавших под горячую руку могли и с работы выгнать, а уж премии лишить, так это точно), на полусогнутых кинулись исполнять приказ свыше. Нашли микроавтобус, не мудрствуя загнали туда действительно всех, включая оказавшихся под рукой младших научных сотрудников и лаборанток. Я едва успел подхватить нужные бумаги. До сих пор помню как дробно, пока ехали, стучали зубы у Наташи Бобиной. Для меня это тоже было первое многочасовое рандеву тет-а-тет с Келдышем.
 
Президент Академии слушал меня очень вдумчиво. Не перебивал. Схватывал, как он умел, на лету. Задавал острые вопросы. Отвечать мне было легко, потому что к тому времени я посвятил селенографии уже несколько лет жизни. Было живое заинтересованное обсуждение, без предвзятости и обвинений. Келдыш действительно хотел разобраться в сути, не торопил и понял, что мы все делали профессионально. Ошибки за счет неопределенности селенографических координат на Луне не могут превосходить нескольких километров. Никаких гор в ближайшей округе места посадки и в помине нет. Только на сорок километров впереди по ходу полета лунное море переходит в материк, который возвышается примерно на два километра выше уровня моря. Тут-то и есть крутой склон. Первая же мысль была, что наш космический аппарат проскочил вперед по ходу движения на сорок километров. Только за счет чего могла произойти такая громадная навигационная ошибка?
 
По окончании моих долгих объяснений Келдыш перезвонил по в/ч в Крым Тюлину. В своей тягучей манере сказал:
- Георгий Александрович, мы тут посоветовались с народом. Думаю, Вы опережаете события. Мне кажется, Академия наук в этом деле не при чем. Давайте, как всегда, создадим аварийную комиссию. Посмотрим. Да, а мы выделим туда нашего представителя.
Обращаясь ко мне, "Как Ваша фамилия?"
- Да, записывайте фамилию. Гурштейн. Одного хватит. А по баллистике будет, как всегда, Аким. Поглядим, что там комиссия скажет. (Я уже упоминал Эфраима Лазаревича Акима в главе 14 о "Луне-9". Выдающийся баллистик и редкого дара организатор. Вместе с ним мы были, пожалуй, единственной парой с подобными именами-отчествами, среди сидевших на заседаниях Госкомиссий).
 
На всякий случай для перестраховки, если кто потребует, Келдыш дал команду подготовить по поводу координат места посадки "Луны-15" писанный закрытый протокол. Людей в стране, которые серьезно занимались селенодезической тематикой, было по пальцам пересчитать. Телеграммой вице-президента Академии наук А.П.Виноградова вызвали в Москву проректора Казанского университета проф. Шауката Таиповича Хабибуллина (1915-1996). Он в командировки вообще-то не ездил, но вице-президенту отказать не мог. Вместе с Хабибуллиным мы написали и подписали обширный протокол, что гору в 40 км от места посадки просмотреть не могли.
 
С легкой руки Келдыша на много месяцев я загремел набираться великого жизненного опыта в свою первую аварийную комиссию. Кирилл же Павлович Флоренский с тех пор ни на какие комиссии - ни Государственные, ни аварийные, ни на какие другие - никогда в жизни больше носа не казал. Отдувался только я, специализация у меня такая появилась. Иногда было интересно (когда самого напрямую не касалось), иногда страшно. Уж очень напряжение велико, особенно, если не чувствуешь поддержки за спиной.
 
Что такое аварийная комиссия? Думаю, все они скроены на один фасон: стая волков. Дашь малейшую слабину - тебя затопчут и назначат виновным. Выход один - отлично зная уязвимые места у других, развивать версию, в который ты чист. Все остальные члены комиссии изо дня в день, неделю за неделей, занимаются тем же самым: ищут, как бы свалить вину на другого. Каждый защищается ожесточенно.
 
Помнится, наша комиссия по "Луне-15" пришла к официальному заключению, что причину аварии установить не представляется возможным. Одним словом - форс мажор, непреодолимое стихийное бедствие. Но по сути своей причины ситуации мало-помалу прояснились, и они были устранены, так что ничего подобного впредь больше не происходило.
 
Если производить орбитальные измерения реального положения космического аппарата около Луны незадолго перед посадкой, есть риск, что они сорвутся (например, из-за ветра, который не даст навести огромный диск радиоантенны на цель), и посадка окажется невозможной. Поэтому измерения выполнялись заблаговременно, и между измерениями и командой на посадку проходило заметное время. Но, кроме основного двигателя, на аппарате установлены три малых двигателя его ориентации, которые работают на сжатом газе под давлением. Если клапаны этих двигателей не отполированы и не пришлифованы, то возможна небольшая утечка рабочего тела - сжатого газа, которая вызовет неучтенный проброс аппарата вперед по его орбите. Набрать сорок километров вдоль орбиты за время от произведенных измерений до посадки - пара пустяков.
 
Между тем, из-за плохого знания гравитационного поля Луны (позже его параметры были уточнены с помощью двух специально для этого предназначенных спутников Луны) данные измерений быстро устаревали. Так оно, видимо, и случилось на "Луне-15", хотя никто в этом никогда не сознался. Из-за едва заметной утечки рабочего тела в двигателях ориентации (или из-за устаревания орбитальных параметров) аппарат проскочил на сорок километров вперед по ходу своего движения и, вместо спуска в расчетную точку, врезался в склон перехода от моря к материку. (При всех последующих посадках на лунную поверхность последнее измерение выполнялось на витке посадки, как только КА выходил из-за Луны, и на основании этого измерения уточнялось и заново задавалось время включения тормозного двигателя).
 
На эпопее с "Луной-15" я близко познакомился с О.Г.Ивановским (род. в 1922 г.). Судьба бросала его из огня да в полымя. Он встретил войну 22 июня 1941 г. в погранвойсках, а закончил 14 мая 1945 г. у Праги. Ему довелось промаршировать по Красной площади на параде Победы 24 июня 1945 г.
 
В 1947 г. он поступил на работу в НИИ-88. В 1950 г. там было создано ОКБ-1 по разработке ракет дальнего действия, главным конструктором которого стал С.П.Королев. В 1959 г. Ивановский был определен ведущим конструктором первых космических кораблей "Восток". В исторический день полета Юрия Гагарина 12 апреля 1961 г. Ивановский был последним, кто закрыл за ним люк.
 
С.П.Королев ценил дипломатические способности Ивановского. Как верного союзника, в 1961 г. он направил его на работу в Кремль, в аппарат Военно-промышленной комиссии при СМ СССР. Поэтому мы с ним на фирме Королева и не сталкивались. А в конце 1965 г. Ивановский был переведен заместителем главного конструктора Г.Н.Бабакина по Луне. Здесь-то мы с ним впервые и познакомились. Кстати, он плодовитый литератор. Его перу - под псевдонимом Алексей Иванов - принадлежит несколько интересных по фактическому материалу книг по космонавтике: "Первые ступени", "Старт завтра в 9...", "Впервые". По лунным делам мы с ним стали неразлучны вплоть до последнего полета лунной программы в 1976 г. АМС "Луны-24". Но всё это будет потом.
 
А пока - в сентябре 1970 г. - к Луне отправился второй бабакинский космический странник - "Луна-16". Это была модификация аппарата для забора лунного грунта. На этот раз в Крым для участия в работе Госкомиссии вылетел не Флоренский, а я. И - влип в историю.
 
Полет проходил настолько успешно, что техническое руководство - это такой узкий орган при Госкомиссии под руководством Главного конструктора (Бабакина) - кулуарно приняло решение не проводить запланированную корректировку окололунной орбиты. Аппарат шел километров на двадцать в сторону от расчетной точки посадки, ну и что? Главный конструктор Г.Н.Бабакин про себя взвесил, в каком случае больше риска. Садиться в намеченную точку, конечно, хорошо, только ведь выполнение коррекции на окололунной орбите - рискованное мероприятие, сопряженное с функционированием многих систем космического аппарата. А что если какая-нибудь из них откажет? Нет, подумал он, лучше садиться куда попало, авось пронесет.
 
Собирается Госкомиссия. Почему-то такие заседания приходились, как правило, на ночь. Бабакин докладывает Председателю Госкомиссии генерал-лейтенанту Г.А.Тюлину: мы за решение коррекцию не проводить. Тюлин согласен. Представляете мое положение? Это значит, что вся наша исследовательская работа по выбору места посадки псу под хвост. Нас тут держат за клоунов будто мы не понимаем, что мы насчет поверхности Луны говорим. Оказывается, можно садиться на Луне куда попало.
 
В короткий перерыв, пока мне, что называется, кислород не перекрыли, бегу к в/ч звонить в Москву начальнику Междуведомственной главной баллистической группы (формально я его представитель, так как выбор места посадки - составная часть баллистического обеспечения полета) авиационному генералу Г.П.Мельникову (1921-1997). Что делать? "Держись, - отвечает, - мы тебя не сдадим".
 
Возвращаюсь на заседание, встаю как обреченный на смертную казнь. Заявляю: "От лица Междуведомственной главной баллистической группы (МГБГ) возражаю против отмены коррекции и протокола заседания не подпишу". Тюлин, аж, задохнулся - как будто у него на глазах таракан заговорил. Послал меня по матери и велел убираться с глаз долой.
 
Чтобы понять обстановочку, надобно знать особенности генерала Г.А.Тюлина: зверь зверем и хитер как старый лис. Однажды ночью в этом самом Центре космической связи гулял я по дороге с пожилым уважаемым сотрудником бабакинского предприятия (в быту за ним укрепилось ласковое название "Лавка"). На дороге вдали показались огни автомобиля: только Тюлин мог ехать ночью по этой дороге. Мой собеседник Федор Михайлович, ломая задом кусты, с воплем "у-у-у, Тюлька проклятая" прыгнул за обочину и распластался ничком на земле. Пусть в грязь, но только бы не попасться на глаза Тюлину.
 
Приказ генерала надо исполнять. Я покинул заседание Госкомиссии, и дальнейшее знаю от других очевидцев. Тюлин сказал: "Я случайно заметил, что в гостинице остановился замдиректора ИКИ Ходарев. Послать за ним мою машину, поднять с постели, доставить сюда. Он мне все подпишет".
 
Привезли заспанного Ходарева. Он к выбору места посадки никакого отношения не имеет, но человек опытный - голова работает. В дураках ходить не хочет. Говорит Тюлину: "Конечно, я все подпишу. Но подумайте сами, Георгий Александрович, куда бы мы на Луне ни садились, шанс разбиться все равно есть. Представьте только себе, коррекцию не сделаем и разобъемся. Вы чувствуете, какой крик эти проклятые баллистики поднимут. А как мы с Вами оправдываться-то будем? Мы же с Вами окажемся крайними".
 
Убедил речистый. И угодливо согласился подписать, и ничего не подписал. Тюлин изматерился, но снова созвал Госкомиссию и объявил: "Коррекцию проводим". Не могу сказать, что мы с ним после этого подружились, но с той самой ночи Тюлин стал узнавать меня в лицо и здороваться. От генерала Геннадия Павловича Мельникова, самого толкового из множества известных мне генералов, я удостоился похвалы.
 
В этой суете я познакомился с министерским "клерком" (на три года моложе меня), который регулярно занимал при Г.А.Тюлине пост секретаря Госкомиссии. Начинал он ведущим инженером на фирме Бабакина, потом его перетащили в Министерство общего машиностроения. Комплекции он был неохватной, а потому получил в народе прозвище "Крошка". Звали его Юрий Николаевич Коптев (род. в 1940 г.). После участия бывшего Министра общего машиностроения О.Д.Бакланова (род. в 1932 г.) в заговоре ГКЧП и развала СССР именно Коптеву предстояло возглавить космическую отрасль страны.
 
В 1992 г. Ю.Н.Коптев получил должность Генерального директора новообразованной структуры - Росавиакосмоса. В 70-е же гг. перед полетами к Луне он частенько звонил мне в ИКИ и умолял: "Сашенька, дай красивую лунную карту. Начальство измучило". Сам я звонил ему редко, только чтобы заказать пропуск для посещения Министерства. Также как моя первая жена Ирина, жена Коптева была музыкантшей, и мы время от времени раскланивались с ним в Консерватории.
 
Другое полигонное знакомство тех лет - полковник Амос Александрович Большой (1910-1985). Он был командиром войсковой части (в/ч). Если вы писали письмо с адресом "Москва, Космос", оно попадало в в/ч А.А.Большого. Много лет спустя, выйдя в отставку, доктор технических наук Большой устроился на работу в ИКИ АН СССР и на короткое время стал даже руководителем отдела, в котором я оказался. А.А.Большой был не только грамотным управленцем, но и продуктивным литератором. Он опубликовал несколько интересных произведений о космической деятельности, например, документальную повесть "Только одни сутки" ("Знамя", 1983, No 11). Печатался в основном под псевдонимом Ам.Александров. Он был человеком, который хорошо знал себе цену, но никогда не выпячивал личных заслуг.
 
После свержения замдиректора ИКИ Г.А.Скуридина Келдыш прислал ему на замену генерал-майора, доктора физ.-мат.наук, лауреата Ленинской премии Георгия Степановича Нариманова (1922-1983) - выпускника Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского (1948) и МГУ (1950). Из ближайшего окружения Келдыша мне настойчиво посоветовали держаться к нему ближе как к администратору сведущему и дееспособному.
 
Генерал Нариманов - председатель научно-технического совета Министерства общего машиностроения - вызывал постоянное неудовольствие своего министра. М.В.Келдыш забрал Нариманова из Министерства и направил в ИКИ с широкими полномочиями по наведению порядка при опустившем руки директоре. Наш образ мыслей с Наримановым оказался созвучным, и вскоре я действительно стал его близким и доверенным советчиком. Мы общались с ним по несколько раз на дню, да еще и вечерами из дома в дом по телефону. Это мне потом отлилось. В глазах нового директора Сагдеева я оказался "человеком Нариманова".
 
Не могу не согласиться с мнением, что в роли замдиректора ИКИ Г.А.Скуридин был сильнее Нариманова. Скуридин вырос в Академии, многие годы работал подле Президента и уважал академические традиции. Он хорошо понимал, что возможно и что невозможно в рамках Академии. Для Нариманова же многое было в новинку. Но от Сагдеева пострадали оба. В своей автобиографии Р.З. не щадит ни того, ни другого.
 
Последние годы Нариманова в директорство Сагдеева были печальными как и у всех "бывших". Вспоминает А.Б.Беликова: "Целых два года Георгий Степанович приходил с утра в свой кабинет и уходил поздно вечером, пока не уволился и не ушел в другой академический институт. Но если раньше его приемная кишела людьми, и он был в центре всех дел, то в течение этих лет она постепенно пустела... Люди перестали заходить к Генералу, кто из страха, кто из такта. Даже просто, без дела, заходить не решались... Горько. Очень было горько. Гордый человек просто на глазах погибал, хотя держался и выглядел он при редких встречах в высшей степени достойно.
 
Переживания последних лет резко отразились на его здоровье. Он скоропостижно скончался от инфаркта" ("Обратный отсчет времени", стр.200).
 
Чуть более подробно прискорбный конец Г.С.Нариманова изложен в "Институте" Т.К.Бреус (стр.80-81). Для краткости цитирую с некоторыми купюрами:
 
"Казусов было немало, и не столь безобидных... Р.З. [Сагдеев] обладал сложным характером: колоссальная вспыльчивость, темперамент, самолюбие, нетерпение приводили зачастую к разрушительным последствиям для судеб многих окружавших его людей. Вспомним хотя бы Г.С.Нариманова, руководившего группой баллистики еще при запуске первого спутника, генерала и заместителя директора. Он был направлен на эту должность в ИКИ по совместному решению Академии и МОМ [Министерства общего машиностроения] для оптимального взаимодействия между обоими ведомствами... Долгое время он был первым советчиком и помощником Р.З., будучи хорошо осведомлен в тонкостях внутренней кухни Министерства. Но в какой-то момент времени... Нариманов в одночасье был отстранен от должности и от всех обязанностей по Институту вопреки правилу согласования подобных действий с Президиумом Академии. Он просидел в "изоляции" в своем кабинете около года, ибо устрашенные гневом директора сотрудники, за редким исключением, не решались выказывать солидарность опальному генералу. Это продолжалось до тех пор, пока возмущенный выходкой Р.З. Президент АН СССР академик А.П.Александров не нашел Г.С.Нариманову место заместителя директора в Институте машиностроения [думаю, машиноведения - А.Г.] АН СССР.
 
Продолжительный стресс не прошел для пожилого Г.С. [Нариманова] бесследно. После перехода на новое место его здоровье внезапно ухудшилось, и он вскоре скончался".
 
Георгий Степанович Нариманов - действительно один из пионеров советской космонавтики. Я держал в руках рассекреченный отчет НИИ-4 от апреля 1955 г. по теме No 72 "Исследования по вопросу создания искусственного спутника Земли" (это за два с половиной года до запуска на орбиту первого ИСЗ 4 октября 1957 г.). На титульном листе отчета три подписи. Одна из них - начальник 11 отдела, инженер-майор Г.С.Нариманов. Но любые заслуги не были гарантией от самовлюбленного Сагдеева. Как нетрудно видеть, разные люди сходятся в едином мнении, что это он свел униженного генерала Г.С.Нариманова в могилу. Смерть Нариманова - на совести Сагдеева. Г.С.Нариманову был 61 год. За одно только это гнусное деяние Сагдеев после смерти достоин гореть в аду. А сколько таких деяний в его послужном списке.
 
На смену таким признанным ассам космических полетов как Г.А.Скуридин и Г.С.Нариманов директор Сагдеев приводил к руководству ИКИ лично лояльных ему старых "атомных" друзей-приятелей, - корешей, не имевших никакого отношения к космосу. Так, одно время замдиректора ИКИ стал математик Валерий Григорьевич Золотухин (1933-1999) - сын влиятельного тогда министра заготовок и хлебопродуктов СССР. Тот, однако, по-быстрому разменял этот пост на место директора вновь организованного Всероссийского научно-технического информационного центра (ВНТИцентр).
 
Дольше беззлобного и безалаберного Золотухина задержался на посту замдиректора ИКИ ретивый Вячеслав Михайлович Балебанов (1935-2008), вне всякой связи с реальностью объявленный якобы корифеем по космическому приборостроению. Он ревностно прислуживал Сагдееву в разгребании наиболее неприятных скандальных конфликтов. На мой взгляд, ни Золотухин, ни Балебанов, ни многие другие бесславные креатуры директора вроде зав. отделом А.С.Охотина (1931-2012) и его краткосрочной сменщицы Л.Л.Регель (род. в 1942 г. и в 1991 перебралась в США) не оставили по себе в истории института доброй научной памяти. Назначение на высокую должность Л.Л.Регель, например, было продиктовано тем, что ее муж - Вадим Робертович Регель - был любимым учеником и близким другом Президента Академии А.П.Александрова (см. статью В.П.Шалимова в сборнике "Обратный отсчет времени", 2006). Кадровая политика Сагдеева со временем обернулась полным провалом.
 
Но рассказанная выше история с Г.С.Наримановым случится десятилетием позже. Пока же - в 1970 - полет "Луны-16" увенчался триумфальным успехом. Центральный орган партии - главная газета страны "Правда" - вышла с добавлением на первой полосе красного цвета. В те времена такое уже случалось крайне редко и означало действительно экстраординарное событие. Именно в таком красном выпуске появилась моя первая (из трех) большая правдинская статья - "Пробный камень" ("Правда" от 25 сентября 1970 г., No 268). В годы брежневского застоя для беспартийного с моей-то фамилией это было индикатором известного запаса прочности. Мнилось, у меня есть еще потенциал роста.
 
В "Правде" я познакомился с редактором по отделу науки Атыком Кегамовичем Азизяном (1899-1977). Член РСДРП с 1917 г., он был участником борьбы за советскую власть в Астрахани, с 1925 г. работал в аппарате ЦК ВКП(б). В 1930 г. окончил как историк Институт красной профессуры. Стал в дальнейшем доктором исторических наук. Ветеран "Правды", в газете он трудился сорок лет. Писал о ленинской национальной политике.
 
Знакомство с Азизяном открыло мне глаза на удивительное дело. В верстке я обнаружил, что фотография Луны повернута боком и попросил, невелика хитрость, развернуть клише на 90 градусов. Семидесятилетний Азизян поднял дикий крик, что это невозможно. Почему? Да потому, что в процессе подготовки газеты перед цехом стоит часовой. Зайти туда и что-то исправить можно только с письменного разрешения ЦК партии. Даже для такого ответственного лица как зав. отделом газеты, на столе которого стоял кремлевский телефон, такая правка была чревата большими неприятностями.
 
Я обнаружил другое удивительное дело. Как оказалось, обе главные газеты страны - "Правда" и "Известия" - находятся в сумасшедшей конкурентной борьбе друг с другом. Они боролись за мифические дивиденды, как-то: за титулы авторов или за право опубликовать нечто на день раньше конкурента. Результаты конкуренции были под лупой незаметны рядовым читателям, но расслаивали авторов на две категории: тех, кто писал для "Правды", и тех, кто сотрудничал с "Известиями". Я в конечном счете оказался редким исключением на нейтральной полосе - по своей тематике я довольно широко печатался и в "Правде", и в "Известиях".
 
В связи с успехом "Луны-16" на разработчиков пролился благодатный дождь правительственных наград. За год до своей безвременной кончины, Г.Н.Бабакин стал Героем Социалистического Труда и членом-корреспондентом Академии наук. Перепало кое-что и сотрудникам Академии. Как шутил знающий знакомый, были и фигурные побрякушки, были и кругленькие. Келдыш ничего не отдал в ИКИ Г.И.Петрову, но выделил "лунологу" А.П.Виноградову два ордена и медаль. Орден Ленина Виноградов взял себе, К.П.Флоренскому "отжалел" орден Трудового Красного Знамени, а мне досталась "кругленькое" - медаль "За доблестный труд". Я ее высоко ценю: не велика награда, но действительно заслужена кровью и потом.
 
При огромном скоплении награжденных, вручение наград в Кремле происходило сразу в нескольких залах. Мою медаль вручал председатель Президиума Верховного Совета РСФСР М.А.Яснов. Он беззвучно шевелил губами, поздравляя каждого. Судя по движениям губ, текст он не разнообразил и всем говорил одно и то же. Ну и работка! После вручения произошло самое интересное - подробная экскурсия по Кремлю.
 
Первые книги о Г.Н.Бабакине и истории возглавляемого им предприятия изданы неким М.Борисовым. Под этим псевдонимом скрывался сотрудник "Лавки" Михаил Борисович Файнштейн. Он был не только инженером, но еще и филателистом. Время от времени мы встречались с ним на еженедельных филателистических сборищах в парке Измайлово. После инфаркта он прекратил инженерно-проектную деятельность и с головой ушел в литературный труд. Его книги написаны очень живо и, в основном, насколько позволяли обстоятельства, правдиво.
 
В водовороте страстей и конфликтов, из которых был соткан встающий на ноги ИКИ АН СССР, по преимуществу молодежная команда Флоренского шаг за шагом обрела лицо и свою особую научно-исследовательскую нишу, которая снискала ей признание и уважение по всей стране.
 
    Глава 17. Космическая рутина (1971-1972)
 
Не знаю, чем мы с К.П.Флоренским провинились перед господом Богом, но он наслал на нас кару небесную - истинные бедствия. Таким в нашей жизни в ИКИ стал непримиримый антагонизм с Отделом иконики и космометрии Б.Н.Родионова.
 
Борис Николаевич Родионов был профессором факультета Аэрофотосъемки МИИГАиКа. Как я уже писал, в мои студенческие годы им в Институте по праву гордились. Видный специалист по аэрофотосъемочной аппаратуре, он создал в МИИГАиКе прекрасную проблемную лабораторию. Молодой ректор В.Д.Большаков потребовал ввести в руководство модной космической тематикой себя самого. Родионов уклонился. Большаков скручивал в бараний рог и не таких. Помните, он сжил со света все прежнее руководство Института - профессоров П.С.Закатова, А.А.Изотова, Г.В.Багратуни. Вышвырнул он на улицу и Б.Н.Родионова со товарищи.
 
Правдами или неправдами, Родионову удалось ударить по рукам с Ю.К.Ходаревым, что все ведущие сотрудники его лаборатории во главе с ним самим переходят на правах отдела в ИКИ. В пику Большакову почти все они получали повышения в зарплате и стали начальниками секторов и лабораторий. Предстояло набрать сотрудников этих дутых секторов и лабораторий, но свободных ставок в ИКИ больше не предвиделось. Оставался традиционный путь - подмять под себя уже числившихся в ИКИ научных сотрудников, и родионовцы положили глаз на нас. Тем более, что Родионов по отношению ко мне рассматривал себя старшим товарищем по МИИГАиКу.
 
Между тем, В.Д.Большаков в МИИГАиКе, воспользовавшись положениями договора с фирмой Королева, присвоил родионовские разработки и сохранил за МИИГАиКом его тематику. Родионов в ИКИ оказался гол как сокол. Тематику, которой так долго занимался, он уже вернуть не мог.
 
Тогда Родионов стал доводить до всеобщего сведения, что весь материальный мир сводится к его трехмерному отображению, а это - задача съемки. Он высокопарно назвал свое подразделение в ИКИ Отделом космической иконики и космометрии (т.е. отделом по всяческого рода изображениям и их измерениям), особенно напирая на свое первенство в области исследований Луны и планет. Десятки раз мы с Флоренским встречались с Б.Н.Родионовым в надежде преодолеть разногласия и достойно поделить тематику. Но это категорически не устраивало ряд его сотрудников, и всякий раз мы терпели фиаско. Особенно усердствовал в конфронтации Борис Викторович Непоклонов. Он был ярким человеком и нелегко было вставать препятствием на его пути. О нем любил писать журналист газеты "Правда", писатель и драматург В.С.Губарев.
 
Работая еще в МИИГАиКе, Б.В.Непоклонов юстировал съемочную аппаратуру лунохода и, на безрыбье, тихонько выбрался на роль его навигатора. Отдела Флоренского в ИКИ тогда еще не было и в помине. Но с рождением ИКИ все такого рода функции естественным образом отошли к Отделу Флоренского с его специалистами-"лунологами". Для нас это были совершенно ясные задачи, в то время как Борис Непоклонов, честно сказать, на роль навигатора лунохода никак не тянул. Аэросъемщик, он не знал ни геологии, ни астрономии, ни физики, ни химии Луны. Но отличался редкостным краснобайством, апломбом, и уступать завоеванные позиции, разумеется, не желал. Помимо всего прочего, мы-то проектировщиков лунохода поправляли и с ними регулярно спорили, в то время как Борис к ним ластился, во всем поддакивал и подпевал. Он добровольно присвоил себе соглашательскую миссию защитника инженеров-разработчиков от "привередлевых" нападок "лунологов".
 
Ни Флоренский, ни я не желали конфликтов и бессодержательной борьбы с Б.Н.Родионовым и его креатурами, которая наносила непоправимый ущерб престижу обеих противоборствующих сторон. Но противники не оставляли нам выбора, ибо отступление означало, что наши ребята - рядовые научные работники (заведующим был один Флоренский) - должны пойти в услужение родионовским "столоначальникам" - заведующим секторами и лабораториями. Поскольку за Флоренским стоял несокрушимый вице-президент Академии А.П.Виноградов, одолеть нас Родионов не мог. А мы не могли ослабить его поддержку внутри ИКИ со стороны Ю.К.Ходарева. Так бесплодно и бодались.
 
Как и следовало ожидать, кончилось все плохо, но уже после прихода нового директора ИКИ в 1973 г. А пока суд да дело весь Отдел Флоренского был по горло занят бабакинскими автоматическими межпланетными станциями.
 
Лунный грунт с "Луны-16" был помещен в вакуумную приемную лабораторию в здании ГЕОХИ. Первичной обработкой занимался наш человек - Андрей Валерьевич Иванов (давний сотрудник Флоренского еще по ГЕОХИ). Участвовала в работе с грунтом О.Д.Родэ. Иванов потом долго развозил лунный грунт по выставкам всего мира.
 
За взятием образцов лунного грунта "Луной-16" последовала "Луна-17" - доставка на Луну самоходного КА "Луноход-1" (запуск 10 ноября 1970 г.; мягкая посадка 17 ноября). Ни Боре Непоклонову, ни нам не удалось отождествить его точное местонахождение на фотографиях поверхности Луны. (Погрешности реализации координатной системы на Луне невелики, в то время как погрешности баллистических определений местоположения КА исчислялись десятками километров).
 
Это была громадная проблема. Киевский оптико-механический завод "Арсенал" спроектировал специальный астрокупол для астрономических наблюдений с поверхности Луны, но он был безумно громоздок, дорог и, главное, не работоспособен. Хороший пример проекта, сделанного инженерами-оптиками безо всякого понимания специфики проблемы.
 
Непоклонов предлагал решение, близкое к его специализации: установить на борту телекамеру. Она будет передавать изображение по мере снижения на Луну, и точку посадки можно будет отождествить с местностью. Такое решение было с порога отвергнуто проектировщиками Бабакина. Во-первых, ТВ-камера - это большой дополнителный вес, электропитание и огромный объем информации. Во-вторых, передача информации не может вестись при работающих тормозных двигателях; изображения надо запоминать, а это опять трата веса, энергетики и т.п.
 
В кооперации с бабакинскими управленцами и баллистиками я предложил иное решение. Во время спуска на Луну работает штатный высотомер системы управления, и нет нужды передавать на Землю дополнительную информацию. Поскольку наклонение орбиты КА к лунному экватору определяется баллистически достаточно надежно, можно с данными штатного высотомера построить профиль местности (с возрастающим масштабом по мере приближения к поверхности Луны) и привязать кратеры, над которыми проходит КА, к конкретной топографии. На этот метод несколькими соавторами было получено авторское свидетельство. Он был с полным успехом применен при всех последующих посадках на Луну. Точки посадки определялись на фотографиях с точностью булавочного укола. Эта разработка стала в последующем одной из изюминок моей докторской диссертации.
 
Как-то раз Г.А.Тюлин на Госкомиссии по луноходу строго выговаривал Бабакину: "Что это скорость движения у нас такая маленькая. Совсем не движемся. Это не луноход, а луностоп какой-то получается". Бабакин, обычно запредельно осторожный с начальством, не удержался и огрызнулся: "Пусть лучше будет луностоп, чем луногроб".
 
Лунное автоматическое транспортное средство - триумф Александра Леоновича Кемурджиана (1921-2003) - выдающегося творческого инженера и светлого человека. Его нашел и привлек к космической тематике мой знакомый из фирмы Королева, инженер комплексного отдела Владимир Петрович Зайцев.
 
Фронтовик, участник битвы на Курской дуге, форсирования Днепра, Вислы, Десны и Одера, Кемурджиан в 1946 был демобилизован из армии. В 1951 г. с отличием окончил в Москве МВТУ им. Баумана и начал работать в ленинградском ВНИИтрансмаше - институте, связанном с разработкой ходовой части танков. С 1960 г. директором этого Института стал Василий Степанович Старовойтов (1919-2002) - танкостроитель, отец героини перестроечного времени Галины Васильевны Старовойтовой (1946-1998). Галина Васильевна и родилась в "танкограде" - Челябинске.
 
В 1957 г. А.Л.Кемурджиан защитил кандидатскую диссертацию и вскоре возглавил в своем институте отдел новых принципов передвижения. Под его руководством проводились работы по созданию и исследованию аппаратов на воздушной подушке. С его опытом новаторства, космическая тематика пришлась ему по душе. Под эгидой Кемурджиана во ВНИИтрансмаше сложилось новое направление - космическое транспортное машиностроение. С 1969 г. он стал заместителем директора, главным конструктором института. Он разрабатывал совершенно новые идеи - транспортных роботов высокой проходимости с различными вариантами колесного, гусеничного, шагающего и колесно-шагающего движителей.
 
Мне выпал счастливый случай своими глазами оценить блистательные результаты работы А.Л.Кемурджиана и его команды. В мае 1970 г. в Ленинграде в Таврическом дворце, где некогда так неудачно собралось Учредительное собрание, проходила 13-я сессия КОСПАР (международного Комитета ООН по космическим исследованиям). В работе этого представительного форума приняли участие М.В.Келдыш и вице-президент Академии А.П.Виноградов.
 
Кемурджиан воспользовался моментом и пригласил А.П.Виноградова на свое совершенно секретное предприятие для демонстрации возможностей различных конструкций планетоходов. Я тоже был тогда в Ленинграде вместе с А.Т.Базилевским и оказался в свите Виноградова. Впечатление от живого показа потенциальной космической техники оказалось неизгладимым.
 
Во время ленинградской сессии КОСПАРа я несколько раз встречался с американским астронавтом Нилом Армстронгом (первый человек тогда только-только посетивший Луну).
Его доклад в переполненном Таврическом дворце был, безо всякого сомнения, гвоздем программы. Переводил выступление Армстронга и его ответы на вопросы молодой человек, чем-то внешне его напоминавший - только чуть пониже ростом. Это был ленинградец Сергей Васильевич Викторов (ему было тогда 28 лет) - научный сотрудник Астрофизического отдела Физико-технического института имени А.Ф.Иоффе АН СССР. Он в это время уже занимался под большим секретом созданием прибора-спектрометра для определения химического состава лунного грунта. Вот ведь коллизия - человек, в глубокой тайне разрабатывающий аппаратуру для будущего лунохода, помогает другому человеку, уже ходившему пешком по Луне.
 
Вскоре нам с Серёжей Викторовым суждено было на всю жизнь стать закадычными друзьями.
 
Во время сессии КОСПАРа в мае 1970 г. я провел несколько дней в обществе американского астрогеолога Гарольда Мазурского (1922-1990). Последний начинал свою карьеру в Американской геологической службе, а потом перешел в космическое агентство НАСА, где отвечал за выбор мест для посадок космических аппаратов на Луне и Марсе. Его офис располагался в городе Флагстафф, штат Аризона. (После переезда в Колорадо я бывал во Флагстаффе несколько раз и знаю его довольно прилично. Кстати, именно здесь Клайд Томбо открыл в 1930 г. Плутон. Здесь же находится филиал Морской обсерватории США и - подле города - знаменитый Аризонский метеоритный кратер).
 
Сегодня именем Мазурского назван кратер на Марсе и астероид. Можно сказать, что мы с ним были визави по разные стороны линии фронта "космической гонки": мы в СССР вели ту же работу, что Мазурский в США. Человеком он был общительным и свойским.
 
Во время пребывания Мазурского в Ленинграде отменили авиарейс, на котором он должен был прямиком возвращаться в США. Между тем в НАСА проводили какое-то совещание. Мне с Базилевским пришлось помогать ему менять авиабилеты, чтобы кружным путем с несколькими пересадками успеть на совещание. Я, неуч, недоумевал, неужели нельзя откомандировать на совещание заместителя. Оказалось, что по правилам НАСА это недопустимо. Если тебе выделяют деньги на научную работу, ты должен представлять эту работу лично. Иначе отсутствие на совещании рассматривается как отсутствие интереса к порученному делу, и никакие мнения никаких заместителей во внимание не принимаются. Американская дисциплина резко отличалась от привычной советской расхлябанности.
 
Одна из моделей кемурджиановского лунохода испытывалась на крутых каменных осыпях Камчатки, и наш Отдел принимал в испытаниях горячее участие. Каким же я был недотепой, что из-за постоянной текучки не выкроил нескольких дней, чтобы побывать в экзотическом краю вулканов и гейзеров. Мое участие в испытаниях ограничилось лишь подписанием технических и финансовых документов. Тогда казалось, что вся жизнь впереди, и побывать на Камчатке будет никогда не поздно. Какая близорукость!
 
Во время посадки на Луну первого лунохода Кемурджиан лежал в госпитале. Он сбежал оттуда на костылях и, превозмогая боли, вместе со всей Госкомиссией участвовал в управлении своим детищем. Ему аплодировали. По результатам исследований при создании и эксплуатации "Лунохода-1" в 1971 г. Кемурджиан защитил докторскую диссертацию. После "Лунохода-2" в 1973 г. он стал лауреатом Ленинской премии.
 
Добавлю, что много позже эпопеи с луноходами, в 1986 г. Кемурджиан был командирован на аварийную Чернобыльскую АЭС. Под его руководством в сжатые сроки был изготовлен дистанционно управляемый специализированный транспортный робот СТР-1, оказавший существенную помощь при ликвидации последствий аварии.
 
Кемурджиан - автор и соавтор сотен публикаций, большинство из которых, правда, выходили под псевдонимами (Александров, Леонович, Углев). Созданное под его началом самоходное лунное шасси - одно из реальных крупных достижений советской космонавтики. Я горд, что был хорошо знаком с ним лично.
 
Большими молодцами были молодые офицеры - сменные экипажи лунохода (командир экипажа, водитель, штурман, бортинженер, оператор остронаправленной антенны), непосредственно управлявшие движением и практически осуществлявшие намеченную для лунного робота программу. Что же касается собственно научных достижений на "Луноходе-1" - это история преимущественно горьких потерь. Прибор для определения химического состава грунта "Рифма" (Г.Е.Кочаров, С.В.Викторов) был задуман хорошо, но не имел необходимой чувствительности. Магнитометр (Ш.Ш.Долгинов) не был грамотно установлен и измерял, главным образом, магнитные наводки от шасси. Фотометр для измерения яркости неба (академик А.Б.Северный) страдал от бликов.
 
Глупостями занимался Б.В.Непоклонов. Ему удалось вписать в программу лунохода пункт об испытании навигации путем возвращения через три лунных дня к точке посадки. Это никак нельзя отнести к числу научных задач, но она была как бы зрелищной для широкой публики, и нам не хватило сил сопротивляться. Прокладывая маршрут, Борис заблудился. Пришлось взять направление, перпендикулярное старой колее, и уже по колее вернуться к покинутой посадочной платформе. Хороша навигация! Об этом никогда не писали, но в этом легко удостовериться, достаточно бросить беглый взгляд на петлю в схеме движения "Лунохода-1".
 
...Параллельно с запусками бабакинских объектов идет бешеная подготовка к лунной пилотируемой экспедиции. 20 октября 1970 г. стартовал "Зонд-8" - последний из серии космических кораблей для облета Луны. Он успешно облетает Луну, но навигационная система в очередной раз дает сбой. Как сказал однажды в подобном случае незабвенный В.С.Черномырдин: "Отродясь такого не было, и вот опять!"
 
При возвращении на Землю спускаемый аппарат "Зонда-8" по баллистической траектории с перегрузками до 20g приводняется в Индийском океане. От перегрузки его содержимое сплющено в лепешку. Аппарат все-таки находят и доставляют в СССР.
 
До полета "Зонда-8" с разными целями для отработки элементов лунной программы летали "Космос 146" (1967), "Космос 154" (1967), "Космос 159" (1967), "Зонды" от четвертого до седьмого. Было еще немало аварийных пусков, не получавших открытых названий.
 
В полете "Зонда-4" (запущен 2 марта 1968) при возращении на Землю отказала система управления, и посадка на территории Советского Союза не представлялась возможной. Как и все космические аппараты, садившиеся вне зоны досягаемости советских военных, он был снабжен зарядом тротила, который был подорван на высоте 12 км над Гвинейским заливом. Просить о помощи иностранные государства тогда было не принято: боялись утечек технологических секретов.
 
"Зонд-5" (15 сентября 1968) совершил первый успешный облёт Луны без экипажа. Снова навигационная система не могла обеспечить аэродинамический спуск с допустимыми перегрузками, и спускаемый аппарат пришел на Землю по баллистической траектории (с перегрузками до 20 g). Он не долетел до территории СССР, приводнившись в Индийском океане. Его подобрали корабли советских военно-морских сил. Это тот самый случай, когда Б.Н.Родионов так некстати влез в "Правду" со своей статьей о фотографировании Луны (см. главу "Космическая цензура").
 
Дурные неполадки сгубили "Зонд-6" (10 ноября 1968). Космический корабль успешно облетел Луну на высоте 2400 км. Он наконец-то выполнил аэродинамический спуск: облетев Землю, он вошёл в атмосферу над южным полюсом, после чего "отпрыгнул" обратно в космос и опять вошёл в плотные слои атмосферы, совершив посадку в заданном районе Советского Союза. Однако при посадке произошла разгерметизация (из-за некачественной резиновой прокладки), что сразу бы привело к гибели космонавтов, будь они на борту. Кроме того, тормозной парашют был раскрыт слишком рано (когда скорость полёта была ещё велика), поэтому он оторвался от спускаемого аппарата. Тот разбился при ударе о Землю, похоронив надежды обогнать американцев в пилотируемом облете Луны.
 
После аварии "Зонда-6" посылать космонавтов в таком корабле было неприемлемо, а пилотируемый полет "Аполлона-8" с облетом Луны был назначен уже на декабрь 1968 г., и прошел благополучно.
 
"Зонд-7" (8 августа 1969 г.). Первый и последний полностью успешный беспилотный полёт по проекту Л1. С очередной неурядицей на следующем "Зонде-8", как я уже написал, отдельная программа облетов Луны была прекращена в виду ее бессмысленности. Существо полетов пяти "Зондов" для советской публики осталось тайной за семью печатями.
 
По линии конструкторского бюро Мишина 24 ноября 1970 г. стартовал "Космос 379". Это была имитация полета лунного корабля проекта Н1-Л3. Маневр спутника моделировал переход лунного корабля с орбиты 188 х 1198 км на более низкую орбиту. Целям отработки лунного корабля были посвящены полеты "Космоса 398" (запущен 26 февраля 1971 г.) и "Космоса 434" (запущен 12 августа 1971 г.).
 
В 1969-72 гг. состоялись четыре пуска циклопической ракеты-носителя Н1, но все они были провальными. В связи с потерей политических стимулов судьба лунной пилотируемой экспедиции висела на волоске, но наш отдел продолжал без устали трудиться над этой тематикой. Хотя она и не была главной. Главное внимание было нацелено на космические автоматы предприятия имени Лавочкина.
 
Прошло чуть более двух лет с разбившейся "Луны-15", как я попал в новую аварийную комиссию по поводу неудачи "Луны-18" (запущена 2 сентября 1971 г.). Она должна была доставить на Землю еще одну пробу лунного грунта. В это время в связи со смертью Бабакина - 3 августа 1971 г. - новым руководителем предприятия в Химках становится сподвижник Королева, первый зам. Г.Н.Бабакина Сергей Сергеевич Крюков (1918-2005; руководил предприятием в 1971-78 гг.). Его замом по Луне остается мой добрый знакомый Олег Генрихович Ивановский.
 
Для забора лунного грунта "Луной-18" мы решили пойти на больший, чем обычно, риск при посадке. Каждый американский "Аполлон" доставлял на Землю под сотню килограммов лунных камней и реголита (лунной "почвы"). Возможности советской возвращаемой на Землю капсулы колебались около 100 грамм. Малая масса наших образцов могла быть компенсирована необычностью района их отбора. Мы решили направить "Луну-18" на лунный материк, куда "Аполлоны" не высаживались.
 
Фишка такого решения легко объяснима. В пилотируемых полетах на первом месте стоит безопасность экипажа. А мы в СССР изучаем Луну с помощью роботов. Поэтому мы можем рискнуть, и направить очередного робота - в интересах науки - не на плоское лунное море, а в менее доступный горный район. Вероятность погубить КА при этом возрастает раза в три, но зато, в случае успеха, мы получаем для анализа на Земле иной тип внеземного вещества.
 
Естественно, мы с Флоренским тщательно согласовали это неординарное предложение с А.П.Виноградовым, и он его поддержал. На Госкомиссии при утверждении места посадки Г.А.Тюлин, как и следовало ожидать, буянил по поводу увеличения риска разбиться при посадке в 3 раза: "Как я буду оправдываться перед ЦК, что мы сознательно жертвуем космическим аппаратом?" Мне пришлось долго и нудно отвечать на вопросы, но в конце концов логика нашего предложения восторжествовала. Решили-таки лететь на лунный материк.
 
"Луна-18" разбилась при ударе о лунную поверхность, причем благодаря телеметрии техническая картина происшествия была кристально ясна. Я уже писал, что каждый лунный КА снабжен тремя маленькими двигателями системы ориентации. Они работают на сжатом газе и призваны обеспечить надлежащую ориентацию КА при спуске на поверхность Луны. Клапан одного из этих двигателей по неведомой причине не закрылся, и из-под него вытекала струйка газа, создавая вращательный момент. КА заваливался на бок. Гироскопы системы ориентации подавали сигнал на два других двигателя, которые парировали незакрывшийся. С ориентацией все было в порядке, но все три двигателя непрерывно работали и постоянно расходовали рабочее тело (газ под давлением). В итоге не хватило ресурса рабочего тела. Незадолго перед контактом с поверхностью газ иссяк, и КА превратился в неориентированный кусок металла. Итог, сами понимаете, плачевный.
 
Попав в аварийную комиссию, на этот раз я мог с чистой совестью кайфовать, поскольку к топографии Луны авария никакого отношения стопроцентно не имела. Госкомиссия принялась с жаром выяснять причину, почему не закрылся клапан. Не могу вспомнить название предприятия, которое выпускало эти маленькие двигатели системы ориентации. Руководитель этого предприятия сразу же залег в больницу, а отдуваться вместо себя отправил зама, фамилию которого тоже не припомню. Отчетливо запомнил только, что фамилия эта была для Госкомиссии неблагозвучной, а сам он - ветеран войны - сильно хромал и ходил с палкой. Назовем его условно Колченогий.
 
Колченогого замучили допросом по всем параметрам двигателя. Кое-какие цифры он на память не помнил и просил разрешения переспросить инженеров-разработчиков. Тут начиналось светопреставление: этот виновник аварии даже технику-то свою как следует не знает.
 
Зал заседания Госкомиссии был увешан плакатами с деталями проклятого двигателя. Каждый тыкал пальцем в плакаты и требовал разъяснений. Взмокший Колченогий отбивался: "Наши двигатели работают на всех космических кораблях. У нас военная приемка (это значит, что большой процент двигателей из каждой партии готовой продукции проходил огневые испытания на земле). Всегда все было в порядке. Не знаю, что случилось на этот раз. Дело не в конструкции двигателя. Это - стихийное бедствие". Так продолжалось два дня.
 
В конце второго дня избиения Колченогого замечаю в перерыве, что он подбирается к Пану. Пан - это Владимир Павлович Пантелеев, вальяжный, хамоватый, первый заместитель С.С.Крюкова, нового главного конструктора головного предприятия, сменившего Г.Н.Бабакина. Колченогий горячим шепотом убеждает Пана: "Мы работаем на вас давно. Мы скованы одной цепью. Не топчите нас. Лучше помогите отмыться. Вам же хуже будет". Но позиция Пана непреклонна - его фирма не хочет брать на себя ни капли ответственности. Все валит на смежника. Пусть они одни и отвечают.
 
На следующее утро Колченогий делает заявление:
- Да, у нашего двигателя не закрылся клапан. Это факт. Но кто делал патрубки, которые поставляют газ от резервуара к нашему двигателю. Головное предприятие. Что если у них в патрубке осталась металлическая заусеница. Поток газа надул ее под наш клапан. Вот он и не закрылся.
 
Тюлин подхватился будто его гюрза ужалила. Вскочил в свой членовоз и, пока никто не очухался, на заводе Лавочкина вбежал на склад готовой продукции. Вызвали рабочих, и - один за другим - стали вспарывать готовые патрубки. Чего там только ни оказалось! Один хуже другого! Не только мелкие заусеницы, а, можно сказать, металлическая стружка.
 
Все обернулось шиворот навыворот. Теперь-то уж Колченогий хромал гоголем, а В.П.Пантелеев и его коллеги судорожно оправдывались перед Тюлиным: да это не те патрубки, они еще не доведены, им еще предстоит технологическая обработка, и так далее.
 
Вот как важно в аварийной комиссии знать, какие огрехи у кого за душой. Вывод аварийной комиссии был как всегда: причины стихийного бедствия не установлены. Но для сообщения ТАСС я лично посоветовал Тюлину: в интересах науки мы летели в труднодоступный горный район - потому и разбились. Валите всё на Луну. Так и поступили.
 
Лунных полетов было еще несколько. "Луна-19" (запущена 28 сентября 1971 г.) предназначалась для вывода на орбиту искусственного спутника Луны. Из-за отказа части научной аппаратуры программа полёта выполнена не полностью. У нас там был эксперимент в попытке определить положение центра масс Луны.
 
"Луна-20" (запущена 14 февраля 1972 г.) доставила-таки на Землю новые образцы лунного грунта. История встречи капсулы с грунтом на Земле высветила для меня тот бедлам, который царил даже в военных структурах.
 
Капсулу с лунным грунтом встречали войска противовоздушной обороны. Дело было зимой и далеко за полночь. Капсула закопалась в глубокий снег в казахстанской степи, но посылала радиосигнал. Поисковый самолет запеленговал сигнал и барражировал над местом приземления. Однако поисковики не располагали поблизости вездеходом, чтобы эвакуировать капсулу. Случись что с радиосигналом, был серьезный риск капсулу в снегу потерять и вообще ее потом не найти.
 
Быстро выяснилось, что совсем поблизости располагается военная база сухопутных войск с вездеходами, которые могут капсулу подобрать. Но для этого поисковый самолет должен "отдать" другому роду войск пеленг. Он этого делать отнюдь не собирался.
 
Председатель Госкомиссии генерал-лейтенант Г.А.Тюлин часами названивал по кремлевке (спецтелефон защищенной связи) высшим военачальникам. Под утро он решился позвонить даже министру обороны и члену Политбюро Дмитрию Федоровичу Устинову. Все охали и ахали, якобы отдавали беспрекословные приказы, но все тщетно. Только когда стало совсем светло, вездеход сил противовоздушной обороны достиг заданного района, получил с самолета пеленг и отыскал капсулу. Никому "постороннему" в это дело вмешаться, несмотря на приказы свыше, так и не дали.
 
В ГЕОХИ мне рассказывали в лицах сцену как министр общего машиностроения С.А.Афанасьев - перед укладкой лунного грунта в вакуумный бокс - торжествующе тряс несчастную капсулу в руках. Геологи испереживались за нарушение стратиграфии - порядка слоев выбуренного около поверхности Луны пылеобразного материала, но никто не посмел сказать об этом вслух жизнерадостному министру.
 
"Луна-21" (запущена 8 января 1973 г.) доставила на Луну "Луноход-2", более успешный, чем первый. Но проработал он на поверхности гораздо более короткое время. Луноход всегда двигался с откинутой назад крышкой, на внутренней поверхности которой располагалась солнечная панель для электроподзарядки. Случайно заехали в большой кратер. Экипаж испугался и быстренько дал задний ход. Откинутая назад крышка по-видимому "черпнула" лунной пыли. Перед заходом Солнца в конце лунного дня крышку привели в вертикальное положение и направили на Солнце для подзарядки. Лунный грунт ссыпался и частично залепил солнечную панель. Зарядка оказалась менее эффективной, чем планировалось.
 
Из-за недостатка электричества, на следующее лунное утро у "Лунохода-2" не хватило сил открыть крышку. Можно сказать, что ушедший на ночь в сон луноход, так и не проснулся. Но горевать было недосуг. Жизнь била ключем.
 
Наряду с полетами к Луне, предприятие в подмосковных Химках осуществляло полеты к Венере и Марсу, причем венерианские миссии оказывались почему-то гораздо более успешными, чем марсианские. Венера интересовала К.П.Флоренского, пожалуй, даже больше, чем Луна. Что не часто случалось, он предложил собственные приборы для экспериментального анализа состава венерианской атмосферы.
 
В мае 1973 г. жизнь в ИКИ АН СССР вдруг сделала крутой пируэт. В Институт пришла "новая метла" с неограниченными полномочиями. Новым директором стал юный академик Р.З.Сагдеев, не имевший до этого никакого отношения к космическим исследованиям. Многие недоумевали, некоторые - восторженно приветствовали. Но об этом в следующих главах.
 
Начиная еще со времен ГАИШа, я десятилетиями тесно сотрудничал с ВИНИТИ. Астрономия, геодезия и космические исследования в ВИНИТИ были подведомственны заведующей отделом Инне Сергеевне Щербиной-Самойловой ( ? - 2004). Именно она в начале семидесятых уговорила меня организовать для серии "Итоги науки и техники" том об итогах изучения Луны. Статьи писали наши сотрудники из ИКИ. Том вышел в свет под моей редакцией в 1973 г.
 
Тряхну стариной, и подобно материалу из этого тома приведу полную сводку всех полетов советских космических аппаратов под названием "Луна" (сюда не включены "Зонды" и "Космосы" для отработки элементов лунной экспедиции).
 
 Аппарат
 Дата  запуска
Программа
Примечания
 Луна-1А
 23 сентября 1958
 Достижение станцией поверхности Луны
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя
 Луна-1B
 11 октября 1958
 Достижение станцией поверхности Луны
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя
 Луна-1С
 4 декабря 1958
 Достижение станцией поверхности Луны
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя
 Луна-1
 2 января 1959
 Достижение станцией поверхности Луны
 Основная задача полета не выполнена. "Луна-1" стала первым в мире искусственным спутником Солнца
 Луна-2А
 18 июня 1959
 Достижение станцией поверхности Луны.
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя
 Луна-2
 12 сентября 1959
 Достижение станцией поверхности Луны
 13 сентября 1959 станция "Луна-2" впервые в мире достигла поверхности Луны
 Луна-3
 4 октября 1959
 Фотосъёмка поверхности Луны
 7 октября 1959 станция "Луна-3" впервые в мире передала на Землю снимки обратной стороны Луны
 Луна-4А
 15 апреля 1960
 Фотосъёмка поверхности Луны
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя
 Луна-4В
 19 апреля 1960
 Фотосъёмка поверхности Луны
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя
 Луна-4С
 4 января 1963
 Мягкая посадка на поверхности Луны
 Выведена на промежуточную орбиту вокруг Земли, из-за аварии старт в сторону Луны не состоялся
 Луна-4D
 3 февраля 1963
 Мягкая посадка на поверхности Луны
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя
 Луна-4
 2 апреля 1963
 Мягкая посадка на поверхности Луны
 Станция отклонилась от траектории, стала искусственным спутником Солнца
 Луна-5
 9 мая 1965
 Мягкая посадка на поверхности Луны.
 Достигла поверхности Луны, мягкую посадку осуществить не удалось.
 Луна-6
 8 июня 1965
 Мягкая посадка на поверхности Луны.
 Станция отклонилась от траектории, стала искусственным спутником Солнца.
 Луна-7
 4 октября 1965
 Мягкая посадка на поверхности Луны.
 Достигла поверхности Луны, мягкую посадку осуществить не удалось.
 Луна-8
 3 декабря 1965
 Мягкая посадка на поверхности Луны.
 Достигла поверхности Луны, мягкую посадку осуществить не удалось.
 Луна-9
 31 января 1966
 Мягкая посадка на поверхности Луны.
 3 февраля 1966 станция "Луна-9" впервые в мире совершила мягкую посадку на поверхности Луны.
 Луна-10
 31 марта 1966
 Станция была предназначена для выхода на орбиту искусственного спутника Луны, проведения исследований Луны и окололунного пространства.
 Программа полёта выполнена полностью.
 Луна-11
 24 августа 1966
 Станция была предназначена для выхода на орбиту искусственного спутника Луны, проведения исследований Луны и окололунного пространства, проведения съёмки лунной поверхности.
 Из-за отказа части научной аппаратуры программа полёта выполнена не полностью.
 Луна-12
 22 октября 1966
 Станция была предназначена для выхода на орбиту искусственного спутника Луны, проведения исследований Луны и окололунного пространства, проведения съёмки лунной поверхности.
 Программа полёта выполнена полностью.
 Луна-13
 21 декабря 1966
 Станция была предназначена для осуществления мягкой посадки на поверхность Луны, съёмки панорамы лунной поверхности и проведения научных исследований.
 Программа полёта выполнена полностью.
 Луна-14
 7 апреля 1968
 Отработка нового оборудования связи.
 Выполнена полностью.
 Луна-15
 13 июля 1969
 Доставка на Землю образцов лунного грунта.
 Мягкую посадку осуществить не удалось, станция разбилась.
 Луна-16
 12 сентября 1970
 Доставка на Землю образцов лунного грунта.
 24 сентября 1970 на Землю доставлены образцы лунного грунта.
 Луна-17
 10 ноября 1970
 Доставка на Луну самоходного аппарата "Луноход-1".
 17 ноября 1970 на лунную поверхность доставлен самоходный аппарат "Луноход-1"
 Луна-18
 2 сентября 1971
 Мягкая посадка на поверхности Луны в сложных условиях гористой местности.
 Достигла поверхности Луны, мягкую посадку осуществить не удалось.
 Луна-19
 28 сентября 1971
 Станция была предназначена для выхода на орбиту искусственного спутника Луны, проведения исследований Луны и окололунного пространства.
 Из-за отказа части научной аппаратуры программа полёта выполнена не полностью.
 Луна-20
 14 февраля 1972
 Доставка на Землю образцов лунного грунта.
 На Землю доставлены образцы лунного грунта.
 Луна-21
 8 января 1973
 Доставка на Луну самоходного аппарата "Луноход-2".
 На лунную поверхность доставлен самоходный аппарат "Луноход-2"
 Луна-22
 29 мая 1974
 Станция была предназначена для выхода на орбиту искусственного спутника Луны, проведения исследований Луны и окололунного пространства.
 Программа полёта выполнена полностью.
 Луна-23
 28 октября 1974
 Доставка на Землю образцов лунного грунта.
 Доставку грунта осуществить не удалось.
 Луна-24А
 16 октября 1975
 Доставка на Землю образцов лунного грунта.
 Утеряна из-за аварии ракеты-носителя.
 Луна-24
 9 августа 1976
 Бурение лунной поверхности, доставка на Землю образцов лунного грунта.
 На Землю доставлены образцы лунного грунта.
 
Хочу закончить повествование о данном периоде своей жизни поучительной историей. Шефом Серёжи Викторова по ленинградскому Физтеху был Грант Егорович Кочаров (1932-2007), человек суперактивный и пробивной. Ему-то и пришла в голову в общем-то дельная мысль попробовать получить Государственную премию СССР за осуществление научной программы исследований на "Луноходе-1". Я уже писал, что научные результаты экспериментов на луноходе были невесть какими, но они в понимании начальства были. Черновики документов для выдвижения на госпремию готовил в Ленинграде С.В.Викторов, а я в Москве доводил их до ума, поскольку представление на премию должно было, разумеется, идти от имени профильного института - ИКИ АН СССР.
 
После жарких дебатов мы составили список из 12 кандидатов (больше не полагалось по регламенту), подхалимски поставив на первое место председателя Госкомиссии по луноходу, первого замминистра общего машиностроения, генерала Г.А.Тюлина. И того мы не смекнули, что Тюлин был сильно не в ладах со своим министром С.А.Афанасьевым. Министр не мог открыто на глазах у всех вычеркнуть имя своего зама, но он поступил круче - он заблокировал премию целиком как "преждевременную". Дескать, обработка материалов еще не завершена.
 
Через какое-то время мы повторили попытку (уже без имени Тюлина), когда директором ИКИ успел стать академик Р.З.Сагдеев. Работа шла под заглавием "Разработка методов, подготовка и проведение комплексных научных исследований лунной поверхности с помощью "Лунохода-1" и "Лунохода-2"". На этот раз мы оказались много успешнее и прошли мелкое сито нескольких отсевов. Председатель Секции закрытых работ Комитета по Ленинским и Государственным премиям академик М.А.Садовский (директор Института физики Земли АН СССР - специалист по ядерным испытаниям) поспешил поздравить по этому случаю Р.З.Сагдеева. Тот только презрительно фыркнул и сквозь зубы процедил, что его как руководителя института эта премия не волнует. Садовский изумился, но решил не тратить квоту без пользы: лучше дать премию в то учреждение, которому она важна. Причину поведения Сагдеева вы, дорогой читатель, легко поймете из последующих глав.
 
Шила в мешке не утаишь. Все подробности этой истории я конфиденциально услышал от ученого секретаря Секции Комитета, начальника спецсектора в институте академика Садовского, уникального прибориста-электронщика, специалиста по регистрации атомных испытаний Павла Васильевича Кевлишвили, который был поражен случившимся не менее Садовского: директор отказывается от Госпремии сотрудникам своего института. Такого в его долгой практике ранее вроде бы никогда не бывало. Кевлишвили не счел нужным держать этот вопиющий случай в секрете от жертв.
 
Много лет спустя, в 1989 г., уже после смерти К.П.Флоренского и накануне распада страны, три человека из нашей бывшей ИКИшной лаборатории получили-таки Государственную премию СССР за "создание первых детальных карт поверхности Венеры цифровыми методами и анализ на их основе геологии Венеры". Это было прямым продолжением наших предыдущих космических штудий, однако по форме другая тема и воплощали ее иные герои. Не было среди лауреатов бывших "луноходовцев" - ни Флоренского, ни Кочарова, ни Серёжи Викторова, ни меня. Наши же обе попытки оказались, увы, тщетными. Это называется: по усам текло, а в рот не попало.
 
Глава 18. Совет "Интеркосмос"
 
Создание в структуре Академии наук СССР научного Совета с броским названием "Интеркосмос" было продиктовано, прежде всего, желанием в политических целях вовлечь в космическую деятельность ученых из стран социалистического содружества, дать им доступ на советские космические аппараты, предоставить шанс попробовать силы в космических экспериментах. Вскоре ответственность "Интеркосмоса" распространилась и на сотрудничество с, так называемыми, капстранами и странами третьего мира. Численность сотрудников Совета была скромной. Лучше других помню Орешина, Сперанского, Чугунова, Ведешина. Ученым секретарем Совета был Валентин Иванович Козырев.
 
Совет ютился в тесном помещении на задворках главного корпуса Президиума Академии - бывшего царского Александрийского (Нескучного) дворца. С 1890-х гг. в нем располагался московский генерал-губернатор, пятый сын Александра II и, тем самым, дядя здравствовавшего царя, великий князь Сергей Александрович, взорванный в феврале 1905 г. бомбистом Каляевым.
 
Какие бы узкие политические цели ни преследовали отцы-основатели "Интеркосмоса", идея международного сотрудничества сама по себе была, конечно, прогрессивной. Немаловажно, что новый Совет получил право по собственной инициативе (как бы на правах министерства) и самостоятельно оформлять "выездные дела", минуя кое-какие бюрократические препоны. В советское время для людей в космической области это часто становилось глотком свежего воздуха: из "невыездных" они получали статус "выездных".
 
Руководителем нового учреждения был поставлен уравновешенный и спокойный "свадебный генерал" - академик Борис Николаевич Петров (1913-1980). Но он не вмешивался в повседневную рутину, и подлинной душой этой организации на долгие годы становится Владлен Степанович Верещетин (род. 8 января 1932 г.) - острый, грамотный правовед и великолепный организатор. Вся его последующая жизнь, включая одиннадцать лет успешной работы судьей Международного суда ООН в Гааге, подтвердила его высокие человеческие и профессиональные качества.
 
В.С.Верещетин, юрист по образованию, окончил в 1954 г. с отличием привилегированный Московский Государственный Институт международных отношений (МГИМО МИД СССР). Там же прошел аспирантуру. После защиты в 1959 г. кандидатской диссертации "Международно-правовой режим открытого моря (свобода судоходства, свобода рыболовства)" в 1961 г. был направлен на работу заместителем начальника Иностранного отдела Президиума Академии наук. Его шефом был всемогущий в ту пору полковник Госбезопасности Степан Гаврилович Корнеев (1911-2003) - гроза рядовых тружеников Академии, вроде меня мечтавших хоть бы разок в жизни выехать зарубеж. Высокого роста, холеный, кадровый контрразведчик Корнеев всегда был одет как преуспевающий денди - с иголочки и по моде. До назначения в Академию наук С.Г.Корнеев служил куратором от КГБ в руководстве советских профсоюзов (ВЦСПС). В интернете размещены воспоминания журналиста-международника Бориса Чехонина "Журналистика и разведка", где можно найти несколько строк о работе Корнеева в аппарате ВЦСПС.
 
Странно устроена жизнь: через много лет, когда я стал зам. директора ИИЕиТа, С.Г.Корнеев оказался моим сотрудником. На склоне лет Институт стал для него вовсе не местом ссылки, а землей обетованной. Он успел обзавестись ученой степенью кандидата исторических наук, и его к нам пристроил заведующим проблемной группой благодарный А.Т.Григорян (о нём позже).
 
Корнеев любил рассказывать мне невероятные истории, происходившие с ним в бытность всесильным начальником при Келдыше. Именно он сам уточнил, что не дослужился до генерала, как все считали, а всю жизнь оставался полковником. После ухода с высокого поста связи его как в Академии, так и за ее пределами, тем не менее, оставались прочными. От природы человек удивительно крепкого здоровья, он скончался, продолжая трудиться в ИИЕиТе, пережив свое 90-летие.
 
Как мне думается, работа в Иностранном отделе Президиума Академии не предвещала Верещетину больших радостей, а возможность пересесть на место заместителя руководителя совета "Интеркосмос" должна была казаться неизмеримо более привлекательной. В 1967 г. В.С.Верещетин был официально назначен первым вице-председателем и правовым советником "Интеркосмоса" (полное название - Совет Академии наук по международному сотрудничеству в области исследования и использования космического пространства). Он занимал эту должность 14 лет с 1967 по 1981 гг., уйдя с нее после смерти академика Б.Н.Петрова. При моем появлении в ИКИ он только-только начинал свою интеркосмосовскую карьеру. Мы вскоре познакомились, и - несмотря на громадную разницу в служебном положении - стали питать друг к другу вполне доброжелательные чувства.
 
Забегая вперед, скажу, что В.С.Верещетин вполне заслуженно снискал благосклонность судьбы. В 1975 г. он защитил докторскую диссертацию на хорошо знакомую ему тему "Международно-правовые проблемы сотрудничества государств в освоении космоса". В 1979-90 гг. активно и продуктивно участвовал в деятельности Комитета ООН по мирному использованию космического пространства (КОСПАР) и его правового подкомитета.
 
Возможно в связи с наметившимся в стране упадком космических исследований и самодурством Р.З.Сагдеева в 1981 г. В.С.Верещетин предпочел покинуть кресло в "Интеркосмосе" и занял более скромный пост одного из заместителей директора по научной работе академического Института государства и права. Оля Воробьева - тогда еще официально мне не жена - оказалась его сотрудницей. Как-то раз в эти годы мы вместе с Олей столкнулись с Верещетиным в метро. Хорошо зная обоих порознь, он обалдело осматривал нас с ног до головы и изумлялся: "Чего это вы вместе?"
 
Оле доводилось сотрудничать с Верещетиным еще в "Интеркосмосе" до перехода его в Институт государства и права. "Интеркосмос" был ошарашен юридическим скандалом по авторским правам на космическую фотокамеру, изготовленную в ГДР. Техническое задание с учетом всей космической специфики было разработано в СССР. Практическая постройка осуществлена в ГДР. Кому принадлежат авторские права? Оля была одним из буквально двух-трех советских экспертов по интеллектуальной собственности, и Верещетин многократно привлекал ее для решения подобных юридических вопросов при подготовке многосторонних соглашений по линии "Интеркосмоса".
 
26 января 1995 г. В.С.Верещетин был избран членом Международного Суда ООН в Гааге, а 1 февраля того же года на заседании в процессе слушаний по делу о Восточном Тиморе (Португалия против Австралии), он сделал торжественное заявление, предусмотренное статьей 20 Статута как обязательное условие для вступления в должность вновь избранных судей. Он был переизбран на второй срок, начавшийся 6 февраля 1997 г. и закончившийся 5 февраля 2006 г. Оля однажды посещала его в Гааге, и он провел для нее интересную экскурсию по зданию Международного суда и его музею. Покинув международный пост, Верещетин живет между Гаагой и Москвой. Мы иногда обмениваемся с ним поздравлениями к праздникам.
 
Возможность взаимодействовать лично с Верещетиным по трудным вопросам служила важной поддержкой в работе. С его подачи, например, мне довелось консультировать "Интеркосмос" по научным аспектам международного Договора о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела, который за истекшие четыре десятилетия с его подписания стал основополагающим международно-правовым документом в этой сфере.
 
Ни Флоренский, ни я на заре "Интеркосмоса" не могли предложить реальных космических экспериментов. Но упускать благоприятный случай поучаствовать в международном сотрудничестве было бы непростительной глупостью, и мы воспользовались тематикой, предложенной в Польше. Речь шла о сравнительном анализе кратерообразования на Земле и Луне. Так, первый раз в жизни нас направили заграницу.
 
...Тогда же в Польше я познакомился с милейшей пани Барбарой Колачек - молодой польской астрономшей, которая только-только вернулась из длительной стажировки в Морской обсерватории США (в Вашингтоне, округ Колумбия). Она много рассказывала мне об американской жизни. Разговаривали мы по-английски. Сохранили дружбу на всю жизнь.
 
Незабываемыми были встречи с щеголеватым шутником профессором Зонном (Wlodzimierz Zonn; 1905-1975). Я знал его имя по переведенному им же самим на русский язык учебнику звездной астрономии Зонна и Рудницкого (1959). Ведущий польский астроном дореволюционного поколения, Зонн просил называть себя по-простецки Владимиром Карловичем. Он учился в Пскове и Вильнюсе, блестяще говорил по-русски. С 1950 г. он был директором Астрономической обсерватории Варшавского университета. На протяжении многих лет (1952-55 и 1963-73) избирался руководителем Польского астрономического общества (Polskie Towarzystwo Astronomiczne).
 
Впоследствии до самой смерти несколько раз безо всякой на то надобности Зонн звонил мне по телефону из Варшавы. Он учил меня, что по-польски правильно называть Барбару - незамужнюю девушку - не Колачек, а Колачкувна. С Барбарой мы потом годами переписывались и неоднократно встречались на нескольких конгрессах Международного Астрономического Союза. Она избиралась Президентом комиссии Союза по вращению Земли. С соавтором Зонна по упомянутому выше учебнику - доцентом Ягеллонского университета Конрадом Рудницким - мне довелось встречаться в Кракове. Там обсерватории принадлежал давний хорошо сохранившийся австро-венгерский форт "Скала" - памятник фортификационного зодчества XIX века.
 
...В те дни у Флоренского взял интервью известный польский писатель, поэт и публицист Януш Пшимановский (1922-1988) - в будущем автор популярного боевика "Четыре танкиста и собака". Историк организованного в СССР Войска Польского, он написал о К.П. душевный рассказ, опубликованный в центральной польской печати. Пафос его очерка был ярким: "Теми же руками, которыми он наводил на врага свое орудие, теперь он создает космические корабли, чтобы достать с неба кусочек Луны" (цитирую по памяти).
 
Наибольшие надежды по своей научной работе я возлагал на Астрономическую обсерваторию Познанского университета им. Адама Мицкевича. Задача была связана с астрометрическими измерениями с поверхности Луны, которыми вслед за мной загорелся директор этой обсерватории профессор П.Гурник.
 
Занимаясь научной программой советского пилотируемого полета на Луну, мне удалось провести в жизнь решение об использовании на ее поверхности полностью автоматизированного инструмента для измерений колебаний широты, т.е. того же типа инструмента, с помощью которого я на заре научной деятельности наблюдал в ГАИШе. Ценность такого эксперимента заключалась в возможности получения уникальных геофизических данных о внутреннем строении Луны.
 
Разработка полностью автоматического оригинального инструмента для указанной цели была непростой и отняла массу времени. Вместе со мной этой задачей занимался А.А.Конопихин. Это была часть его кандидатской диссертации, защищенной под моим руководством в ИКИ АН СССР. Мы получили на проект такого инструмента авторские свидетельства. О нем была опубликована развернутая статья в "Астрономическом журнале".
 
Разработкой теории для обработки лунных наблюдений занимался А.Н.Санович. Он защищал свою кандидатскую диссертацию в Казанском университете под руководством проректора Ш.Т.Хабибуллина. Из-за его неудобной национальности ни взять Анатолия Нисановича Сановича на работу в ИКИ, ни организовать в ИКИ защиту его кандидатской диссертации мне оказалось не по зубам.
 
Тесная связь и дружба с Казанским университетом - одним из важных центров наземных лунных исследований - несколько раз сыграли нам добрую службу. Я приглашался туда Председателем Госкомиссии по защитам дипломных работ. Там же защищала свою кандидатскую диссертацию, написанную под моим руководством, Кира Борисовна Шингарева.
 
В Казанском университете я познакомился с доцентом Сергеем Серафимовичем Перуанским (род. в 1938 г.). Он жил отшельником, читал лекции в стихах, любил философствовать к месту и не к месту. На волне демократических реформ в ельцинскую эпоху судьба его резко переменилась. В 1990 г. он, бравируя своей фотографией рядом с Ельциным, ухитрился выиграть выборы и стал - ни больше, ни меньше - одним из очень немногих астрономов депутатом съезда народных депутатов России, членом Комиссии Совета Республики Верховного Совета РФ по культуре. Женился. Переехал в Подмосковье. Депутатство его закончилось в 1993 г., и он занялся проблемами социал-гуманизма. О том, что это такое, ищите в интернете. На его сайте сообщается: "рассматривается широкий спектр научных проблем: от происхождения человека и закона развития общества до обоснования государственной идеологии России; от современного прочтения марксизма до сегодняшних вопросов политики; от решения древней задачи о яйце и курице до проблем смысла жизни". Таков этот доморощенный политико-философский сайт.
 
Дабы усилить свои позиции по продвижению лунно-астрометрического эксперимента, я добился включения этой работы в план интеркосмосовского сотрудничества с Польшей. За разработку нескольких узлов нашего инструмента и ухватился профессор П.Гурник. Эта работа указывалась в нескольких рекламных проспектах Познанской обсерватории.
 
К несчастью, как известно, советская пилотируемая экспедиция на Луну так никогда и не осуществилась. Все, связанное с нею, ушло в песок. Забылось и мое предложение о первенце лунной астрометрии, хотя кое-какие следы можно найти даже в иностранной печати. Директора ИКИ академика Г.И.Петрова пригласили в Стокгольм на Нобелевский симпозиум с докладом по Луне. В советское время поступали просто: директор приказал написать свой доклад мне. Я включил в текст свои сокровенные мысли. Келдыш не пустил Петрова на симпозиум, но текст - уже после меня сильно искалеченный - под авторством Г.И.Петрова был опубликован на английском языке в одном из шведских Нобелевских сборников. Моя собственная статья с упоминанием лунной астрометрии была опубликована по-немецки.
 
Еще несколько лет через "Интеркосмос" я продолжал ездить в Польшу, Чехословакию и ГДР. Капстраны оставались для меня запретным плодом.
 
Раз в два года по линии "Интеркосмоса" отправлялась большая советская делегация во Францию. Невзирая на поддержку Верещетина, я ни разу не удостоился чести быть в нее включенным, однако единожды был в составе советской делегации, которая принимала французов в Ереване. По сути своей мероприятие не было очень интересным, но роскошный банкет в ресторане на озере Севан превзошел все возможные ожидания. Директор КНЕС (французское космическое агентство) поднял тост за термин "арманьяк", произведя его от слова Армения.
 
Апофеозом моей дружбы с "Интеркосмосом" стала коллективная разработка предложений по совместному с США картографированию Луны. Эти предложения попали, что называется, в точку. После полета со стыковкой на орбите "Союза-Аполлона" космические власти обеих сторон спали и видели продолжить удачное начинание, но им не приходило на ум ничего стоящего. А тут - совместные карты Луны.
 
Наши предложения состояли из нескольких пунктов, но стержневая идея была проста: положить конец производству лунных карт на национальном уровне, а по общепринятым международным критериям выпустить в свет единую серию карт разного масштаба, которые стали бы употребительными во всем мире. Эта идея - на безрыбье и рак рыба - казалась для космических властей СССР и США палочкой-выручалочкой. На диво быстро наши предложения были одобрены и "Интеркосмосом", и американским космическим агентством НАСА. Но тут-то и начались злоключения, завершившиеся полным крахом неплохого замысла. Как любила говорить моя бабушка Надежда Васильевна: "Замысел Наполеона, а выделка печника Агафона".
 
Осторожный В.С.Верещетин не решился взять всю полноту ответственности за этот проект на Академию наук. ИКИ АН СССР остался соучастником проекта, но головной организацией в проекте было объявлено профильное ведомство - Главное Управление Геодезии и Картографии (ГУГК) при Совете Министров СССР, которое тогда возглавлял молодцеватый рыжеволосый генерал Илья Андреевич Кутузов (1915 - ? ). Казалось бы, ну и что, да только в этом достославном ведомстве никто и никогда не занимался планетной картографией, и в нем не было ни единого специалиста хоть мало-мальски знакомого со спецификой предложенного проекта.
 
Свято место, однако, пусто не бывает, и генерал Кутузов назначил на роль формального лидера Юрия Павловича Киенко (1934-2005). Официозные справочники аттестуют его как "видного ученого и организатора производства в области техники и технологии дистанционного зондирования Земли". Но я-то близко столкнулся с ним с совершенно другой - деструктивной - стороны.
 
Воспитанник МИИГАиКа на два выпуска старше меня, инженер-фотограмметрист, Киенко круто шел в гору по карьерной лестнице своего ведомства. До 1973 г., будучи кандидатом технических наук, он работал заместителем директора по научной работе Центрального научно-исследовательского института геодезии, аэросъемки и картографии. Несмотря на давнее знакомство, добрых чувств мы друг к другу не питали. Он смотрел на меня свысока как на пустое место. На мой взгляд, Киенко, вечно неприветливый, зашоренный, не умел слушать, был бессмысленно упрям, нацелен только на собственную карьеру и раболепно выполнял прихоти Кутузова. А тот и сам не знал, хочет ли он связываться с США; сотрудничество ему было навязано силком.
 
Американская сторона пригласила советскую делегацию на переговоры в США. Члены делегации были отобраны лично Киенко. На ИКИ осталось всего два места. Из-за публично известного противостояния внутри ИКИ между коллективами К.П.Флоренского и Б.Н.Родионова, кандидатуры ведущих деятелей этих коллективов для поездки в США не рассматривались. Было решено послать сотрудников, так сказать, второго эшелона: от Флоренского - Киру Шингареву, от Родионова - работягу Витю Красикова.
 
Дня за два до отъезда делегации вызывает меня по телефону куратор ИКИ из КГБ Игорь Борисович Присевок (человек, кстати, во всех отношениях, кроме места службы, положительный). Назначает встречу на платформе станции метро "Белорусская-кольцевая". Недоумеваю: зачем?
 
Под шум колес проезжающих мимо поездов у него один вопрос:
- Как же вы рискуете посылать Шингареву в Штаты, если у нее маленькая дочка, но нет мужа? А вдруг она ее бросит и не вернется?
Я говорю: "Не бойтесь. Я ее давно и хорошо знаю. Вернется".
- Лично отвечаете?
- Отвечаю.
- Ну ладно. Под Ваше персональное поручительство. В случае чего, пеняйте на себя. Сурово расплатитесь.
Я всегда верил Кире, и не очень испугался. Хотя неприятный осадок остался.
 
Результаты первой встречи в США высветили глубину наших проблем из-за отсутствия многих необходимых исходных материалов. Мы, авторы проекта, предлагали делать карты как бы "послойно". Мы выполняем одни технологические процессы, американцы - другие. Против этого категорически возражал Киенко. Он требовал разделить поверхность Луны на две обязательно равных части: нашу и американскую. Чтобы все было на паритетных началах.
 
Сначала шла речь, что американцы возьмут на себя видимую сторону Луны, а мы - невидимую. С большим трудом пришлось втолковать Киенко, что у нас нет достаточных материалов для карты невидимой стороны. Тогда он потребовал для советской стороны половину видимого и половину невидимого полушария. Все такого рода предложения были благоглупостью, потому что в итоге карты двух полушарий Луны различались бы по манере картографического исполнения.
 
Вторая встреча по данной проблеме имела место в Москве на территории ИКИ. Как сотруднику института, мне пришлось быть как бы руководителем делегации, но все дела вел Киенко, консультируясь только с генералом Кутузовым, к телу которого он никого не подпускал. Все разумные доводы о непродуктивности занятой им позиции он без обсуждения отметал. Перед лицом полного афронта у американской делегации, несмотря на ее очевидный изначальный интерес, опустились руки.
 
Новый директор ИКИ Р.З.Сагдеев нарочито устранился от лунной проблематики. В.С.Верещетин, зарекомендовавший себя виртуозным менеджером при организационном обеспечении полета "Союза-Аполлона", не стал встревать в мелкотравчатые заковыки чужого ему ведомства. Проект лунного картографирования бесславно загнулся, и другие советско-американские встречи по этому поводу не состоялись.
 
Генерал Кутузов и не подумал поставить провал переговоров в вину Ю.П.Киенко. Им обоим сотрудничество с США оказалось совершенно ни к чему. Кутузов продолжал двигать Юрия Павловича вверх по служебной лестнице своего ведомства. Он был назначен директором (потом переименован в генерального директора) созданного тогда Государственного научно-исследовательского и производственного центра "Природа" ГУГК, оставаясь им до 1990 г. Уже после эпохи правления Кутузова, в 1990 г. Киенко стал заместителем председателя ГУГК, а в 1992-94 гг. являлся президентом акционерного общества "Космогеоэкоинформатика". Лауреат премии Совета Министров СССР в области науки и техники, заслуженный работник геодезии и картографии РФ, орденоносец, с годами Ю.П.Киенко прослыл главным геодезическим начальником в космосе, превзойдя в смысле общественного веса даже единственного геодезиста-космонавта, дважды Героя Советского Союза, ректора МИИГАиКа В.П.Савиных.
 
Я далек от мысли утверждать, что в структурах Академии наук работали тогда какие-то особенные люди. Не берусь судить о среднем уровне сотрудников в "интеллектуальных" ведомствах - Министерстве иностранных дел, внешней торговли, Госкомитете по науке и технике, Министерстве высшего и среднего специального образования. Но сравнение потенциалов и эффективности сотрудников Академии с бюрократами из технических ведомств сплошь да рядом было разительным контрастом - в пользу Академии. И мои коллеги-геодезисты оставались одним из худших примеров. Пусть земля будет пухом для Ю.П.Киенко, но вспоминаю я об его "подвигах" с чувством глубокого сожаления об упущенных возможностях.
 
Не надо думать, что взаимодействие с "Интеркосмосом" обходилось всегда без сучка и задоринки. Единожды Совет решился отправить в США К.П.Флоренского. Тот мог бы настоять на включении в состав делегации и меня, но, как обычно, умыл руки и не стал хлопотать. Они поехали вдвоем с экстравагантным сотрудником ГЕОХИ, продвинутым геохимиком Михаилом Сергеевичем Чупахиным. Деньги на командировку им, как обычно, отсчитали по принятым нормам в Москве. Но в Штатах им подкинули еще по две тысячи долларов.
 
У экстравагантного Чупахина были превратные представления о жизни. Ему не стоило большого труда уболтать легковерного Флоренского, что американские деньги - их личное имущество, и они имеют право их потратить. Помню, что К.П. истратил не все, но купил себе за несколько сот долларов спальный мешок на лебяжьем пуху и какие-то дурацкие ненужные рубашки. По возвращении в Москву о деньгах пронюхали и потребовали вернуть в кассу Академии. Растрату долларов пришлось компенсировать в десятикратном размере. Это были громадные деньги. Оба лишились права выезда за рубеж на всю оставшуюся жизнь. То был первый и последний выезд К.П.Флоренского заграницу без меня - гораздо более осторожного в таких делах. Обидно и горестно!
 
Как бы там ни было, взаимодействие с "Интеркосмосом" было яркой и насыщенной страницей моей космической биографии.
 
Глава 19. Круг общения в эшелонах власти
 
Рассказав выше об общении с командой "Интеркосмоса", я должен попутно заметить, что это была далеко не единственная внешняя инстанция, в которой мне по работе доводилось крутиться довольно часто. Не реже нескольких раз в месяц я заезжал в Президиум Академии, а именно в просторный - типа большущего танц-класса - кабинет вице-президента Академии по наукам о Земле Александра Павловича Виноградова (1895-1975) - ученика и преемника В.И.Вернадского, долгие годы влиятельнейшего члена Президиума и негласного научного лидера лунно-планетных космических исследований в СССР, - в этом отношении правой руки "главного теоретика" космонавтики М.В.Келдыша. Именно Виноградову, например, принадлежала здравая идея автоматической доставки образцов грунта с Луны. Он же ратовал за изучение грунта Марса и его спутника Фобоса.
 
...В разгар второго раунда споров о пилотируемой лунной экспедиции по проекту В.П.Глушко я несколько раз пользовался случаем задать А.П. мучивший меня вопрос: каковы шансы на успех этой затеи? И каждый раз премудрый вице-президент без эмоций сухо отвечал одно и то же: "Поживем и посмотрим, что скажет Госплан". Ответ казался мне до чрезвычайности странным, ибо я-то полагал, что такого рода решения зависят от позиции руководителей партии и правительства, а отнюдь не от Госплана. Но Виноградов со своей высокой колокольни видел существенно дальше меня. Экономика страны катилась под уклон, и для вице-президента Академии наук это уже, похоже, не было большим секретом.
 
…По итогам первого испытания советской атомной бомбы (29 августа 1949 г. на Семипалатинском полигоне) указом от 29 октября 1949 г. "О присвоении звания Героя Социалистического Труда научным, инженерно-техническим и руководящим работникам научно-исследовательских, конструкторских организаций и промышленных предприятий" (с грифом: "Не подлежит опубликованию") "за исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания" Виноградову Александру Павловичу присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали "Серп и Молот". В том же году ему присуждена Сталинская премия 1-й степени. Вторично звание Героя Соцтруда Виноградов получил к своему 80-летнему юбилею 20 августа 1975 г. за три месяца до смерти. Прилагавшийся ко второй звезде Героя орден Ленина был на жизненном пути Виноградова уже шестым.
 
Крупный государственный деятель с тонким политическим чутьем, Виноградов был делегирован на роль видного советского борца за мир - с 1958 г. он являлся непременным членом международной Пагуошской конференции учёных, зародившейся в 1955 г., когда 11 всемирно известных корифеев, в их числе Альберт Эйнштейн, Фредерик Жолио-Кюри, Бертран Рассел, Макс Борн, Леопольд Инфельд, Лайнус Полинг выступили с манифестом против использования ядерной мощи в военных целях. Но вообще-то, как и Келдыш - в отличие от большинства из нынешних научных лидеров - Виноградов не злоупотреблял поездками за рубеж.
 
В связи с оскудением "атомного пирога" как источника неисчерпаемого бюджетного благоденствия, Виноградов подыскал другую золотую жилу. Он умело развернул тематику своего института и энергично потянул на себя "космическое одеяло". Недаром долгое время он, среди прочего, был председателем Комитета по метеоритам;его новым главным интересом становится космохимия - лабораторное изучение внеземного вещества. Приемная лаборатория для лунного грунта была расположена именно в стенах ГЕОХИ, а не в ИКИ, где ее отчасти проектировали (это делал ныне забытый всеми специалист по вакуумной технике Маркус Давидович Нусинов при том, что все "сливки" от этого достались в ГЕОХИ Ю.А.Суркову).
 
Не раз и не два в своих контактах с А.П.Виноградовым я поражался упорядоченной системе его мышления. Он был, можно сказать, антиподом бесшабашному директору ИКИ академику Г.И.Петрову. Последний часами обсуждал любые вопросы с первыми встречными. Я, например, знал от него все подробности о рыбалке в Сортавале. Поведение же Виноградова было резким контрастом. В его голове все было раз и навсегда четко разложено по полочкам. Он занимался десятками трудоемких проблем и по каждой из них у него было заранее определено доверенное лицо, - словно бригадиры разных профилей. Так, за планетную науку морально перед Виноградовым отвечал К.П.Флоренский, за приборное оснащение космических экспериментов - Ю.А.Сурков, за эпопею с названиями на Луне - Б.Ю.Левин, и так далее. Сбить Виноградова с толку и поломать годами сложившуюся в его голове структуру было невозможно. Он твердо помнил, кто за что в ответе. И никаких лишних разговоров.
 
Помимо высоких научно-административных постов, А.П. заведывал кафедрой геохимии в МГУ и не просто числился, но, по отзывам студентов, относился с большой ответственностью к чтению своих курсов. Он читал там лекции по обшей геохимии (осенний семестр) и геохимии элементов (весенний семестр). Так было каждый год, и он не уставал.
 
Александр Павлович Виноградов был без преувеличения ангелом-хранителем лаборатории К.П.Флоренского. С первого дня ее появления на свет он простер над нами свою неколебимую защитную длань и был гарантом самого нашего существования. Без поддержки Виноградова клерки-технократы из Министерства общего машиностроения нас бы мгновенно заклевали. Все свои инициативы - особенно же инициативы рискованные, такие как забор грунта с лунного материка с повышенной вероятностью разбиться при посадке - Флоренский либо я неизменно согласовывали лично с Виноградовым. В отдельных случаях он считал необходимым пойти на второй этаж Президиума и самому посоветоваться с Келдышем. Опираясь на Виноградова, Келдыш всецело доверял его суждениям. Сам же Виноградов прозорливо понимал и силу К.П.Флоренского как ученого, и его недостатки как администратора.
 
…Отдельной страницей моей космической биографии оказалась изнурительная многомесячная эпопея работы с Президентом Академии наук М.В.Келдышем над заключением по проекту лунной экспедиции В.П.Глушко. Но об этом я подробнее поделюсь воспоминаниями позднее в другой главе.
 
Немалая толика моего внешнего общения приходилась на "желтый дом" - помимо Института прикладной математики другое таинственное здание на Миусской площади с другой стороны памятника А.А.Фадееву, а именно Министерство общего машиностроения СССР (по роду своей деятельности это было Министерство ракетостроения и машиностроения в области космоса), где каждый подсиживал каждого. Противоречия между высокими чиновниками рождались, между тем, уже на самом верху: так, по многим вопросам не было никакого единства между позициями Академии наук и министерства.
 
Московские заседания Госкомиссий сплошь да рядом проходили в конференц-зале МОМа и с годами участие в них стало как бы неотъемлемым атрибутом моей будничной работы: напряженной, но скучноватой - с огромной потерей времени на пустопорожние словопрения. В моем лице на заседаниях Госкомиссий, можно сказать, олицетворялась академическая "лунная" наука. Келдышевских баллистиков чаще всего представлял Эфраим Лазаревич Аким - очень светлая голова; я о нем уже рассказывал ранее.
 
Министра общего машиностроения, "молотобойца" С.А.Афанасьева я встречал редко и только мельком. Контактировал, главным образом, с первым заместителем министра, председателем Госкомиссий по лунно-планетным аппаратам, генерал-лейтенантом-инженером Георгием Александровичем Тюлиным и его непосредственным окружением. В его близкое окружение входил и "Крошка" - болезненно грузный Юрий Николаевич Коптев - будущий руководитель в 1992-2004 гг. уже не советского, а Российского космического агентства (в 1999 г. переименовано в Российское авиационно-космическое агентство, потом стало Федеральным космическим агентством под руководством генерал-полковника А.Н.Перминова - Роскосмосом. В апреле 2011 г. Перминова, бесславно достигшего 65 лет, сменил генерал армии В.А.Поповкин. Он тоже не добьется видимых успехов, и после ряда очевидных космических провалов в октябре 2013 года будет заменен на генерал-полковника Олега Николаевича Остапенко).
 
Но это все происходило много позднее. А в 1974 начальник отдела Главного управления МОМа Ю.Н.Коптев не чурался названивать мне по телефону со всякими "лунными" просьбами, и на 60-летний юбилей Г.А.Тюлина я возил ему в Министерство приветственный адрес от ИКИ. Тогда-то Тюлин и соблазнял меня стать его "литературным поденщиком" для записи и обработки мемуаров. Насколько я знаю, они никогда им не были написаны.
 
…заместителя Предсовмина А.Н.Косыгина - Леонида Васильевича Смирнова (1916-2001) - встречал и слушал не раз. С 1963 по 1985гг., будучи замом Косыгина, он возглавлял Комиссию Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам (ВПК), т.е. был "главнокомандующим" всего оборонно-промышленного комплекса СССР, включая ракеты и космическую технику. Подобно А.П.Виноградову, он был дважды Героем социалистического труда и имел шесть орденов Ленина. В Кремле я встречал и его, и его вечно насупленного заместителя Бориса Алексеевича Комиссарова (1918-1999) - генерал-полковника, другого пионера советской ракетно-космической промышленности из Днепропетровска. Эффективными и вдумчивыми управленцами, впрочем, по моим наблюдениям, их назвать было трудно. Вообще управленческие функции в советскую эпоху ассоциировались преимущественно с криками и разносами. По принятым тогда нормам поведения, сотрудники ВПК должны были материться, хамить и нагонять на своих посетителей страху намного больше замминистра МОМа генерала Г.А.Тюлина, который тоже был мастером по этой части. В фокусе управленческого внимания находилась не реальная жизнь, а "правильно" отшлифованные формулировки директивных решений, - вроде пресловутого брежневского "экономика должна быть экономной".
 
Но, должен признаться, приглашения в Кремль в Комиссию по военно-промышленным вопросам были часто увлекательнее, чем другие местные командировки. Я ездил в основном к сотрудникам аппарата ВПК И.Т.Бобыреву или В.А.Сальникову. Топать ногами на меня - маленького человека - было нелепо. Кремлевские вызовы, как правило, были сопряжены с научной конкретикой, а потому нисколько не тяготили. Сальников время от времени консультировался со мной по поводу своих литературных сочинений. Он не брезговал подрабатывать в издательстве "Машиностроение" путем компиляции брошюр по итогам космических полетов. В отличие от бредней пустобрехов-журналистов, его книжечки расцвечивались богатым фактическим материалом, который стекался к нему по должности из первых рук. Разумеется, все его книжечки выходили либо безымянными, либо под псевдонимом. Таковы были строгие правила кремлевского "хорошего тона".
 
Несколько слов об истории этого малоизвестного государственного органа - Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам (ВПК). Она была учреждена при Хрущеве в 1957 г. Располагалась в Кремле недалеко от Спасской башни. При образовании ВПК сразу же было определено, что ее возглавляет заместитель Председателя Совета Министров, и установлено, что решения комиссии обязательны для всех министерств и ведомств. Первым председателем ВПК и одновременно заместителем Председателя Совмина был назначен выдающийся организатор оборонной промышленности Дмитрий Федорович Устинов (возглавлял ВПК в 1957-1963 гг.). После назначения Д.Ф.Устинова в 1963 г. Председателем ВСНХ и Первым заместителем Председателя Совмина СССР, ВПК возглавил его соратник еще по ракетостроительному предприятию в Днепропетровске Леонид Васильевич Смирнов. Л.В.Смирнов возглавлял ВПК более двух десятилетий в 1963-85 гг. - эпоху интенсивного развития советской космонавтики. Комиссия упразднена Постановлением Госсовета СССР от 14 ноября 1991 г. Последним ее руководителем (1985-91) был Ю.Д.Маслюков, председатель Госплана СССР.
 
Похожая по смыслу Комиссия была возрождена постановлением Правительства России No 665 от 22 июня 1999 г.
 
Даже мне, молодому тогда человеку, было совершенно очевидно, что управление ракетно-космической отраслью в СССР нуждается в радикальном усовершенствовании. Но этого так и не произошло. Ничего наподобие американской НАСА в СССР не случилось.
 
Тем не менее - на фоне застойного "благолепия" - ракетно-космическую отрасль время от времени сотрясали грандиозные скандалы. Если мне не изменяет память, один из самых громких приключился под новый 1976 год. В проектном отделении No 11 головного института МОМа - ЦНИИМАШе - под присмотром смещенного руководства (молодого и бесшабашного А.Д.Коваля сменил осмотрительный и трусоватый С.Д.Гришин) была выпущена юмористическая стенгазета в форме бутылки шампанского с острой критикой текущего положения дел. Лидеры отрасли были представлены животными из зоопарка, допускавшими двоякое толкование. Так, в фигуре слона некоторые усмотрели язвительную карикатуру на самого министра.
 
С горестной иронией "цитировали" в стенгазете шуточные интервью с инопланетянами, не понимающими, чем же занимаются инженеры в НИИ, кроме перекуров, беготни в столовую и по магазинам, трепа по телефону, обмена анекдотами, разгадыванием кроссвордов. Рабочие подшефного совхоза, словно в песне Высоцкого, предлагали проекты космических систем в обмен на уборку картофеля. И так далее в том же духе.
 
На еретическую газету обратило суровое внимание руководство министерства. Она легла на стол министра и последовали жесточайшие репрессии, как-то: изгнание из КПСС, увольнение с работы, понижение в должности. В конечном счете стенгазета спикировала на стол всемогущего секретаря ЦК КПСС Д.Ф.Устинова.
 
В воспоминаниях очевидцев той поре читаем (М.И.Осин и Н.М.Светлов). "Газету положили на стол в половине двенадцатого ночи. По сталинской привычке Устинов работал по ночам. Помощники попытались пояснить рисунки, но были остановлены. В течение получаса в полном молчании газета осматривалась и даже ощупывалась. На вопрос Устинова: "Какие меры приняты?" - был исчерпывающий ответ: исключили из партии, сняли с должностей, с очередности на жилье, уволили... Сообщили Устинову и о подготовке по приказу И.И.Сербина, отвечавшего за идеологию в оборонных отраслях, показательного судилища.
 
Последовали две рекомендации. Одна короткая и спасительная: "Нам не нужны процессы в оборонке, как в 37-м году. Давайте сворачивайте репрессии". Другая более глубокомысленная: "Уж если эти мальчишки понимают, как плохо дело, то следует принимать меры. В четверг жду предложений от двух министерств с рекомендациями об объединении тематики с авиастроением, о создании целевых объединений и подготовке постановления ЦК и Совмина". Так, наконец, 17 февраля 1976 г. появилось на свет решение о создании системы "Энергия-Буран" - последнего всплеска активности советской космонавтики. И это решение оказалось наредкость непродуманным.
 
Глава 22. Агония советской лунной программы
 
Работая у Королева, я неоднократно встречался с академиком В.П.Глушко как на его предприятии в подмосковном городе Химки, так и у него дома. Жил Валентин Петрович в Доме на Набережной. Очень подтянутый и моложавый, он всегда держал себя в прекрасной спортивной форме. В его квартире на меня производила сильное впечатление шведская стенка. Для него я был не сотрудник предприятия Королева, а сотрудник Ю.Н.Липского.
 
В.П.Глушко (1908-1989) был специалистом по ракетным двигателям и шел по жизни бок о бок с Королевым. Их отношения могли бы служить канвой для остросюжетного романа. Оба некогда работали в РНИИ - Реактивном научно-исследовательском институте, первой в Москве профессиональной организации такого рода. Обоих в годы "большого террора" по доносам посадили. Глушко первым попал в "шарагу" и помог выбраться туда с Колымы Королеву, став его начальником. После войны место Королева под солнцем оказалось выше места Глушко; Глушко продолжал заниматься двигателями, а Королев - комплексом в целом. В дальнейшем их технические разногласия стали одной из причин провала советского пилотируемого полета на Луну. Замечу, какой удивительный подарок преподнесла мне судьба: я был хорошо знаком с двумя главными героями эпохи становления советской космонавтики да и с большинством других членов неформального Совета главных конструкторов (Н.А.Пилюгиным, М.С.Рязанским, В.П.Барминым).
 
Мое знакомство с Глушко обязано его личному интересу к названиям на обратной стороне Луны; он энергично преследовал цель увековечить там своих скончавшихся сподвижников. Ведал лунными наименованиями Ю.Н.Липский, и я часто служил посредником в их чуть ли ни ежедневных переговорах. Глушко давал для поездки к нему на предприятие в Химки свою роскошную иномарку, которая летела по Ленинградскому шоссе с ветерком, не обращая внимания на знаки. Милиция знала фешенебельный мерс "в лицо" - такие машины в Москве были в те далекие годы большой редкостью.
 
22 мая 1974 г., через 8 лет после смерти Королева и через год после назначения в ИКИ Сагдеева, карьера В.П.Глушко достигла кульминации. Сменив утратившего доверие В.П.Мишина, в 66 лет В.П.Глушко попал в кресло Королева, сосредоточив в своих руках немеряные ресурсы. Он был назначен директором и генеральным конструктором НПО "Энергия" в Подлипках, сохранив за собой руководство своим прежним КБ энергетического машиностроения в Химках (их формально на время объединили).
 
Смыслом своей новой миссии В.П.Глушко видел осуществление неосуществленного С.П.Королевым пилотируемого полета на Луну. Он хотел доказать, что способен на то, что не удалось другу-сопернику. И только несколькими годами позже, когда "директивные органы" заставили Глушко забыть о Луне, его принудили заняться проектом "Энергия-Буран" - советским ответом на американский шаттл. Это была многоразовая космическая система военного назначения. Как известно, этот проект был осуществлен, но, увы, оказался ненужным и невостребованным.
 
По поводу судьбы этого проекта сошлюсь на компетентное мнение генерал-лейтенанта авиации лётчика-испытателя С.А.Микояна, руководившего испытательными полётами: "Как ни обидно создателям этой исключительно сложной, необычной системы, вложившим душу в работу и решившим массу сложных научных и технических проблем, но, по моему мнению, решение о прекращении работ по теме "Буран" было правильным. Успешная работа над системой "Энергия-Буран"- большое достижение наших учёных и инженеров, но стоила она очень дорого и сильно затянулась... И чего бы мы достигли? Лучше американцев сделать мы уже не могли, а сделать намного позже и, может быть, хуже не имело смысла. Система очень дорога и окупиться не смогла бы никогда, в основном из-за стоимости одноразовой ракеты "Энергия". А уж в наше теперешнее время работа была бы по денежным затратам совершенно непосильна для страны".
 
Корабль "Буран" не нашел лучшего применения как стать в Москве экспонатом в Парке культуры и отдыха им. Горького. Очередной горький пример бессмысленного разбазаривания средств.
 
После назначения Глушко в Подлипки в кратчайшие сроки под его руководством был подготовлен совершенно новый лунный проект, насчитывающий под сто томов технической документации в роскошных переплетах. До коллапса страны было еще далеко, но время неограниченных трат на космос миновало.
 
Лаборатория Флоренского доживала последние дни в ИКИ, но функционировала. На наши плечи легла вся тяжесть научного обоснования нового варианта лунной экспедиции. У нас был написан полновесный "научный" том глушковского многотомника: научные цели, возможные районы посадок, обеспечение работы на поверхности, инструменты. Глушко быстро организовал защиту проекта у себя на предприятии в Подлипках.
 
Мне довелось докладывать наши материалы на секции Ученого совета предприятия под председательством космонавта В.И.Севастьянова (1935-2010). Не могу похвастать, что это было приятным занятием. Мой ровесник, космонавт плохо понимал суть дела, был задирист, беспрестанно перебивал доклад вопросами и брюзжал, выказывая свою ученость. Но деваться ему было некуда. Наш том был утвержден к дальнейшему прохождению по инстанциям вместе со всеми остальными.
 
Проект в целом рассматривался на расширенном заседании Ученого совета предприятия. Зал был забит, а в президиуме сидел весь цвет руководства отраслью: зам. предсовмина, председатель Комиссии по военно-промышленым вопросам Л.В.Смирнов, министр общего машиностроения С.А.Афанасьев, члены Совета главных конструкторов, генералитет и прочая, и прочая. Краткое сообщение по науке делал генерал Г.С.Нариманов (Сагдеев от греха подальше на всякий случай не поехал). Нариманов взял в свою свиту меня и Лешу Пронина - готовить демонстрацию плакатов.
 
Перед заседанием произошел курьез. К крайнему стулу во втором ряду подобрался скромный человек и хотел присесть. Орденов и других знаков отличия на деловые собрания, естественно, не цепляли. К вознамерившемуся присесть скромнику подскочил Леша Пронин (он был первый раз на таком высоком собрании и не знал никого в лицо). Накрыв стул руками, он закричал: "А здесь занято, занято". Скромный человек остолбенел будто увидел вдруг перед собой черта с рогами. Это был Николай Алексеевич Пилюгин (1908-1982) - главный конструктор по системам управления. Я уж и не чаял, как его - смертельно обиженного, что в этом доме некоторые ухитряются его не знать - успокоить. Слава Богу, его пригласили в президиум.
 
Собрание шло бурно и тянулось бесконечно, но никто из начальства проекта особенно не ругал, и он был одобрен. Глушко тотчас отправил свое многотомное детище в ЦК КПСС, и следом, как член ЦК КПСС, добился аудиенции у Генсека Л.И.Брежнева. Говорили, что Леонид Ильич остался доволен и проект поддержал. Может, так оно и было, только всерьез это ровным счетом ничего не значило. Брежнев регулярно бросал слова на ветер.
 
Оборонный отдел ЦК КПСС, не мешкая, переслал проект для экспертизы в Академию наук М.В.Келдышу. Келдыш, не раздумывая, вызвал директора головного института Сагдеева и приказал ему подготовить заключение. В первые годы своего директорства Сагдеев слушался Келдыша как солдат на плацу. Он принял приказ Президента к исполнению и, естественно, перепоручил это дело мне. А как же могло быть иначе - я был более других в курсе дела: знаком и с проблемой, и с проектом Глушко.
 
Сразу оговорюсь, что отношение коллег по ИКИ к затее Глушко было самым резко отрицательным. Они не без оснований считали, что если лунная экспедиция состоится, она приберет к рукам все космические деньги. О других крупных проектах, особенно в области астрофизики, можно будет забыть надолго. В этой связи, как сторонник лунной экспедиции, я вызывал в Институте массовую неприязнь. Стою как-то в очереди в столовой, а люди передо мной, не зная меня в лицо, шепчутся: "Слышали, в Институте есть такой Гурштейн. Так он хочет все наши деньги оттяпать себе". Так рассуждал, между прочим, не какой-нибудь неграмотный сантехник, а доктор наук астрофизик И.В.Эстулин. Рассуждал так, как будто от меня или даже от Сагдеева что-то зависело. На самом деле судьба лунной экспедиции вершилась на высшем партийном и государственном Олимпе. В этой давно начатой покойным С.П.Королевым шахматной комбинации мы оба были пешками в чужой игре. Короли и ферзи ходили вовсе не в стенах Академии наук.
 
Активным антагонистом лунной экспедиции был И.С.Шкловский. Мы с ним имели специальный разговор на эту тему. "Саша, - подвел он итог, - я вас люблю, но с Луной буду биться до последней капли крови".
 
Сагдеев уезжал советоваться к мудрому П.Л.Капице: "Нужны ли стране грандиозные проекты?". Капица отвечал: "Грандиозные проекты в нашей стране никогда не выполняются. Но кое-что полезное от них в конечном счете проистекает. Хотя и не то, что задумывали. Грандиозный Дворец Советов не построили. Но энтузиаст-техник, который там работал, выучился на инженера и вдохновленный великим проектом через много лет построил Останкинскую телебашню. Хоть и не Дворец Советов, но нечто рекордное. Так что польза в великих проектах есть".
 
Проходил месяц за месяцем. Они складывались в годы. Лаборатория Флоренского, как прежде, долго еще располагаясь на территории ИКИ, уже официально стала частью ГЕОХИ. А моя жизнь протекала в еженедельной писанине - я как прилежный писарь готовил варианты заключения. Обидно, что я не мог, конечно, излагать собственную точку зрения. Я обязан был лапидарно на суконном языке формулировать согласованную точку зрения руководства. Когда она бывала сформулирована, текст высвечивал слабости - не текста, разумеется, а изложенной позиции. И снова приходилось браться за работу.
 
Любитель хоккея Сагдеев подсчитал, что мы с ним провели на совещаниях у Келдыша по этому вопросу более 60 часов "чистого хоккейного времени". Это очень-очень много, имея в виду, что иногда мы встречались всего на 10-20 минут. Думаю, что в итоге мы посещали Президента в этот период не менее сотни раз. При отсутствии ясности в проблеме, происходил типичный советский процесс заволынивания: "да и нет не говорите, черного и белого не называйте".
 
Обычно в совещаниях участвовало четыре человека. Два босса - Келдыш и Сагдеев - и два "оруженосца" - М.Я.Маров со стороны Келдыша (он давно занял место Г.А.Скуридина) и я - "писатель" документа со стороны Сагдеева. Обговаривали позиции и расходились на одну-две недели для подготовки новой редакции. Снова собирались, и все начиналось сызнова. Если память мне не изменяет, число вариантов заключений достигло сорока.
 
Бывало, что в ходе совещания Келдыш звал Сагдеева пообедать, а нас с Маровым просил за полчаса приготовить отредактированный документ в новой машинописи. Документ-то был сов. секретный объемом под полсотни машинописных страниц. Компьютеров и принтеров не было. Нас опекал лично начальник 1-го отдела Президиума Академии, который приставлял к нам сразу четырех лучших машинисток. А мы в два голоса диктовали, в четыре руки склеивали страницы, сам начальник 1-го отдела бегал ксерить готовое. Вот где верой и правдой служил мне богатый газетный опыт "Недели".
 
Иногда грезилось, что мы достигли цели. Келдыш говорил: "Надо посоветоваться с народом". В этом случае он вызывал к себе в кабинет для более широкого обсуждения вице-президентов: А.П.Виноградова, В.А.Котельникова, А.А.Логунова (тогда еще и ректора МГУ). Молча сидели по углам наблюдатели из ЦК и ВПК. Сагдеев и мы с Мишей Маровым на таких совещаниях тоже были немы как рыбы. Как же, разговоришься тут.
 
Непреодолимая трудность заключалась в том, что Келдыш не мог определиться со своей позицией в целом: принимать или не принимать идею обновленной лунной экспедиции. С одной стороны, он некогда поддержал проект лунной экспедиции С.П.Королева и заявлял от лица Науки, что она имеет научное значение. Но экспедиция была провалена. Реанимировать проваленное дело - бездарно, но ведь научное значение за минувшие годы не могло испариться. Следовательно, Келдыш снова должен был выступать "за" по научным основаниям. С другой стороны, богатый жизненный опыт явственно диктовал ему позицию "против". Его неотступно коробила мысль: "Не повторяйте американские зады". А как их было не повторять после шести успешных американских экспедиций на Луну по программе "Аполлон" в 1969-1973 гг. На дворе-то шел уже 1976-й.
 
Долго ли, коротко ли - сколько мы ни тщились и сколько ни изводили бумаги, официального заключения Академии наук на проект В.П.Глушко так и не было выпущено. Прав был вице-президент А.П.Виноградов: на такой проект нужны были громадные деньги, которых у Госплана не было. Госплан молчал, и все молчали.
 
В автобиографии Сагдеева многомесячные бдения у Келдыша занимают несколько строчек и деформировались в ином ракурсе. Сагдеев подтверждает, что просидел у Келдыша много десятков часов и выпил сотни чашек кофе. Работали они якобы вдвоем и он, Сагдеев, уговорил Президента:
 
"Мстислав Всеволодович, зачем мы тратим так много времени попусту, - спросил я [Сагдеев]. - Ребенку ясно, что это смешной и преждевременный проект" (стр.183). По Сагдееву, это он убедительно доказал Келдышу необходимость отвергнуть проект Глушко, и "наши рекомендации были приняты".
 
В связи с подготовкой заключения на проект Глушко меня осенила мысль. Я надоумил Сагдеева: "Предложите Келдышу, что мы в Институте проведем широкое совещание по проблемам исследования Луны". Идея была простой: собрать в ИКИ всех исследователей и всех конструкторов, которые могут хоть что-нибудь путное сказать по поводу Луны. И определиться: что заслуживает внимания, а что не заслуживает.
 
Келдыш счел идею разумной и дал добро. Пришлось снова засучивать рукава. Мой кабинет в ИКИ стал штабом подготовки к совещанию. Я виноват, что не предвидел - эта суета закончится крахом. А в условиях работы подле вампира - может стоить и жизни.
 
Я прекрасно знал, что ведущие главные конструкторы страны находятся в остром конкурентном противостоянии друг с другом. И если нам не удастся уладить их отношения, это будет провалом совещания. Я договорился, что каждое крупное космическое предприятие делегирует в ИКИ своего полномочного представителя. С ними-то мы и разработали стройный план действий на перспективу.
 
Первыми на Луну в намеченное место прилетают автоматы завода им. Лавочкина. Роботы-луноходы обследуют местность и доставляют туда научное оборудование. На выставленный ими радиомаяк садится краткосрочная пилотируемая лунная экспедиция, предлагаемая В.П.Глушко. Завершает работу Конструкторское бюро общего машиностроения под руководством В.П.Бармина.
 
Владимир Павлович Бармин (1909-1993) был строителем - главным конструктором стартовых комплексов. Он мечтал о строительстве долговременной базы на Луне, которую острословы давно прозвали Барминградом. Техническое задание на разработку этой темы было изначально дано ЦНИИМАШем (отделение А.Д.Коваля). Тема именовалась КОЛУМБ - КОмплексная ЛУнная Мощная База.
 
Барминград - апофеоз создания на Луне долговременного геофизического полигона. В.П.Бармин был единственным из главных конструкторов, у кого руководство предприятием после смерти унаследовал его сын Игорь Владимирович (род. в 1943; генеральный директор и главный конструктор КБОМ с 1993 г.).
 
В 2009 г. по случаю столетнего юбилея отца И.В.Бармин рассказывал корреспонденту о лунной базе:
 
"Мы еще тогда, три десятилетия назад, многое уже сделали. Рассчитали и спроектировали базу, построили макет, создали группу испытателей. Документация сохранилась. В нашем музее все это можно посмотреть. И луноходами занимались. Сначала планировалось использовать легкие машины - так сказать, чтобы оглядеться. Потом нужны тяжелые луноходы, чтобы подготовить площадки, транспортировать блоки, ведь лунным кораблем в точку не попадешь, разброс всегда есть. Луноходы, помню, в Киргизии гоняли. Мы тогда были готовы к практической работе на Луне. Отработка на земле полного цикла требовала всего лет пятнадцать, если отсчитывать с первых экспериментальных образцов.
 
Я оцениваю с технической точки зрения: 15 лет - реальный срок. Но у СССР не хватило бы денег. К тому же мы просчитались со стоимостью базы: тогда ее недооценили, исходя из общей суммы 15 миллиардов рублей (тогдашних). Такую программу можно выполнить, только сделав ее национальным проектом, как, например, Олимпиада в Сочи". В описываемое мною время И.В.Бармин и был представителем В.П.Бармина в подготовке к нашему совещанию.
 
Итак, общая схема продумана. Разные ученые заполняют эту схему предложениями по научным экспериментам. Совещание готово, и может оказаться продуктивным. И.В.Бармин докладывает отцу. Осторожный отец доносит о положении дел своему министру С.А.Афанасьеву. Афанасьев звонит по кремлевке Келдышу и спрашивает, в своем ли он уме? Ведает ли, что творит?
 
Мысли министра С.А.Афанасьева от лица Промышленности были простыми и ясными. Пока Наука и Промышленность тягомотно спорят друг с другом о значимости лунной экспедиции, никто наверху принимать решений не будет, - и виновных нет. Стоит Науке внести ясность, что это дело с научной точки зрения стоящее, как Промышленности прикажут проект осуществлять. Но будет, как всегда: в Постановлении ЦК КПСС и СМ СССР сроки урежут вдвое и финансирование урежут, как минимум, вдвое, а то и больше. Проект опять будет провален, но ни Афанасьеву, ни Келдышу второй раз от ответственности не уйти. Это им надо? Единственный разумный выход - сохранять неопределенность и пререкаться по поводу того, кто же из них оправдывает лунную экспедицию: Промышленность или Наука? (Подробности разговора мне пересказывал референт министра).
 
Келдыш согласился с доводами Афанасьева. Перезвонил Сагдееву: "Роальд Зиннурович! Давайте пока ничего проводить не будем. Совещание по Луне несвоевременно". Дело накрылось медным тазом за несколько дней до начала. У нас в конференц-зале, можно сказать, плакаты были развешаны. Об этом несостоявшемся совещании в книге "Обратный отсчет времени" вспоминает участница подготовки В.М.Семенова (стр.138).
 
В связи с отменой совещания иду к Сагдееву. Думал, мы с ним вместе посетуем на непостоянство шефа. Не тут-то было. Ведет себя так, словно он совершенно не при чем. Словно это не он санкционировал совещание и радовался ходу его подготовки. Не говорит - истошно вопит: "Так всегда, когда с вашей проклятой Луной и с вами свяжешься! Вы мне больше в Институте не нужны! Убирайтесь!" Я еще надеялся, что обойдется. Не обошлось. В Институте запустили слух, что Сагдеев приказал своему заму по режиму - полковнику КГБ Г.П.Чернышеву - меня и всех связанных со мной сотрудников из Института немедленно с позором выгнать как неугодных. Чтобы духу Луны в Институте не было.
 
Тут приходится делать очередное отступление.
 
Несколько энергичных космических деятелей проявили инициативу и создали в недрах Главного Архивного Управления новый институт НИИТД - научно-исследовательский институт технической документации. Задача благородная - сосредоточить в одном месте архивные документы, связанные с космосом. И штатное расписание нового института было "космическим" - оклады предусматривались не нищенские, как водится у архивистов, а высокие - как у инженеров в космической отрасли. Это обстоятельство организаторов НИИТД и сгубило. Ряд руководителей Главархива догадались "съесть" руководство НИИТД и сами уселись на их места с невиданно высокими в архивных сферах зарплатами. Дело житейское, и ко мне отношения не имеющее.
 
По разным делам я был хорошо знаком с рядом руководителей НИИТД первого призыва. Один из них - А.П.Чемодуров - слезно просил подготовить для него по трудовому соглашению за деньги отчет о составе научной аппаратуры на разных лунных КА. Ему это было необходимо для грамотной организации поиска архивов, а мы это прекрасно по памяти знали во всех деталях. Сам я от такой работы отнекивался, но дал своим ребятам возможность подзаработать. Они такой отчет - совершенно открытый, ничего секретного - написали. Но причитающейся оплаты не получили.
 
В этот самый момент заказчиков работы из НИИТД "съели". Новые власти НИИТД искали шанс пришить старым дело о растрате. Дескать, те заказывали ненужные работы, а в ИКИ крали старые готовые служебные отчеты, и деньги хотели поделить пополам. Новые начальники НИИТД явились в ИКИ выяснять подноготную моих сотрудников. То, что они предполагали, было полной чепухой, работа для Чемодурова выполнялась честно. Никто никаких старых отчетов не крал. Зато какая находка для зам. директора ИКИ по режиму Чернышева во исполнение воли директора: в стенах Института воровство и продажа служебных материалов.
 
К этому времени Сагдеев уже исторг из ИКИ заведующего нашим Отделом перспективного планирования и координации текущих космических программ, достойного управленца А.А.Большого, и усадил на его место бывшего министерского "столоначальника" А.С.Качанова. Последний мастерски отбивался от всех просителей. О чем бы его ни спрашивали, он с достоинством отвечал: "Это не по моему столу". Круглый невежда, Качанов был угодлив и исполнителен. Ему-то Чернышев и поручил наше изничтожение.
 
Главный удар был нацелен на меня, но для начала требовалось оклеветать авторов отчета, в котором я участия вообще не принимал, и фамилии моей на титульном листе не значилось. Как в сталинское время, Качанов подготовил двух ораторов-клеветников (Колю Крупенио и Витю Давыдова) и созвал производственное собрание, чтобы заклеймить "воров". Но времена были уже не сталинские. Собрание на диво заклеймило его самого, причем с большим конфузом.
 
Качанов сделал магнитофонную запись, которую брал домой, чтобы кое-что порочащее его самого стереть. Но мы сообразили, что магнитофонную запись по производственным вопросам из закрытого института выносить наружу нельзя. Представили по этому поводу докладную Чернышеву. Тот вспотел от натуги. Пришлось врать и изворачиваться, что пленка якобы ночью хранилась у него в сейфе. Качанова он выгородил, но тот показал свою полную недееспособность в серьезном деле дискредитации врагов директора. Полностью опростоволосился. А мы вдогонку подали на него еще и в товарищеский суд. Там делу, конечно, тоже хода не дали, но усердие Качанова поостыло. После нашего дела чуть позже Сагдеев его тоже выгнал из ИКИ за "служебное несоответствие".
 
Пришлось Чернышеву самому засучивать рукава, грозя мне аннулированием допуска к закрытым работам и, следовательно, увольнением из Института. Но мир не без добрых людей. Не зря же я год сидел в стенах ГЕОХИ. Я пошел консультироваться к начальнику Первого отдела ГЕОХИ: что реально может мне "пришить" Чернышев. Знающий человек - его фамилия была Дубакин - сказал: "Главное - не бойся. Если он станет шить тебе дело по линии секретности, то первый и пострадает. Он же за это лично отвечает, и это не в его интересах. Он тебя будет брать на испуг".
 
Я несколько успокоился, но Чернышев продолжал истово исполнять волю директора, терроризируя и меня, и ребят. Что было делать? Единственный человек во всей Академии наук, который при желании мог бы найти управу на Сагдеева, был Келдыш. Важная оговорка - "при желании". А может ли возникнуть у него такое желание? Хотя Келдыш отождествлял меня лично, и я мог бы проникнуть на встречу к нему, было достаточно очевидным, что он не возьмет нас под свое крыло. Зачем это ему? Не он ли сам дал Сагдееву карт бланш на переустройство института? Он не брал под защиту никого, предоставив Сагдееву действовать по собственному усмотрению. А наш случай и вовсе был не его ранга. Вариант с Келдышем не годился.
 
Но мне, тем не менее, надлежало найти какой-то путь защитить дело, которому я много лет верой и правдой служил, защитить от нападок своих сотрудников и самого себя. Забегая вперед, скажу, что в конце концов стал едва ли не единственным человеком в ИКИ, который не прогнулся перед вампиром-директором, не пресмыкался, не уполз, скуля и поджав хвост в небытие. Но стоило это, ох, как дорого.
 
Будучи всю жизнь беспартийным, я решился на нетривиальный шаг. Я записался на прием к первому секретарю Черемушкинского райкома партии Виктору Тимофеевичу Полунину. Тому, видимо, любопытно было послушать кандидата наук из ИКИ, и он меня принял.
 
В.Т.Полунин был человеком на своем посту новым. Его предшественник Б.Н.Чаплин (сын репрессированного в 30-х гг. секретаря ЦК ВЛКСМ) прославился 15 сентября 1974 г. "Бульдозерной выставкой" - одной из наиболее известных публичных акций неофициального искусства в СССР. Выставка картин в голом поле была замыслена московскими художниками-авангардистами и разгромлена местными властями с привлечением милиции, поливочных машин и бульдозеров - отсюда и название. Местом проведения выставки был Черемушкинский район - окраина пустыря с нечетной стороны Профсоюзной улицы за пересечением ее с улицей Островитянова. Это недалеко от ИКИ, а на улице Островитянова я тогда жил. Теперь на месте, где разворачивали выставку, находится один из выходов станции метро Коньково (последний вагон от центра). После "Бульдозерной выставки" первый секретарь Чаплин был направлен послом во Вьетнам, а освободившееся кресло занял В.Т.Полунин.
 
Первый секретарь столичного райкома партии был очень высокопоставленной фигурой. И прием у него выглядел внушительно. Мы не разговаривали с глазу на глаз, поскольку он был окружен свитой, которая тут же предоставляла ему необходимые справки и записывала поручения.
 
Я сказал Полунину чистую правду, только без критики Сагдеева. Я сказал, что начинал свой трудовой путь у Королева и всегда думал об интересах советской космонавтики. Тем временем в ИКИ пришел молодой энергичный директор и случилось так, что мы с ним имеем разные взгляды на развитие космонавтики. Я признаю, что руководство вправе вести дела института так, как оно считает нужным, но это не причина увольнять меня из института. В этом вопросе Сагдеев горячится. А Чернышев, не вникая в суть дела, третирует меня почем зря.
 
Полунин поинтересовался, в чем же суть моих взглядов. Я объяснил, что пионерские космические полеты разрабатывались поодиночке и не были связаны друг с другом в систему. Теперь же пришла пора отказаться от старого подхода и действовать системно. Каждый новый полет должен базироваться на предыдущем и развивать его. Не зря же я нынче служил в Отделе перспективного планирования, - я кратко пересказал Полунину весь план, который мы готовили для неудавшегося лунного совещания. Мой слушатель остался доволен.
 
Полунин при мне вынес решение. Он поручил зав. отделом науки райкома позвонить Г.П.Чернышеву и просить его отвязаться от меня. Зав. отделом науки носил фамилию, которая звучала для меня сладостно - Королев. Я наивно полагал, что дело сделано. Но Чернышев так вовсе не считал. Он имел приказ на уничтожение от Сагдеева и не мог отступить с полдороги.
 
Вскоре случилось закрытое партийное собрание ИКИ. С докладом выступал Чернышев, и он во всю попользовался случаем, чтобы навести тень на плетень. Он вещал с трибуны, что в институте нарушается режим, сотрудники торгуют служебными материалами и не удержался, чтобы не назвать мою фамилию. Не имея на это, конечно, права, о выступлении Чернышева мне рассказало человек десять партийцев. Понимая, что на карту поставлена моя судьба, я снова ринулся в райком, на этот раз уже безо всякой записи прямо к Королеву. Такого эффекта я не ожидал и никогда не забуду.
 
Слава Богу, знающие люди во время объяснили мне иерархию советской вертикали власти. Она строилась не по производственному, а по территориальному признаку. Это означало, что как бы Сагдеев ни был велик в Академии, во властной табели о рангах Полунин в Черемушкинском районе стоял выше директора Сагдеева и, тем более, его КГБэшного зама Чернышева. Г.П.Чернышев осмелился не выполнить указание первого секретаря райкома на его собственной территории.
 
Королев соединился по телефону с Чернышевым и стал говорить стальным и не терпящим возражения голосом:
- Как вы посмели нарушить указание первого секретаря райкома партии? Нет, мне не надо ничего объяснять. Я не желаю ничего слушать. Вы забыли, что такое партийная дисциплина. Ваш сотрудник был на приеме у первого секретаря райкома. Товарищ Полунин принял решение по данному вопросу, и я лично довел его до вашего сведения. Никаких возражений. Вы обязаны неукоснительно исполнять.
 
Так получилось, что Черемушкинской райком партии дал мне и моей команде передышку, выдал своего рода "охранную грамоту". В конце недели меня вызвал к себе злой как черт Сагдеев:
- Как жить будем?
 
Я подробно объяснил ему свою позицию. Я думал и продолжаю думать, что если руководитель организации и его сотрудник находятся в контрах друг с другом, сотрудник не должен силком навязывать себя руководителю и обязан уйти. Но ему должна быть предоставлена возможность уйти достойно и в соответствии с его квалификацией. Я готов уйти из ИКИ хоть сегодня, но не могу этого сделать.
 
Во-первых, я не могу этого сделать как беспартийный с еврейской фамилией. Никто меня просто так на работу в Москве не возьмет, и Сагдееву это прекрасно известно. Во-вторых, дело усугубляется развязанной против меня самим Сагдеевым компанией как против негодного работника. Вывод простой. Чтобы я ушел, в интересах Сагдеева: 1) прекратить поливать меня на всех углах и дать мне положительную характеристику; 2) как он делал это несколько раз в отношении других, в случае необходимости отдать мне мою ставку для перевода ее в рамках Академии наук. Иначе я буду вынужден торчать в институте.
 
В любом случае мой уход был победой Сагдеева. Он демонстрировал всем, что несогласным нет и не будет места в ИКИ. Поэтому директор согласился с моими соображениями. На период поисков работы Сагдеев перевел меня с поста зав. лабораторией (на общественных началах) из Отдела перспективного планирования на должность рядового старшего научного сотрудника в заново сформированный планетный отдел В.И.Мороза. Начались несколько лет ссылки к Морозу.
 
Я не был очевидцем событий несколько лет спустя, но из книги Сагдеева (стр.184) узнал, что почти через десять лет после смерти Келдыша, В.П.Глушко предпринял очередную отчаянную попытку ввести в планы советской космонавтики пилотируемый полет на Луну. Это произошло после первых упоминаний в американской прессе о целесообразности лунной базы. Глушко заручился поддержкой руководителя советского военного космоса, генерал-полковника Александра Александровича Максимова (1923-1991). Но время Глушко уже ушло. Оживление лунных планов было попыткой с негодными средствами. К Луне теперь редко посылают даже автоматы.
 
Я пишу эти строки летом 2009 г., но на возобновление лунной программы в России нет пока никаких видов. Не многим лучше обстоят дела в этом отношении и во всем мире. Самое близкое к Земле небесное тело оказалось в общественном сознании дальше, чем Марс. Лунные грезы рассеялись как сон в летнюю ночь.
 
Затраты на космические полеты огромны. Чтобы убедить в их осмысленности налогоплательщиков разных стран, приходится уповать на эмоции. Применительно к Луне сегодня не находится таких эмоционально-окрашенных задач, которые оправдывали бы расходование на их осуществление безмерных государственных средств. Администрация США предпринимает усилия для вовлечения в космическую деятельность частного капитала. Может быть, для частных компаний возвращение на Луну и станет когда-нибудь возможным.
 
Глава 23. Ссылка к Морозу. Докторская
 
В директорство Г.И.Петрова член-корреспондент Шкловский играл в ИКИ роль "первого парня на деревне". Его слово в Институте было влиятельным, и он ни от кого не таил, что терпеть не может лунно-планетную тематику. Шкловский полагал, что Луна и планеты пожирают деньги, которые он сам со своими сотрудниками мог бы расходовать более эффективно на нужды астрофизики. Не более, чем обычная схватка за ресурсы, прикрытая фиговым листком научной значимости.
 
Леонид Васильевич Ксанфомалити (род. в 1932 г.) - астрофизик-планетолог и многолетний сотрудник В.И.Мороза в ИКИ - вспоминает, как Шкловский "на ученых советах отдела в весьма сильных выражениях говорил нам, что во всем виноват наш директор, академик Г.И.Петров, который недостаточно энергично требует (от кого?) изменения научной политики" ("Обратный отсчет времени", стр.185). Нападки И.С.Шкловского не были первопричиной, но стали, по-видимому, последней каплей в решении Келдыша отрешить от должности первого директора ИКИ Г.И.Петрова в 1973 г. (см. главу 20). Вот почему на первых порах с приходом Сагдеева в ИКИ оба - новый директор и Шкловский - внешне благоволили друг к другу. Шкловский был для Сагдеева вроде "посаженного отца". Новоиспеченный директор остерегался взрывоопасного Шкловского и до поры до времени делал вид, что не перечит ему.
 
Мысленно оборачиваясь сегодня к тому далекому прошлому, сразу замечу, что события в Институте разворачивались вовсе не по тому сценарию, о котором мечтал Шкловский. Луна в ИКИ была действительно выкорчевана вкупе с ее апологетами. Однако планетную тематику Шкловскому выкорчевать не удалось. Совсем наоборот: Р.З.Сагдеев лично занялся планетными исследованиями намного плотнее, чем его предшественник Г.И.Петров. Директор сам возглавил проект "Венера-Галлей" (ВЕГА). Два космических аппарата ВЕГА были среди наиболее успешных автоматических миссий в советской космической программе середины 80-х гг. Вместе с тем, не могу не согласиться с мнением Т.К.Бреус, что Сагдеев внес в проект немало сенсационного, но, "в основном, в смысле политической карьеры Р.З., а не его личного научного вклада" ("Институт", стр.256). Если говорить очень грубо, Сагдеев поступал как разносчик-коробейник, в свою пользу подторговывавший посадочными местами на борту отечественных КА для иностранных научных приборов.
 
Судите сами. Главные затраты на космическую миссию составляют ракета-носитель и космический аппарат. Эти затраты имеют смысл, если они стимулируют отечественную науку и технику, технологию, развивают отечественное приборостроение. Есть ли в них смысл, если на борту КА устанавливаются преимущественно иностранные приборы, а отечественные "соавторы" оказываются иждивенцами в "чужом пиру"? Оплата за эту с позволения сказать "кооперацию" поступала в виде иностранных научных наград лично тому, кто ее породил, т.е. научному руководителю проекта - академику Р.З.Сагдееву.
 
Я задался целью проследить судьбы некоторых людей, стоявших у истоков проекта "Венера-Галлей". Переговорил со многими участниками. Картина сложилась.
 
Астрофизик В.Г.Курт - один из пионеров советской научной космической программы, активно вовлеченный в исследования планеты Венеры, ответственный секретарь журнала "Космические исследования" со дня его основания - вычитал где-то в литературе, что достичь кометы Галлея можно, долетев до Венеры и совершив там, так называемый, гравитационный маневр. Он поделился этой идеей с Сагдеевым, и тот, загоревшись, поручил просчитать детали зав. отделом ИКИ, выдающемуся баллистику П.Е.Эльясбергу. Павел Ефимович перепоручил расчеты своему сотруднику А.А.Суханову. Сам Эльясберг сосредоточился на решении трудоемкой задачи, с какой точностью возможно реализовать требуемую траекторию.
 
Проект состоялся. Послесловие к нему. Несмотря на готовность научной аппаратуры, Дима Курт был полностью и демонстративно устранен от участия в нем. П.Е.Эльясберг вскоре скончался. Саша Суханов эмигрировал в Бразилию. Успешно там работает. Женился на местной темнокожей красавице. Стал состоятельным человеком. "Разносчик-коробейник" Р.З.Сагдеев обскакал всех и получил звание Героя социалистического труда.
 
Ободренный успехом с "Вегами", Сагдеев заполучил руководство в проекте ФОБОС - исследование грунта на спутнике Марса Фобосе. Оба космических аппарата этого проекта (запущены 7 и 12 июля 1988 г.) потерпели неудачи: первый - в начале миссии, второй - едва не дотянув до цели.
 
Моральная позиция Р.З.Сагдеева в этом деле была традиционной для него. Все ценное в этом проекте сделано лично им, провал же проекта не имеет к нему ни малейшего касательства. Он сваливал вину на своего тезку - соруководителя проекта ФОБОС от "лавки" (НПО имени Лавочкина) - Роальда Саввовича Кремнёва (род. в 1930 г.; главным, потом генеральным, конструктором этого предприятия был в ту пору В.М.Ковтуненко; 1921-1995). Кремнёв в долгу не оставался и пенял на Сагдеева. Неудачи ФОБОСов обозначили финал космической карьеры Сагдеева. Что же касается отношений Р.З.Сагдеева со Шкловским, то директор не мог низложить последнего, однако "изящным маневром" полностью "обезвредил", т.е. лишил его протестного потенциала.
 
Р.З.Сагдеев возвел Н.С.Кардашева - "правую руку" Шкловского - в ранг одного из нескольких замдиректоров Института. По форме это было будто бы жестом навстречу научным интересам Шкловского. По существу, в силу своего характера, Кардашев не мог стучать кулаком по столу или решительно бороться за что-то перед лицом директора. Это умел делать только сам Шкловский. Но после назначения Кардашева тот был полностью лишен такой возможности, ибо любые эскапады Шкловского оказывались выпадом против Кардашева. Потенциальные жалобы Шкловского в верха (как это случалось при Г.И.Петрове) были Сагдеевым надежно и навсегда блокированы.
 
Чуть позднее, в 1991 г. - уже после отставки Сагдеева и смерти Шкловского - его отдел - сильнейший отдел Института - почти в полном составе покинул ИКИ и вместе с Пущинской радиоастрономической обсерваторией стал частью Физического института Академии наук (ФИАН) под названием Астрокосмического центра. Я уже писал, что И.С.Шкловский в моих глазах не был стратегом и не умел рассчитывать отдаленные последствия своих сиюминутно "правильных" поступков.
 
Но все это случилось позже. Пока же, в 1974 г., при ликвидации Лунно-планетного отдела Г.И.Петрова, Шкловский подкинул Сагдееву идею поручить руководство новым - без Луны - отделом физики планет своему ученику Василию Ивановичу Морозу (1931-2004). Сагдеев так и поступил. Влияние Шкловского на дела Института от этого временно возросло, ибо В.И.Мороз безусловно был его человеком и следовал в его фарватере. Для планетных же исследований в ИКИ это означало, что из области наук о Земле, как задумывал Г.И.Петров, они отбрасывались обратно в область преимущественно дистанционных методов астрофизики.
 
Мороз был видным членом "банды Шкловского" задолго до ИКИ - еще со времен ГАИШа. Он всего на шесть лет старше меня, мы познакомились лет за пятнадцать до описываемых событий, в ГАИШе, поэтому я позволю себе в дальнейшем называть своего очередного босса не Василием Ивановичем, а просто Васей. Крепко сбитый и часто набыченный, не очень контактный и временами чересчур эмоциональный, Вася был безусловно порядочным человеком и в своей узкой области астрономии исключительно талантливым исследователем. Он не рефлексировал и по сравнению с К.П.Флоренским, не отдавая себе в этом отчета, имел в науке другие философско-методические подходы.
 
Приведу простой и наглядный пример. Эксплуатация многоквартирного жилого дома - комплексная проблема. Надо заботиться о крыше, лифтах, холодной воде, горячей воде, зимой об отоплении, об электропроводке, телефонах, и так далее. Хорошо ли будет, если управдомом станет кровельщик, который станет думать только о кровле, или лифтер, который будет думать исключительно об эксплуатации лифтов?
 
Нечто подобное можно проследить в планетологии. Планета - объект комплексный, который интересен во многих аспектах и особенно в связи с процессами, в этом объекте протекающими. А есть экспериментальные методы исследований: картографирование, бурение, спектроскопия, электрозондирование, фотометрия, минералогический анализ, геохимический анализ, и так далее без конца.
 
Будучи геохимиком, Флоренский не замыкался на геохимии. Он всегда призывал отталкиваться от объекта исследования и стремиться применять те методы, которые адекватны вашему научному интересу. А Мороз, начиная с короткого пребывания в Алма-Ате после окончания МГУ, специализировался на инфракрасной астрономии. Всю сознательную жизнь он оставался исключительно астрофизиком-спектроскопистом. Планеты как объекты природы были ему чужды.
 
Уже упомянутый выше Л.В.Ксанфомалити пишет о Морозе: "ИК-спектроскопия осталась его увлечением на всю жизнь. Как-то, намного позже, на ученом совете в ИКИ, рассматривая проект состава новой научной миссии к Марсу, он резко выступил против почти всех других предложенных приборов. Разозлившись, в ответ я сказал, что, когда В.И. был студентом, ему рассказали о спектрометрии, что, по-видимому, произвело на него столь глубокое впечатление, что больше в его голову уже ничего не помещается. Я потом сообразил, что шутка получилась довольно резкой. Но обычно обидчивый, на этот раз Мороз рассмеялся вместе со всеми, хоть и продолжал настаивать на своем. А что касается ИК-спектроскопии, она неизменно присутствовала во всех проектах, и где он был руководителем, и где был только участником. Частный случай ИК-спектроскопии - измерение содержания водяного пара в атмосфере Марса, - тема, которая постоянно находилась в центре его внимания" ("Обратный отсчет времени", стр.184).
 
Главная забота Мороза заключалась в том, чтобы найти возможность его возлюбленную спектроскопию применить. Я в душе считаю, что его отдел планетным и называть-то было нечестно. Скорее уж, это был в лучшем случае отдел планетных атмосфер. Мороз отталкивался не от объекта исследования, а от методов, которые были ему по зубам. И большинство геофизических проблем - таких, скажем, как особенности гравитационных полей планет - Вася попросту не знал и даже задумываться о них не желал.
 
Мороз поначалу хотел, чтобы я имитировал научную деятельность в его отделе: выступал с сообщениями на семинарах, писал статьи по его тематике. Я отнекивался. Я объяснил, что чтобы ни делал, любой мой шаг будет использован Сагдеевым против меня. Наша с Морозом общая задача - не дать Сагдееву столкнуть нас лбами и поссорить между собой. Я убеждал Васю: "У тебя квота посылать людей на картошку в совхоз - посылай меня. У тебя квота на сокращение штатов - включай в список меня. Я не твой сотрудник. Я - ссыльнопоселенец. Мои проблемы ты все равно не решишь. Моей судьбой занимается лично Сагдеев, а ты, ради Бога, только не встревай между нами". Вася соглашался, и мы мирно уживались несколько лет.
 
… Так, с 1981 г., я "отключился" от Луны и планет и вступил на новую для себя стезю кадрового историка науки. А.Т.Григорян ратовал, чтобы я с места в карьер написал всемирную историю астрономии. Но я обманул его надежды.
 
Сагдеев пришел директором ИКИ в мае 1973 г. Я покинул институт в 1981. Таким образом, я проработал бок о бок с Сагдеевым 8 лет. Мой общий стаж "верноподданнического" служения Луне составил 16 лет. Но самое-то главное, что я с юности, начиная с астрономического кружка Планетария, никогда не смотрел на Луну как объект моего личного научного интереса. Совершенно случайно я оказался сотрудником проектного отдела предприятия С.П.Королева, который разрабатывал космический корабль для лунной экспедиции. Совершенно случайно, мое астрономо-геодезическое образование в МИИГАиКе совпало с тем, которое было востребовано на ранних этапах космических полетов к Луне. Я отчетливо понимал, что Луна, будучи ближайшим к Земле иным космическим телом, станет трамплином для дальнейшего движения в глубь Солнечной системы. Я занимался Луной вынужденно - не потому, что это было мне интересно в научном отношении, а потому, что это было востребовано временем.
 
В последующей жизни я еще не раз обращался к лунной тематике. Я думал о большой книге по истории изучения Луны в России и СССР, но пожертвовал лакомую тему для кандидатской диссертации своего аспиранта из Нижнего Новгорода С.М.Пономарева. И нисколько не жалею. Сережа защитился и состоялся как преподаватель - стал проректором и завкафедрой в Нижегородском педагогическом университете.
 
В 1999 г. в Москве под редакцией академика В.В.Соболева вышел толстый том "Истории астрономии в России и СССР". Для него я написал главу "Физика Солнечной системы" (стр.133-166). Формально она написана совместно с петербуржцем И.Н.Мининым, но он тяжело болел и его участие было минимальным (исследования планетных атмосфер наземными средствами).
 
Как я уже написал выше, в США со мной связались молодые ребята из Германии, задумавшие выпустить пространный справочник по потенциальной лунной базе. Будучи рецензентом этого труда, я обратил их внимание на несколько серьезных упущений, например, зияющее отсутствие материалов по правовым аспектам освоения Луны. Они попросили рекомендаций по возможному автору, и единственный специалист, кого я мог им посоветовать, была собственная жена. Оля написала для этого справочника эссе о законотворчестве применительно к проблеме лунной колонизации (стр.63-66). Сам я написал для этого издания вводное эссе об истории лунных исследований (стр.1-4). Книга вышла в 1999 г. в американском издательстве McGraw-Hill (см. выше).
 
По призывам из ИКИ я дважды писал для них воспоминания об отделе Луны и планет в период его становления. Первый раз они были опубликованы (с рядом искажений) в сводной книге об истории института. Второй раз - в симпатичном сборнике "Обратный отсчет времени" в 2006 г. (стр.71-80). Выше я неоднократно его цитировал.
 
Опубликовав много десятков статей о Луне, я вовсе не считаю свои лунные заслуги главным делом жизни. В моих глазах все было перекрыто дешифровкой происхождения Зодиака и другими работами в области археоастрономии. Именно это стало моей "лебединой песней".