Избранные места из
автобиографических заметок А. А. Гурштейна
 
Московский астроном на заре космического века
Часть 1
"Я просто хочу поделиться живыми  впечатлениями
 о минувшей эпохе и некоторых ее героях"
 
"Занятия недавней историей - большой риск"
 
Александр Гурштейн
 
Предисловие автора сайта
 
Ниже приведены избранные места (касающиеся "космических дел") из автобиографических заметок Александра Гурштейна "Московский астроном на заре космического века".  А.А. Гурштейн трудился во многих учреждениях – в Институте космических исследований (ИКИ), астрономическом института имени Штернберга (ГАИШ), ОКБ-1 С.П. Королёва, Института истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова…
 
Журналист и ученый "в одном флаконе" - редкость, но автор, несомненно, носитель симбиоза талантов красноречия и исследователя. Часто первый позволяет маскировать отсутствие второго, (встречаются индивидуумы - формально "ученые", получившие свой титул и медийную известность благодаря краснобайству; впрочем ныне, благодаря Диссернету, мы знаем о множестве фактов банальной покупки или получения по блату научных званий).
 
Монография открывает не появлявшиеся в СМИ подробности давно происшедших событий, это всегда интересно, пусть даже часть этих подробностей зачастую имеет уровень слухов или сплетен (ведь дыма без огня..., и спасибо автору, он, как правило, предупреждает о жертве достоверностью в угоду увлекательности) Ценна критика научных результатов миссий "Луны-3", "Зондов", "Луноходов" - в иных источниках содержатся лишь громогласные победные реляции. Нашли описание нюансы взаимоотношений внутри "космической кухни", изложена собственная оценка не только научной деятельности известных визави автора, но и их личные качества, что превращает книжку в некую энциклопедию жизни московской научной интеллигенции второй половины ХХ века.
 
Прочтя главу, посвященную Сагдееву (яд просто сочиться сквозь монитор из строчек "Задачу разоблачения Сагдеева можно ставить в один ряд с разоблачением Лысенко, и она еще до конца не выполнена"), я подумал, что отмщение академику и есть цель всей книги, так яростно и подробно автор камня на камне не оставляет от своего бывшего шефа как личности, впрочем, отдавая ему должное как ученому (что может служить критерием объективности текста). Что характерно для данных воспоминаний - описания взаимоотношений в среде академиков, министров, генералов требуют фразеологизмов типа "пауки в банке", "клубок змей", "заклятые друзья"... Какой же гвалт стоял на той советской коммунальной (АН, МОМ, ЦУКОС/ГУКОС) кухне!? И при этом они умудрялись даже что-то варить, и их космокулинария была признана в мире - даже удерживала первые места... Но на самом деле директор ИКИ не годиться на роль злого гения советской космонавтики, поскольку удельный вес влияния ИКИ на этой самой кухне минимален, "военные слоны" просто затоптали "ученых Мосек" - космонавтика в СССР была на 90% военно-технологичной и лишь на 10% научно-исследовательской (и опять-же, научной во многом для военных; количественная оценка, естественно, - субъективная).
 
Изложение изумительное, сарказм и сатира наличествуют, а перлы типа "... газета была пустобрехом, её добровольно никто в руки не брал, и она была настолько стерильной, что, думаю, не интересовала даже слабоумных" напоминают довлатовское гениальное "Надевать кепку он ленился. Он просто клал ее на голову"...
 
Как часто бывает в мемуарах, присутствуют фактологические ошибки; мне кажется, что часть их допущена сознательно, позволяя "смачно" описать ситуацию, например - с теми же "Зондами".
 
Автору исполнилось 80 лет - современник сталинских похорон, хрущевской оттепели, брежневского застоя, горбачевской перестройки и ельцинского бардака свидетельствует нам, что многие негативы того времени остались и в путинской стабильности... Спасибо московскому астроному за нескучное чтение. Жанр автобиографии позволяет упредить других твоих биографов, если таковые найдутся, и стать, отчасти, биографом твоих биографов. Товарищи ученые! Доценты с кандидатами! Пишите автобиографии, в них - соль эпохи!
 
"Московский астроном на заре космического века". Избранные абзацы.
 
… Математику в школе преподавал астроном Константин Львович Баев (1881-1953). Защитив в годы войны докторскую в Томске, он впоследствии стал профессором кафедры теоретической механики в Московском электромеханическом институте инженеров транспорта. Один из вдохновителей, а с 1933 года научный консультант Московского планетария. Автор популярных книг по истории астрономии, на которых я вырос.
 
Мамина школа оставила глубокий след в памяти не только у А.Н.Рыбакова, но и в обширной мемуаристике. Из воспоминаний члена-корреспондента Академии наук СССР, физика М.Д.Галанина (1915-2008) о К.Л.Баеве: "Не знаю, хорошо ли он преподавал математику, но его своеобразная фигура очень помнится. Наручные часы были, кажется, только у одного мальчика - будущего конструктора лунохода Бабакина. Часов не было и у Костантина Львовича. К концу урока он спрашивал: "Ну, Бабашня, сколько там осталось?". Бабакин демонстративно вскакивал и докладывал: "Пять минут, Константин Львович!". К.Л.: "Ну отдохнем, только не шуметь".
 
Г.Н.Бабакин (1914-1971) жил тогда у отчима по адресу Староконюшенный пер., дом 10, квартира 4. В одном классе с Бабакиным учился будущий известный поэт военного времени и киносценарист Евгений Аронович Долматовский (1915-1994).
 
Я нарвался на упоминание К.Л.Баева и "Бабашни" в интернете совершенно случайно, но очень обрадовался, поскольку в детстве читал астрономические книжки Баева, а в зрелые годы лично близко знал Г.Н.Бабакина. Более того, с несколькими коллегами я сидел в его кабинете в момент смерти Бабакина. Случилось это душным утром в понедельник 3 августа 1971 г. Бабакин после выходного дня ехал на служебной машине на работу с дачи на совещание. По дороге ему стало нехорошо с сердцем, и он завернул домой. Там никого не оказалось, и он заглянул к соседке с просьбой вызвать скорую. Пока соседка звонила по телефону, главный конструктор лунохода и многих других космических аппаратов для изучения Луны и планет безвременно ушел из жизни в возрасте всего 56 лет. А мы-то в его кабинете терялись в догадках о причинах опоздания на совещание.
 
В жизни Бабакин отнюдь не был "теплым" человеком приятным в общении. Но он вынужден был в своих творческих планах равняться на Главного теоретика космонавтики М.В.Келдыша, тогда как правой рукой Келдыша в лунно-планетной тематике в ту пору был вице-президент Академии наук А.П.Виноградов. Бабакину было известно, что я вхож в чрезвыйчайно узкий круг - не более 3-4 человек - доверенных лиц Виноградова, и это определяло наши нормальные служебные отношения. С несколькими заместителями Бабакина у меня сложились более тесные и дружеские отношения, чем с их шефом.
 
Смерть Бабакина наложилась на памятное событие в моей жизни: в Москве в эти дни проходила 15-ая Генеральная ассамблея Международного союза геодезии и геофизики (МГГС). Я же был, как тогда это обозначали, "невыездной", и общение с иностранными коллегами было для меня доступным только в границах СССР. В связи с конгрессом МГГС меня интервьюировал для своей программы на Би-Би-Си на английском языке выдающийся британский популяризатор астрономии Патрик Мур (1923-2012).
 
… Спецкор "Комсомольской правды" Ярослав Кириллович Голованов писал главным образом о полетах космонавтов, в то время как спецкор "Правды" Володя Губарев приезжал в симферопольский центр дальней космической связи и на лунные пуски. Последний любил писать о "скромных тружениках космоса". Борису Непоклонову он посвятил статью в "Правде", помнится, под названием "Штурманы планетоходов". В другой статье назвал Сашу Базилевского Д'Артаньяном из Воронежа. Как представитель "Правды" он был очень разборчив тогда в выборе имен героев для своих публикаций. Я ему никак не подходил.
 
С годами В.С.Губарева повысили до заведующего отделом науки "Правды". Его наиболее известные книги "Ядерный век", "Бомба", "Атомный век", "Чернобыль", "Прощание с ХХ веком", "ХХ век", "Исповеди", "Мечта о Вселенной". Особенно широкую известность он получил своими публикациями о Чернобыльском бедствии. Его живому перу принадлежит пьеса-трагедия о Чернобыле - "Саркофаг".
 
… Под руководством Порцевского в Московском планетарии учился астронавигации первый "гагаринский" отряд советских космонавтов (хотя лекторам пудрили мозги, что это будто бы летчики полярной авиации). …
 
... Согласно свежайшим газетным данным, Планетарий после почти двух десятилетий реконструкции должен возобновить свою работу с 12 июня 2011 г. И это в действительности произошло. После реконструкции Московский планетарий стал великолепен. Но сравним кое-какие цифры. Сегодня не территории США работает, включая надувные передвижные, около тысячи планетариев, в Японии - около 400. В Европе действуют 30 больших и 16 средних планетариев плюс бессчетное число портативных. На бескрайних просторах России - их всего 30.
 
... Подрабатывать можно было кучей способов, только возможно ли придумать что-нибудь лучшее, чем использовать для этой цели профессиональные знания. Числясь на бумаге инженером конструкторского бюро С.П.Королева, я продолжал работать в ГАИШе, только по сравнению с моим первым пришествием попал на том же этаже в противоположное крыло здания: не к астрометристам, кем я был по базовому образованию, а к астрофизикам-"лунологам".
 
У "лунологов" я и сблизился с Юрием Павловичем Псковским (1926-2004), в дальнейшем занявшим пост заместителя директора ГАИШ по научной работе, на котором он загадочным для меня образом продержался при разных директорах несколько десятилетий. Именно Юрий Павлович и догадался привлечь меня в Отдел Луны и планет ГАИШ, когда я безуспешно искал работу после окончания аспирантуры. Он как-то сказал своему шефу, Юрию Наумовичу Липскому:
- Вы, Юрий Наумович, стали первым доктором наук от лунной картографии, а ведь Вы и все мы - астрофизики, к картографии не имеем никакого отношения. Вот Саша - грамотный астрометрист, кончал МИИГАиК, учил картографию. Ему и карты в руки. Давайте возьмем его к себе на работу. (Псковский мне потом в лицах обо всем этом рассказывал).
 
Юрий Наумович даже смеяться не мог:
- О чем ты говоришь, Юра! Да кто же его с такой фамилией возьмет к нам на Физфак.
 
Но оказывается Псковский свое предложение тщательно продумал:
- А на что Ваши добрые отношения с Сергеем Павловичем Королевым? Вы ему расскажете обстановку, и Королев все с полуслова поймет. Попросите Королева зачислить Сашу к себе в Конструкторское Бюро, а для реальной работы откомандировать к нам в ГАИШ.
 
Липскому мысль запала. Он очень любил посещать Королева. Но без дела к Главному Конструктору не сунешься. А тут такой замечательный предлог. Королев собственноручно написал на моем заявлении: зачислить старшим инженером с окладом 250 рублей.
- Куда Вы, что Вы, - взмолился Липский. - У нас в Университете таких ставок нет. Меня не поймут.
- Сколько же надо? - нехотя спросил Королев.
- Еще до защиты диссертации, не больше 140 рублей, - прикинул мой научный вес Липский.
 
Где-нибудь в архивах современной ракетно-космической корпорации "Энергия" завалялось мое заявление с исправленной резолюцией Королева. Таковы были нравы; сам Липский получал 400 рублей и считал, разумеется, в порядке вещей, что начинающий научный сотрудник имеет зарплату, на которую и одному-то прожить нельзя, не то что с семьей. Только я все равно был несказанно доволен.
 
Более подробно мое пребывание на фирме С.П.Королева в 1965 г. вплоть до смерти Сергея Павловича и моего увольнения по сокращению штатов в 1966 я опишу в другом месте, а пока вернусь к журналистике и Ю.П.Псковскому.
 
…в случае с врачом-космонавтом Б.Б.Егоровым (1937-1994). Именно его (конечно, для рекламы) в качестве врача пригласил принять участие в своей экспедиции знаменитый норвежец Тур Хейердал (1914-2002). Приглашение было приняли, а потом в ЦК передумали, негоже, дескать, советскому герою-космонавту рисковать жизнью в океане на чужом плоту. Однако полностью отнекиваться было поздно, и Хейердалу подсунули никому тогда неизвестного сотрудника того же института, где работал Б.Б.Егоров - Юрия Сенкевича (1937-2003). Так Сенкевич нежданно-негаданно для самого себя обрел статус известного советского путешественника и в дальнейшем на десятилетия стал ведущим популярной телепрограммы "Клуб кинопутешествий". Я у него дважды выступал в программе и, честно сказать, более сковывающего, невдохновляющего телеведущего в своей практике не упомню. На мой взгляд, все за него от начала до конца делала слаженная команда редакторов, но для зрителей Сенкевич оставался, как жена Цезаря, вне подозрений - шутка ли, сподвижник самого Хейердала. Впрочем, может быть я чересчур субъективен и не прав. В других телепрограммах я выступал десятки раз, и там мне было просто уютнее, чем у Сенкевича.
 
Глава 9. Космическая цензура
 
Забежав хронологически сильно вперед в рассказе о своей литературной деятельности, хочу продолжить это отступление и поделиться соображениями о тех вредных искажениях реальной картины событий, которые несла с собой жестокая советская космическая цензура. В итоге советские люди редко понимали истинное положение дел в советских космических исследованиях и представляли их развитие исключительно в розовом свете. Отсутствие надлежащего руководства, монополизм и газетное вранье, в конечном счете, и предопределили их кризис.
 
Единого космического агентства, подобного американскому НАСА, в Советском Союзе в мое время не было. А пирог был настолько лакомым, что каждое могущественное ведомство считало необходимым урвать свою долю. Все, что имело отношение к летчикам-космонавтам, было узурпировано Военно-Воздушными Силами. Им принадлежал Звездный Городок, и они решали проблемы жизнеобеспечения. В Звездном Городке, кстати, я прочел несколько лекций небольшому отряду космонавтов, который в глубокой тайне готовился к пилотируемым полетам на Луну. Возглавлял его на моей памяти космонавт Валерий Федорович Быковский (род. в 1934 г.), но в его интернетовских биографиях я упоминаний об этом не встречал. На май 2011 г. он является космонавтом, совершившим космический полёт ранее всех других живущих россиян.
 
Но в космических "играх" участвовали отнюдь не только Военно-Воздушные Силы. Так, поиск и эвакуацию капсул с грунтом, доставляемым с Луны, осуществляли войска противовоздушной обороны страны. Они были независимы от ВВС и взаимодействовали с ними плохо. И так далее.
 
Несмотря на ведомственную разобщенность, было довольно широко известно, что в советском космическом истеблишменте существуют две главных силы: Промышленность и Наука. Науку олицетворял Президент Академии Наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш, он же Председатель Междуведомственного Научно-Технического Совета по Космическим Исследованиям (Совет No 1). В газетах в этом качестве по имени его называть не допускалось. Он фигурировал под эвфемизмом Главный Теоретик, - имелось в виду, главный теоретик советской космонавтики. Человеком он был высокообразованным, молниеносного ума, великолепный математик-прикладник, самые сложные проблемы схватывал на лету. Масштабность личности Келдыша подчеркивало его выдающееся научное окружение. Я знал немало разных научных коллективов, но ни в каком другом мне не доводилось встречать такой высокой концентрации талантливых, беззаветно преданных делу, самоотверженных людей. Конечно, никто никогда не застрахован от кадровых ошибок, но "келдышатник" - Институт прикладной математики АН СССР - выделялся своими научными сотрудниками, работавшими не покладая рук, день и ночь, на износ, с немыслимо высоким коэффициентом самоотдачи.
 
Как большинство советских вождей, в стилистике времени, к сожалению, Келдыш нередко бывал невыдержан и груб. Ходили слухи, что сестра, отличая своего родного брата от других членов семьи, ядовито клеймила его "выкелдышем". Вообще-то, традиция обращения с любыми подчиненными как с бесправными холопами никогда на Руси не прерывалась. Было так и в советское время.
 
Из первых рук мне известен вопиющий случай. По какой-то надобности Президент Академии наук Келдыш вызвал к себе пулковских астрономов во главе с пожилым директором, академиком А.А.Михайловым (много позднее моим оппонентом по докторской диссертации). Они, сломя голову, примчались из Питера в Москву, и секретарь запустила их в кабинет Келдыша, хотя Президент был занят с кем-то. Приезжие стали молчаливо дожидаться за боковым столом в углу кабинета. Несколько часов Келдыш разговаривал то с одним лицом, то с другим, не обращая на астрономов никакого внимания. В конце концов, не молвив им ни слова, поднялся и уехал. Несчастные астрономы тоже уехали восвояси в Питер не солоно хлебавши. Михайлов и пулковчане так никогда и не узнали, с какой стати они понадобились Президенту Академии.
 
Конечно, описанное - возмутительнейшее хамство. И Келдыш этим грешил, хоть и был родом из в высшей степени интеллигентной дворянской семьи. Но будем справедливы. В научном отношении он был человеком ярким, на грани гениальности, звездой первой величины, хотя большого личного вклада в науку не внес. Он слишком много занимался прикладными проблемами. Стал одним из немногих в советской науке трижды Героев Социалистического Труда.
 
До пожилого возраста Мстислав Всеволодович не дожил. Его образ жизни подорвал здоровье, а провал советской лунной экспедиции загнал дело его жизни в тупик. Как ни уговаривали его в ЦК КПСС остаться на высоком посту, он добровольно сложил с себя обязанности Президента Академии. Мало кому известно, что Келдышу хватило силы воли скрытно покончить с собой в возрасте 67 лет. В нашей литературе, на мой взгляд, он сильно недооценен, хотя был, пожалуй, наиболее выдающимся организатором науки в череде, за редкими исключениями, тусклых Президентов Академии наук после 1917 г. Назову их всех: геолог А.П.Карпинский (1917-1936), ботаник В.Л.Комаров (1936-1945), физик С.И.Вавилов (1945-1951), химик-органик А.Н.Несмеянов (1951-1961), математик М.В.Келдыш (1961-1975), физик А.П.Александров (1975-1986), математик и геофизик Г.И.Марчук (1986-1991), математик Ю.С.Осипов (1991-2013). Последний установил рекорд как по длительности пребывания на этом посту, так и по своей бездеятельности. В июне 2013 г., после утверждения его кандидатуры Президентом РФ В.В.Путиным, в должность Президента Российской Академии наук вступил физик В.Е.Фортов.
 
Космическую промышленность в стране олицетворяло Министерство общего машиностроения (МОМ), рассадник всевозможных путаных интриг в высших эшелонах партийной власти. Оно располагалось на тихой и очень уютной Миусской площади неподалеку от памятника А.А.Фадееву. На противоположной стороне площади была научная вотчина заклятого друга Министерства - Келдыша, а именно Институт прикладной математики АН СССР, ныне носящий имя Келдыша. Площадь отмечена также историческим зданием Университета Шанявского. Все они группировались подле желтого дома Министерства. "Желтым" его можно было называть и в прямом, и в переносном смыслах. Сразу же приходят на память ернические "народные" стихи:
 
Что за странный желтый дом?
Это министерство, МОМ!
Кто там учит дураков?
Афанасьев, Чудаков!
 
В МОМе действительно очень долгое время безраздельно царствовал партийный выдвиженец Сергей Александрович Афанасьев (1918-2001). Похоже, что за крупногабаритное телосложение, в узких кругах избранных Сергея Александровича заглаза называли "Молотобойцем". Его окружали генералы. Например, бессменный председатель всех Госкомиссий по пилотируемым полетам генерал-лейтенант Керим Алиевич Керимов (настоящее имя Керим Аббас-Али оглы Керимов). С его дочерью Сурией и будущим зятем Рубеном мы учились на одном курсе в МИИГАиКе. Как-то мне довелось провести вместе с Керимовым целую неделю в Греции на острове Лесбос и в Афинах. Я переводил на английский язык его застольные спичи. Особенное внимание он уделял своей физической форме, каждый день по утрам долго плавал. Прожил долгую жизнь (1917-2003). У меня на полке стоят две книги К.А.Керимова с его дарственными надписями.
 
Наиболее заметными среди министерских генералов были три "Жоры": генерал-лейтенант Георгий Александрович Тюлин (первый зам. министра общего машиностроения), генерал-лейтенант Юрий Александрович Мозжорин (директор ЦНИИМАШа - головного научно-исследовательского института МОМа, которому организационно принадлежал Центр Управления Полетами), и генерал-майор Георгий Степанович Нариманов (председатель научно-технического совета МОМа). Афанасьев своих генералов с высшим университетским образованием, мягко скажем, недолюбливал, но принужден был с ними считаться, а они против него бесконечно, скучно и безуспешно плели интриги.
 
Г.А.Тюлин (1914-1988) председательствовал на всех Госкомиссиях по пуску лунных автоматов. Один раз мы с ним жестоко схлестнулись на уровне матерной ругани (у меня выбора не было), мне, однако, посчастливилось сносить голову на плечах, и с той поры он меня воспринимал. Перед уходом на пенсию, когда жить ему оставалось совсем недолго, Тюлин при личной встрече облагодетельствовал меня лестным предложением подрядиться к нему в безымянные подмастерья для литературной записи его мемуаров. У меня хватило мужества уклониться; правды я от него все равно бы не услышал.
 
Ю.А.Мозжорина (1920-1998), наиболее изощренного из министерских царедворцев, я знал гораздо поверхностнее. Однажды на Сивцевом Вражке (рядом с Кремлевской поликлиникой) он мне с энтузиазмом излагал бредовый проект захоронения в космосе радиоактивных отходов. Зато с генерал-майором Георгием Степановичем Наримановым (1922-1983) долгие годы я общался каждый день. Афанасьев в конце концов разорвал-таки ненавистную ему генеральскую связку "трех Жор" и выпер Нариманова из Министерства. Нариманову не помогло даже то, что он на самом деле был когда-то в команде авторов проекта первого спутника.
 
Опытного Нариманова, между прочим доктора физико-математических наук, окончившего после войны Военно-воздушную инженерную академию им. Н.Е.Жуковского и Московский государственный университет, подобрал конкурирующий с Афанасьевым Келдыш и приставил заместителем директора в раздираемый протворечиями Институт космических исследований. В этом качестве Нариманов стал моим шефом. Долгие годы я общался с ним каждый день не только в Институте, но и вечерами по домашнему телефону. Молодому директору ИКИ Р.З.Сагдееву, создав генералу чудовищный нервный стресс, удалось за короткий срок добить Нариманова и свести его в могилу. Шестидесятилетний Нариманов - самый молодой из "трех Жор" - не успел даже выйти на пенсию.
 
Но обо всем этом в своем месте. Пока же о космической цензуре.
 
Цензуре в Советском Союзе подлежало каждое слово, размножавшееся тиражом больше, чем на пишущей машинке. Даже число машинописных копий казалось власть предержащим слишком большим, так что по праздникам все пишущие машинки в каждом государственном учреждении тщательно запирались и опечатывались специальной комиссией доверенных лиц, создававшейся приказом директора. На что уходило время! Ведь люди могли пользоваться не только казенными, но и личными машинками.
 
Общую цензуру в стране осуществлял, так называемый, Главлит, или официально и полностью - Комитет по охране государственных тайн в печати. Я никогда не был осведомлен о численности его сотрудников, но утверждают, что на пике могущества, штат Главлита превышал 6 тысяч цензоров. Люди эти были, как правило, затюканные и неинтересные. Действовал один принцип: если они запретят что-то, чего запрещать не следует, им ничего дурного не сделают, а только поправят. Они перестраховывались. Если же они, не дай Бог, пропустят что-то, что не понравится вышестоящему начальству, их службе конец. Так что всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Пробиться через них ни с одним живым словом без вмешательства сверху было невозможно.
 
В литературных анналах сохранилось стихотворение А.Т.Твардовского о Главлите, деятельность которого он люто ненавидел:
 
Весь в поту, статейки правит,
Водит носом взад-вперед:
То убавит, то прибавит,
То свое словечко вставит,
То чужое зачеркнет.
То его отметит птичкой,
Сам себе и Глав и Лит,
То возьмет его в кавычки,
То опять же оголит.
 
Цензор получал неограниченную власть над рукописями и, тем самым, над судьбами их авторов. Если цензор был по жизни человеком недалеким, у него могла, как говорят в народе, "поехать крыша". Один такой случай мне доподлинно известен по позднейшей работе в ИИЕиТе.
 
В конце 70-х гг. в разгар застоя сердобольный А.Т.Григорян (я уже упоминал его и расскажу о нем много подробнее в главах об ИИЕиТе) способствовал экс-цензору Анатолию Романовичу Сердюкову (1913-1997) продвинуть в печать книжку о физике П.Н.Лебедеве (серия "Научно-биографической литературы", 1978). Книжка была малозначительной, но в результате ее издания автор заболел манией величия. Пенсионер с крепким здоровьем и обилием свободного времени, он стал наведываться на все семинары сектора истории физики и механики ИИЕиТа. Как на работу приходил на все защиты диссертаций. Кликушествовал с погромными речами. Кляузничал в ВАК. Особенно яростно нападал на своего благодетеля А.Т.Григоряна и всех прочих "нацменов". Появления Сердюкова на заседаниях ждали как явление злого демона, ибо урезонить его ни у кого не было никакой возможности. Ускользнувшая из его рук былая власть над людьми в роли цензора сделала его характер вздорным и невыносимым.
 
Однако для советских космических лидеров обычной цензуры Главлита было недостаточно. Они выхлопотали себе привилегию дополнительной космической цензуры. Таких цензурных групп в мое время было две. Одна принадлежала Академии наук, подчинялась напрямую Келдышу и считалось, что через нее должны проходить материалы по космической науке. Долгое время главным действующим лицом тут был Лев Александрович Лебедев (второе лицо - Виталий Дмитриевич Перов). Разумеется, руки до этих людей у вечно перегруженного Келдыша не доходили, и они бесконтрольно творили, что хотели.
 
Другая цензурно-редакционно-литературная группа числилась в штате упомянутого ранее ЦНИИМАШа. Она подчинялась директору - генералу Ю.А.Мозжорину - и считалось, что через нее проходят материалы, связанные с ракетно-космической техникой. Она же готовила официальные сообщения ТАССа о космических запусках. Занималась пропагандой космонавтики. Для этих целей в структуре ЦНИИМАШа была открыта специальная лаборатория. На моей памяти ею руководил Анатолий Андреевич Еременко (сын известного военачальника, маршала Советского Союза). Мозжорин был гораздо внимательнее к своим людям, нежели Келдыш к своим.
 
Таким образом, общий список получивших право давать разрешение на космические публикации включал всего-навсего несколько человек и был утвержден на самом верху - в ЦК КПСС. В соответствии с бюрократическими канонами это означало, что лишить их права подписи тоже могло только ЦК. А кто же это рискнул бы войти в ЦК с таким предложением без вопиющего ЧП, особенно во времена брежневского застоя, когда главный аппаратный принцип гласил: никого не трогать! Так и оказались эти люди на десятилетия не подлежащими ни контролю, ни отчету. Они стали воистину неприкасаемыми. Их начальство по месту работы подписывало ведомости на выплату им зарплаты, но юридически не имело права им что-то приказывать. Во что все это вылилось на практике?
 
Космическая цензура была под завязку завалена материалами из тысяч органов печати, от центральных газет до научных журналов и заводских многотиражек. На центральные газеты космические цензоры реагировали с присущей бюрократам осторожностью, эти газеты могли в случае чего поискать на них управу. Я всегда поражался, что не только у главного редактора, но даже в Отделе науки "Известий" на столе зам. заведующего Б.И.Колтового стояла собственная "кремлевка" - символ власти, защищенный от подслушивания телефон правительственной связи. При необходимости владелец такого телефона мог позвонить в Отдел агитации и пропаганды ЦК; Агитпропу ЦК не смел перечить никто.
 
Но все сонмы газет рангом пожиже, журналы и издательства находились в жалкой зависимости от космических цензоров и над ними часто, можно сказать, попросту глумились. Отыскать предлог задержать материал строптивого редактора никогда не составляло труда. Совершенно бесправные, редакторы жили в вечном страхе, что подготовленные ими материалы не будут завизированы, очередной номер из-за этого сорвется, и руководство издания им этого не простит. Путем наименьшего сопротивления для редакторов было перепечатывать чужие публикации, пользоваться материалами ТАССа или Агенства печати "Новости" или для надежности приглашать в качестве авторов самих цензоров.
 
В последнем и заключался потаенный смысл действий космических цензоров: они концентрировали у себя все новейшие сведения и могли мгновенно компилировать статьи на любые космические темы. Под разнообразными псевдонимами они были наредкость плодовитыми авторами и отлично зарабатывали. Их публикации сегодня могут составить многопудовые собрания сочинений. А своими действиями они вели наглядное обучение всех органов печати, с кем следует дружить и к кому обращаться. Начальство цензоров на эти их милые шалости внимания, конечно, не обращало. Имея верный источник побочных доходов, космические цензоры чаще всего оказывались покладистыми по отношению к начальству.
 
Одного из таких академических цензоров, Михаила Галактионовича Крошкина, чтобы иметь его под рукой, зачислили на вольготные хлеба и хорошую зарплату заведующего каким-то придуманным сектором в Институт космических исследований. Но даже это, кстати, не гарантировало публикаций рядовых сотрудников ИКИ. Я, например, написал краткое эссе об оптимальном выборе мест расположения потенциальных постоянно действующих баз на Луне. То было чисто теоретическое рассуждение с астрономических позиций для научного журнала "Космические исследования". Крошкин начертал одно слово "несвоевременно". Так и вышло, что статья эта в итоге не была напечатана никогда.
 
Жизнь бывает удивительно жестока, и цензоры в этом отношении, разумеется, не исключение. Пожилой человек, ветеран, прошедший Отечественную войну, автомобилист и завзятый любитель отдыха на природе, Михаил Галактионович Крошкин внезапно умер, отравившись грибами. Из-за нестерпимых болей в желудке его жена обратилась к врачам, и те успели ее спасти. Сам же Михаил Галактионович, общаясь с неотложкой, понадеялся на авось, время было упущено, и он погиб. Внезапная смерть М.Г.Крошкина была одним из нескольких дурных предзнаменований уже при рождении ИКИ.
 
Не счесть грамотных и потенциально успешных публицистов, которым космическая цензура перекрыла кислород, которые так и не состоялись как журналисты. Я пишу о космических цензорах нелицеприятно, хотя лично не имею серьезных оснований на них обижаться. Мне невероятно повезло. В отличие от подавляющего большинства пишущей братии, кому путь в космическую журналистику был ими наглухо закрыт, так получилось, что мне эти ребята сильно не досаждали. Довольно быстро они усвоили, что в ИКИ я лично отвечаю за выбор мест прилунения, пишу научные программы лунных аппаратов, и действительно подробно в курсе всех нюансов. Что, будучи мелкой сошкой, я, тем не менее, реально вхож в ближайшее окружение Келдыша и к другому высшему космическому начальству в Кремле. А им, цензорам, я не помеха, поскольку пишу в издания, в которых они вовсе и не стремились светиться: "Правду", "Известия", "Новое время", "Московские новости", журнал "Природа". В таких условиях им не было никакого смысла заедаться. За редкими исключениями, мои материалы шли, как правило, без проволочек и придирок. Я им дорогу не перебегал.
 
Вспоминаю о некоторых эпизодах прошлой жизни воистину с замиранием сердца. Прилетаю спецрейсом из Центра дальней космической связи. У трапа самолета ждет черная "Волга" из "Правды". Такого не случалось даже с Бабакиным, не говоря уж о его замах: кто бы пустил их машины на летное поле. В редакции ко мне приставляют лучшую машинистку, которая может печатать со скоростью неспешной человеческой речи. Через сорок минут диктовки статья готова. (Конечно, по сути все было продумано в самолете, но все равно - это огромное напряжение). Через полчаса на столе у редактора свежие гранки. Можно ли не ценить такого автора, имея в виду что материал гарантирован от фактических огрехов в свете предстоящей программы работы с данным космическим аппаратом? Рискнут ли цензоры при таких обстоятельствах ставить палки в колеса?
 
Короче, между цензорами и мной возник модус вивенди мирного сосуществования. Для меня и работавших со мной редакторов это было в высшей степени ценно. Отсюда и обилие моих научно-популярных статей в 60-ые и 70-ые гг.
 
Врал ли я в своих статьях? Изо всех сил старался этого не делать, считал себя честным человеком, однако из-за вынужденных умолчаний и "ретуши" информации истинное положение дел в космонавтике искажалось до неузнаваемости. Типичный случай высвечивает газетную жизнь той эпохи. Несколько раз я писал в особенную газету, единственную, выходившую в Москве на нескольких иностранных языках. Наверху верили, что ее читают заграницей. На самом деле ею пользовались преимущественно московские студенты, сдавая, так называемые, "тысячи" - тысячи печатных знаков, которые надо было устно переводить с иностранного на русский для получения зачетов по иностранным языкам. Этой газетой были "Московские новости", как и теперь, теснившиеся по другую сторону от памятника Пушкину прямо напротив "Известий". "Московские новости" привлекали меня отличными гонорарами (платили за каждый язык) и близостью по местоположению к "Неделе", которую я и так регулярно посещал.
 
Не путайте "Московские новости" эпохи перестройки с газетой того же названия доперестроечного времени. После 1986 г., с приходом туда главным редактором Егора Яковлева, эта газета стала главным символом казалось бы совершенно невероятного в советское время: символом возможности думать и видеть свои мысли оттиснутыми на бумаге. До Е.В.Яковлева (1930-2005) эта газета была пустобрехом: ее добровольно никто в руки не брал, и она была настолько "стерильной", что, думаю, не интересовала даже слабоумных. Это был официоз в наихудшем смысле слова.
 
"Московские новости" имели уникальный отдел проверки фактов. Таких отделов я нигде и никогда больше не видывал. Каждую принятую статью штудировало ответственное лицо, которое устанавливало источник абсолютно всех высказываний, мнений, цифр, и всего прочего. Проверенное выделялось квадратными скобками. Любое слово, источник которого не был стопроцентно установлен, подлежало вымарыванию. В этой газете не могло быть ни единого слова "от себя". Всё без исключения должно было быть известно и уже где-то опубликовано. И такую работу надо было делать без электронных баз данных.
 
Позже я пристрастился дублировать в "Московских новостях" свои статьи из "Правды". Как же в "Московских новостях" были рады-радешеньки, что у них идет надежно апробированный материал. После публикации в "Правде" тексты статей были вне подозрений. Случись что, начальство всегда могло надежно прикрыться публикацией в "Правде".
 
Но я хочу сказать не об этом. В статье о нашей лунной программе я написал три-четыре фразы о предстоящих американских полетах к Луне по программе "Аполлон". Наша пропаганда до первой высадки "Аполлона-11" на Луну эту тему упорно замалчивала, уповая на чудо, что наш человек будет на Луне первым. Мои фразы об "Аполлоне" полностью вымарали, даже упоминания об американцах не оставили. Я заупрямился, начал спорить, что это глупо. На фоне полного молчания в наших газетах "Аполлон" вот-вот полетит и создаст для советских людей шок: как же так получилось, что США нас в этом деле обскакали. Пропагандистски имело смысл заранее смягчить удар. Мне сказали: такой вопрос может решить только зам. главного редактора, ведущий номер. Им в тот день оказался В.М.Бережков (1916-1999).
 
Валентин Михайлович Бережков - дипломат, журналист, писатель - был когда-то личным переводчиком Сталина и Молотова с нескольких языков. Участвовал во всех серьезных переговорах с лидерами Великобритании и США. Участник Тегеранской конференции глав великих держав (1943) и конференции на вилле Думбартон-Окс (Вашингтон, 1944), где СССР, США, Великобритания и Китай договорились об основах ООН. Сами понимаете, опыта ему было не занимать. Акула пера. Профессионал высшего класса.
 
Я просочился в его кабинет и по-военному четко изложил ему суть дела. Он смотрел на меня не то, чтобы как на муху, а вообще сквозь меня. Нехотя спросил:
- Как Вы полагаете: советская пресса уже уделила достаточно внимания программе "Аполлон"?
 
Как при вспышке молнии, я в мгновение ока увидел капкан, который он без малейшего на то усилия расставил одной-единственной фразой. Вот что значит опыт. Если я отвечаю "нет", он восклицает, зачем же нам тогда делать это в публикации на заграницу. Я, конечно, ответил "да" (что было полной неправдой).
- Ну, вот видите, - также бесстрастно заметил он. - Советская пресса уже уделила этому вопросу надлежащее внимание. Зачем же нам с вами лишний раз говорить об одном и том же, если это уже было сказано?
 
Я вышел из кабинета Бережкова посрамленный, понимая, что борьба с отлаженной машиной бесперспективна, если только во имя своих принципов ты не готов идти на костер.
 
Несмотря на ее неусыпные бдения, и в космической цензуре случались чудовищные проколы. Самый невероятный случай произошел со статьей в "Правде" профессора Бориса Николаевича Родионова из нашего Института, - ИКИ.
 
Б.Н.Родионов головокружительно начинал свою карьеру в Институте, где я учился, в МИИГАиКе. Он был специалистом по аэросъемке и собрал сильный дееспособный коллектив. Для пущей важности, характеризуя свою деятельность, он именовал ее "иконикой и космометрией". Родионов преуспел в проникновении в космическую промышленность, где он застолбил себе место монополиста в части подготовки космических съемок для пилотируемых космических кораблей КБ Королева. Но в МИИГАиКе появился новый властный ректор Большаков и, целиком в духе времени, потребовал от Родионова своей "законной" доли в качестве соруководителя, соавтора, и т.п. Родионов был негибок, отказался делиться и тотчас сам со всей лабораторией вылетел из Института. А его дело официально осталось целиком за Институтом. С грехом пополам всех его сотрудников заменили гораздо менее компетентными, но более покладистыми людьми. Место Родионова заняла Н.П.Лаврова (как сотрудница Аэрофлота она летала на солнечное затмение с И.С.Шкловским). Таковы были нравы.
 
Но Б.Н.Родионов не пропал. ИКИ только-только формировался, имел покуда много вакансий, и Родионов был взят туда вместе с костяком своего коллектива на правах отдела. Он, естественно, люто ненавидел МИИГАиК и мечтал отомстить своим обидчикам, отобравшим у него дело его жизни.
 
Полетел один из "Зондов", аппарат серии Л1, предназначавшийся для отработки пилотируемого облета Луны в автоматическом режиме. На борту, само собой, стояла съемочная аппаратура МИИГАиКа разработки Родионова. Он помнит эту аппаратуру наизусть и заблаговременно готовит статью о тех выдающихся результатах фотографирования Луны, которые должны быть с ее помощью получены (если все будет в порядке). Показывает эту статью директору ИКИ академику Георгию Ивановичу Петрову (1912-1987). (Не путать с другим космическим академиком, председателем Совета "Интеркосмос" Борисом Николаевичем Петровым. Борис Николаевич был нормальным политиком, в то время как Георгий Иванович был в этом отношении куда как плох, буквально ни на что не годился). Г.И.Петров ничтоже сумняшеся направляет статью со своей рекомендацией в "Правду", и никому не приходит в голову заподозрить неладное. Статья выходит в "Правде" в день возвращения "Зонда" на Землю.
 
Полет этого "Зонда" был, разумеется, официально объявлен громадным успехом, однако на самом же деле он завершился аварийно. Вместо мягкой посадки на обычном месте в Казахстане, из-за неправильного входа в атмосферу Земли космический корабль долбанулся с нештатной перегрузкой в Индийском океане. Практически вся начинка "Зонда", включая фотокамеры, была сплющена в лепешку. Об объявленных "Правдой" фотографиях лунной поверхности не было и речи.
 
Скандал был чудовищный. В.П.Мишин - преемник Королева - назвал Родионова мудаком, и это было еще самое мягкое его высказывание. Мишин строго-настрого приказал, чтобы ноги Родионова на предприятии впредь на все времена никогда не было. Этот эпизод дорого стоил и академику Г.И.Петрову, полностью утратившему в глазах высшего начальства свое реноме. Не помню, кто еще конкретно поплатился за этот на самом деле досадный прокол. Еще долгие года западные эксперты в частных разговорах допытывались, куда и зачем спрятали мы с глаз долой фотографии Луны. И только посвященные знали, что их просто-напросто никогда не было. Публикация в "Правде" обернулась обманом. Но Родионова с работы не выгнали.
 
Борис Николаевич Родионов оказался долгожителем. 14 января 2011 г. он отметил девяностолетие, пережив двух своих неблагодарных протеже - Я.Л.Зимана и Б.В.Непоклонова. Оба пришли в ИКИ АН СССР только благодаря Родионову как члены его команды и в трудную минуту бросили своего благодетеля на произвол судьбы, по сути предав его ради собственной карьеры.
 
О юбилее Б.Н.Родионова уважительно писали в интернете, разумеется, без упоминаний о крутых виражах его научной судьбы. Во второй половине жизни Б.Н. обратился к религии, вспомнил, что он из семьи староверов, стал заниматься церковной благотворительностью. Наступила пора замаливать грехи. Очень своевременно.
 
Последствия существования некогда в СССР космической цензуры дают себя знать в России до сих пор. Может быть вам попадались когда-нибудь на глаза книги, где сопоставляются старые революционные фотографии с их позднейшими отретушированными вариантами. Люди становились врагами народа и исчезали с фотографий целыми группами. Ретушь полностью меняла реальную картину. Точно то же имело место и в освещении событий космической эры. В угоду пропаганде вся картина развития космических исследований в мире была чудовищно деформирована, так что большинство российских граждан доныне продолжают пребывать в плену мифов, а проще сказать живут с сильно промытыми мозгами. Что же правда и что же неправда в наших представлениях о советском космосе?
 
Да, действительно Советский Союз открыл космическую эру 4 октября 1957 г. запуском первого в мире искусственного спутника Земли. Этого нельзя отнять, хотя есть досадные детали. Американская программа запуска ИСЗ в рамках Международного Геофизического Года 1957-58 гг. была обнародована за несколько лет до этого события. Королев вел свои дела в строжайшей тайне, заочно соревнуясь с американцами и заранее зная их график. Даже в таком варианте соревнования он рисковал опоздать и вместо хорошо спроектированного первого спутника, который реально стал Спутником-3, вынужден был вывести на околоземную орбиту ПС - простейший спутник: оболочку с источником питания и передатчиком.
 
Главной целью первого спутника было только то, чтобы его можно было слышать с Земли. Королев обогнал США на четыре месяца и добился огромного политического эффекта. Однако во всей этой суете было упущено важнейшее научное открытие первого этапа изучения космоса - открытие радиационных поясов Земли. Его, можно сказать, сделали в Москве, но не заметили. На первом же американском спутнике его автором стал американский геофизик Джеймс Ван Аллен (1914-2006). Иногда радиационные пояса Земли зовут теперь поясами Ван Аллена. (Я встречался с Ван Алленом в Айове и брал у него интервью, опубликованное в "Природе". Профессор университета Айовы, он располагался в здании, носящем его имя. Ему было уже восемьдесят лет. Он был практически слеп, но возраст не отразился на его памяти. Скончался он в возрасте 91 года).
 
Великолепным технологическим прорывом СССР был полет в Космос Юрия Гагарина. Мало известно, сколь серьезны были возражения против этого полета. В Политбюро стоял ясный вопрос: "Мы пошлем советского человека на орбиту и похороним его там на глазах у всего прогрессивного человечества. На орбите станет вращаться труп. Кто за это ответит? Кто может дать гарантии, что этого не произойдет? Не лучше ли, чтобы это сначала случилось с американцем". Только беспримерное мужество и самообладание Королева позволили ему проломить стену недоверия. Полет Гагарина состоялся, опередив первый американский пилотируемый суборбитальный полет Алана Бартлета Шепарда всего на месяц. Первый американский трехвитковый орбитальный полет Джона Гленна состоялся через десять месяцев после полета Гагарина.
 
Советский Союз технологически посрамил США и вырвал у них пальму первенства в космической гонке. Что мы с этого имели кроме астрономических затрат и мелких, тешащих тщеславие, сиюминутных политических дивидендов? Передовые технологии оставались в секрете в космической отрасли и практически не обогащали остальную промышленность. Серьезных научных открытий не было. Отдача в науку была мизерной, если не считать, пожалуй, таких очень специфических отраслей знаний как космическая технология и космическая медицина. Не стимулировали космические исследования и прогресс научного приборостроения в стране. Создавались бортовые приборы для самой космической техники и приборы, необходимые для военных целей. А собственно научного приборостроения как базы для уникальных экспериментов в космосе как не было, так и не появилось.
 
На глазах у всего мира советские космические полеты выродились в прогулки иностранных туристов, расписание которых тщательно выверялось на соответствие с советскими политическими пристрастиями. В Космос не летало ни одного латыша, ни одного литовца, ни одного эстонца. Не было там ни армян, ни грузин, ни узбеков. Зато по очереди летали все представители стран социалистического содружества и даже кое-кто из стран третьего мира, а позднее и из капстран.
 
Первым среди иностранцев был чех Владимир Ремек (март 1978 г.). За ним последовали поляк Мирослав Гермашевский (1978 г.) и гражданин ГДР Зигмунд Йен (1978). Летали на советских космических кораблях космонавты из Болгарии, Венгрии, Вьетнама, Кубы, Монголии, Румынии. Дальше - больше. Появились космонавты из Франции, Индии, Сирии, Афганистана, Японии, и так далее.
 
За внешним блестящим фасадом нашего космического истэблишмента таилась нищета его научного, а порой и технического, содержания. Это был Голиаф, облаченный из-за нехватки денег в рубища. Он пожирал огромные средства, практически ничего не давая взамен, кроме эфемерной славы.
 
Космическая цензура, полностью лишившая страну правдивой информации, создала миф о величайших свершениях советской космонавтики. Хорошо это или плохо, этот миф жил, живет ныне и по-видимому еще долго будет жить, служа оправданием дальнейших бессмысленных затрат на Космос. Космические исследования нужны державе, претендующей на роль великой державы, но совершенно не в том виде, в каком они сложились в прискорбном советском прошлом.
 
Советская космонавтика - и я об этом еще расскажу - была передовой областью науки и техники: с беспрецедентным финансированием, с борением разных инженерных подходов и страстей, личными амбициями, великими победами и великими провалами. Но из-за космической цензуры для современников все это осталось полностью за кадром. И уроки из прошлого извлечь оказалось невозможным.
 
Как ни дико это звучит, была, впрочем, в космической цензуре и малая доза положительного влияния. Она спасала от непроверенных слухов, ляпов и откровенных глупостей, которыми полны нынешние газеты, падкие до лжесенсаций. В 1997 г. несколько видных деятелей советской космонавтики подписали открытое письмо в газету "Новые известия":
 
"Долгожданная ликвидация "космической" цензуры, доступ к ранее запретным материалам, возможность прояснить многие детали с самими участниками космической эпопеи - все это вселяло надежду, что многие "белые пятна" истории нашей космонавтики будут, наконец, закрашены.
 
Однако дарованная свобода слова в данном случае обернулась свободой лжи, еще раз доказав, что демократию у нас понимают, как вседозволенность. Погоня за сенсациями, которую на худой конец все-таки можно оправдать, трансформировалась в изобретение сенсаций. Многие журналисты, пишущие сегодня о космосе, не утруждают себя знакомством не то что со специальной литературой, а даже с общедоступными популярными книгами, чтобы сверить факты, многократно опубликованные...
 
Мы приветствуем плюрализм мнений, разные точки зрения на историю покорения космоса, самые острые дискуссии по проблемам космонавтики, оригинальное толкование различных фактов. Мы категорически против любого единомыслия. Но все это допустимо, если в основе этих мнений, споров и дискуссий лежат реальные, а не выдуманные события" (Б.В.Раушенбах, Б.Е.Черток и другие).
 
Сказанное в этом письме сущая правда. Границ человеческого недомыслия нет. И нет границ преднамеренной нечистоплотности некоторых уникумов из пишущей братии.
 
… из воспоминаний Г.Р.Успенского в его книжке "Космические хроники". Этот эпизод относится ко времени моего пребывания уже в аспирантуре.
 
Г.Р.Успенский (я был шапочно знаком с ним) был начальником отдела в ЦНИИМАШе. Первый замминистра генерал Тюлин прочитал в ту пору о развитии в США спутниковой геодезии и поручил Успенскому разобраться, почему ничего в этом важном направлении не делается у нас. Успенский для начала отправился в МИИГАиК.
 
Из его воспоминаний: "Директор этого института Большаков с удивлением воспринял идею использования спутников для геодезии и долго путано объяснял достоинства традиционной триангуляции. Он увлеченно рисовал и писал на доске треугольники, синусы и косинусы, и доходчиво рассказывал, как по одной стороне и двум прилегающим к ней углам можно определить две другие стороны и угол между ними. Меня же интересовали другие вопросы - целесообразный состав измеряемых параметров, методы оценки точности привязки, оптимальная структура геодезической сети. Здесь директор был бессилен. Наконец, мне хотелось понять основы геодезии - как был построен референц-эллипсоид Красовского, что было принято в качестве исходной точки отсчета, что служило базисной длиной, что было принято за уровень океана и как этот эллипсоид ориентирован в теле Земли. К большому удивлению и здесь директор испытывал большие затруднения и стал допытываться и недоумевать, зачем это нужно все знать промышленности. Поэтому дальнейшая дискуссия о терзавших меня проблемах геофизики в части темпов и направленности взаимного движения материков и островов, а также об эволюции положения земной оси была бесполезна".
 
Отчаявшись, Большаков сплавил Успенского на кафедру аэросъемки Б.Н.Родионова. Там его встретили ласково, но тоже ничем реально помочь не могли и переадресовали к сподвижнику Красовского - А.А.Изотову. "Сквозь клубы табачного дыма от папиросы, вставленной в затертый пластмассовый мундштук, я увидел съежившегося над казенным столом кафедры "Высшая геодезия" старого человека, который хриплым голосом в пространство мимо меня произносил слабо связанные между собой фразы о его замечательном шефе Красовском, о трудностях организации работы по геодезической съемке нашей огромной страны, о неожиданных результатах обработки необозримого массива триангуляционных измерений, когда ходы с запада и с востока дали нестыковку на Енисее большую тысячи метров, и еще о многом для меня непонятном и неглавном. Главное же так и повисло в дыму то ли из-за рассеянности рассказчика, то ли из-за его забывчивости, то ли в силу каких-то других причин".
 
МИИГАиК показал себя совершенно неспособным к восприятию нового. Мысли Успенского о спутниковой геодезии не нашли там никакого понимания. Дело пошло на лад только после визита Успенского в Военно-топографическое управление Генерального штаба к полковнику Б.Г.Афанасьеву. О моем личном общении с этим запоминающимся человеком я расскажу чуть позже.
 
…Мы должны были закончить институт летом 1959 г., но неожиданно срок обучения продлили на несколько месяцев. Не помню как, но мне удалось избежать продления и окончить институт по старому учебному плану.
 
Подавляющее большинство наших студентов мужского пола без неподобающего "пятого пункта" в анкете (национальность) распределили в ракетные войска. Их раскидало по всей стране, и для части из них это оказалось в дальнейшем громадным бедствием. Невезучие служили при ракетах в таежной глухомани на Дальнем Востоке и в Сибири, много пили и кончили преимущественно майорами. Мужчин с пятым пунктом сюда не брали, и я был исключением.
 
…В 1960 г. Шкловский стал лауреатом Ленинской премии за работу, которая является далеко не самой существенной в его карьере. Со всей остротой стоял вопрос о вычислении траекторий полетов космических аппаратов в дальнем космосе. Полагаться целиком на радиотехнические средства еще не решались, а оптически эти объекты из-за удаленности были не видны. Нужно было научиться замечать КА на огромных расстояниях.
 
Шкловский предложил из 2-3 кг натрия на борту КА распылить огромное облако, свет от которого можно было бы регистрировать с Земли (явление "резонансной флюоресценции"). Проект получил название "искусственная комета". Были выполнены эффектные эксперименты, В.Г.Курт защитил на них кандидатскую диссертацию, но серьезного развития проект не получил. Ленинская премия Шкловского была "закрытой". Но факт присуждения ее Шкловскому резко выделял его среди других астрономов, которые подобной чести - в отличие от собратьев физиков - удостаивались крайне редко. Шкловский был вознагражден за то, что откликнулся на исключительно злободневную проблему, которая живо трогала Главного Теоретика космонавтики М.В.Келдыша и Главного Конструктора С.П.Королева.
 
…Незадолго перед защитой судьба прибила меня к Отделу физики Луны и планет ГАИШа, возглавляемому Юрием Наумовичем Липским - фаворитом всесильного Главного Конструктора советской космонавтики С.П.Королева. Я не был очевидцем их знакомства и начала дружбы, поэтому детали могут оказаться не абсолютно точными. Я лишь пересказываю байки сослуживцев. Однако история в целом поучительна, и я обязан ею поделиться. Ручаюсь за ее достоверность в главных чертах.
 
В 1950 г. студент третьего курса Механико-математического факультета МГУ Сева Егоров (совместно с аспирантом Т.М.Энеевым) организовали кружок по космонавтике. В 1953 г. кружок перерос в семинар по механике космического полета, который с разными соруководителями почти полвека возглавлял В.А.Егоров (1930-2001). Он был первым, кто провел теоретические исследования пространственной задачи достижения Луны (попадания и облета), обобщив их в своей дипломной работе. (За продолжение этих работ в 1962 г. Всеволод Александрович Егоров получил Ленинскую премию; его направляли для зачисления в отряд гражданских космонавтов).
 
Кстати, именно кафедра, на которой вырос В.А.Егоров, стала главным поставщиком кадров для будущего прославленного "келдышатника" - Института прикладной математики АН СССР. Из числа сотрудников и студентов этой кафедры вышли многие ведущие баллистики института Келдыша - Дмитрий Евгеньевич Охоцимский, Тимур Магометович Энеев, Михаил Львович Лидов (с последним нас связывали узы дружбы и добрососедства - одно время мы жили недалеко друг от друга на Юго-Западе), Владимир Васильевич Белецкий.
 
Анализ лунных орбит Егорова попался на глаза Глебу Юрьевичу Максимову (1926-2001) - одному из самых ярких инженеров в обойме Королева, участнику проектирования первого ИСЗ. (Наши жизненные пути с Г.Ю.Максимовым впоследствии неоднократно пересекались: и в ИКИ, и в ИИЕиТе.) Человек начитанный, вдумчивый и разносторонний, Максимов тотчас подметил, что реализация орбиты облета Луны может стать прелюдией к фотографированию ее никогда не видимой с Земли обратной стороны, и сделать это технически несложно. Он имел возможность высказать эту мысль напрямую "из рук в руки" Королеву, который остро нуждался в научных сенсациях и за эту идею горячо ухватился. Шутили, будто французский винодел - хозяин крупной винодельческой фирмы - обещал тысячу бутылок отличного вина тому, кто первым заглянет на обратную сторону Луны.
 
В бешеном темпе началась подготовка аппаратуры, так называемого, "банно-прачечного комбината". За неимением лучшего, фотографировать было решено на пленку с ее мокрой обработкой на борту КА и последующей телеметрической трансляцией изображений на Землю. В целях повышения весомости успеха, предполагалось снять как можно более обширную территорию обратной стороны Луны.
 
Как водится, все подготовительные работы велись в обстановке строжайшей секретности, и посоветоваться ни с кем из специалистов не было никакой возможности. Между тем, астроном-наблюдатель мог бы разъяснить, что погоня за большой территорией обратной стороны Луны равносильна съемке ее в полнолуние, т.е. при высоко стоящем Солнце. В силу специфики индикатриссы рассеяния света лунной поверхностью контрасты при таком освещении теряются, и изображение Луны выглядит как плоский "блин". Фотографировать Луну при подобном освещении ни в коем случае не следует: рельеф не будет виден.
 
Но обо всем этом инженерам КБ Королева было в ту пору невдомек. Они добились феерического успеха, запустив осенью 1959 г. "Луну-3" и действительно передав на Землю первые в истории человечества снимки обратной стороны Луны. Полет вызвал громадный научный ажиотаж и стал одним из вечных символов ранних достижений советской космонавтики. Для интерпретации снимков пригласили астрономических корифеев - академика А.А.Михайлова из Пулковской обсерватории и украинского академика, ведущего планетолога страны Н.П.Барабашова из Харькова. Они-то и растолковали Королеву причину, почему на снимках детали рельефа практически не читаются. Более того, они категорически отказались работать с такими никудышными материалами. А.А.Михайлов попросту сбежал от Королева.
 
Королев оказался в глупейшем положении: снимки есть, а результатов как бы и нет. Что же предпринять? Он кинулся за советом к хорошо известному ему лично И.С.Шкловскому - автору только что испытанной при участии самого Королева искусственной кометы. Шкловский рекомендовал привлечь к работе своего давнего друга из ГАИШа - Ю.Н.Липского. Пройдя фронт, последний отдавал себе отчет, что приказы командования не обсуждаются, а исполняются. Так мало кому тогда известный кандидат наук был вовлечен в дешифровку снимков "Луны-3". Подобно герою войны Александру Матросову, Липский "лег на амбразуру".
 
Никакой высокой астрономической науки за первичной дешифровкой снимков "Луны-3" не скрывалось. В распоряжении Липского было три молоденьких глазастых сотрудницы - Мила, Клава и Надя. Он рассадил их по разным комнатам, чтобы те не подглядывали и не переговаривались, и следил, как молодежь работает со снимками, можно сказать, "глазиметрически". Если все трое замечали одно и тоже, это означало достоверную деталь лунного рельефа. Полученные данные сводились в таблицы типа: "темная деталь на сером фоне", "светлая деталь на темном фоне". Координаты деталей устанавливались на глазок. Только в дальнейшем Липский стал предпринимать шаги, чтобы отказаться от полностью "глазиметрических" методик.
 
Конечно, проделанное было пародией на научное исследование, но репутация Королева в глазах руководства страны и всего мира была спасена. Ю.Н.Липский заслужил его сердечную благодарность и полное доверие на всю оставшуюся жизнь. Использовав свое громадное влияние на любые органы власти, С.П.Королев настоял на присвоении кандидату наук Липскому ученой степени доктора физико-математических наук без защиты диссертации, как тогда это называлось, по "профсоюзному списку". Материалы дешифровки были опубликованы в роскошно изданном "Атласе обратной стороны Луны" под редакцией Н.П.Барабашова, А.А.Михайлова и Ю.Н.Липского (Москва, издательство АН СССР, 1960).
 
Тогда же Липский успешно протолкнул мысль присвоить 18 объектам рельефа на обратной стороне Луны собственные имена, причем некоторые из них носили ярко выраженный политически-мотивированный характер: Хребет Советский, Море Москвы. Присвоение этих названий вызвало многолетние дебаты не только в Международном Астрономическом Союзе, но даже на Генеральной Ассамблее ООН. Эта тема, на мой взгляд, настолько любопытна, что я вынесу ее позднее в отдельную главу.
 
Побочным продуктом расшифровки снимков "Луны-3" стал глобус Луны унылого блекло-болотного цвета в чрезвычайно странном масштабе 1:13 600 000. Такой нелепый масштаб случился потому, что для лунного глобуса была использована готовая болванка от глобуса Земли. Зато его удалось запустить в производство по-быстрому - уже в 1960 г.
 
…Я уже рассказывал, как в интересах их отдела Ю.П.Псковский (1926-2004) умело уговорил Ю.Н.Липского жалостливо просить лично С.П.Королева о трудоустройстве беспартийного еврея в его конструкторском бюро. Сказано - сделано. Липский открытым текстом назвал причины своей просьбы: невозможность взять на работу в МГУ.
 
Королев в письменном виде приказал отделу кадров своего предприятия ЦКБЭМ (Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения МОМ - Министерства общего машиностроения СССР, ранее Особое конструкторское бюро ОКБ-1 или же почтовый ящик 651) оформить А.А.Гурштейну допуск к совсекретным работам (вторая форма) и зачислить старшим инженером в проектный отдел No 93, где заведующим был асс ракетно-космической техники Иван Савельевич Прудников (род. в 1919.). Курировать мою судьбу на фирме должен был первый зам. Королева Константин Давыдович Бушуев (1914-1978), будущий руководитель международного проекта "Союз-Аполлон".
 
Согласно записи в трудовой книжке я начал свою деятельность на предприятии почтовый ящик 651 восьмого февраля 1965 г. Следующая запись от 2 января 1967 г.: уволен в связи с переводом в Академию наук СССР (Институт геохимии и аналитической химии им. Вернадского). Основание: письмо АН СССР от 23 декабря 1966 г. No 144/330. Таким образом я был сотрудником предприятия Королева без нескольких дней два года. Приход в конструкторское бюро С.П.Королева стал водоразделом в моей жизни, шаг за шагом превратив меня из недотепы-лаборанта ГАИШа на обочине жизни во вполне сложившегося бывалого космического деятеля.
 
До чего же наивным недоучкой был я в те давние аспирантские годы. Я близко не участвовал ни в каких закрытых работах. Я слыхом не слыхивал, кто такой Сергей Павлович Королев. Я не понимал, какого рожна мне надо ни свет, ни заря толкаться в переполненной электричке с Ярославского вокзала до станции Подлипки, идти в молчаливом потоке рабочих до центральной заводской проходной. Я ни сном, ни духом не отдавал себе отчета, что Юрий Наумович Липский, который боялся объяснить мне, что к чему, сватает меня на работу в святая святых советского ракетостроения - не знающий равных главный ракетно-космический центр страны. Именно в тот отдел, где был спроектирован первый искусственный спутник Земли, первый космический корабль, на котором облетел планету Юрий Гагарин, и где теперь в горячке обретала контуры будущая пилотируемая экспедиция на Луну (проект Н1-Л3), которая - горькая правда - так никогда и не состоялась. Руины этого проекта изломали судьбы тысяч людей.
 
Чтобы зачислить меня в штат, надо было прежде всего оформить допуск на работу с совсекретными документами. И это в главной ракетостроительной фирме страны. Несмотря на запись в паспорте, что я "русский", в глазах кадровиков я воспринимался только как молодой беспартийный еврей. Ситуация с зачислением в штат сверхсекретного "режимного" предприятия такого "кадра" еще без кандидатской степени была настолько из ряда вон выходящей, что меня встретил лично начальник отдела кадров генерал (не знаю точно, но надо полагать генерал госбезопасности) с запоминающейся фамилией Пауков. Обсуждать приказы Королева на пике могущества Главного Конструктора советской космонавтики он не смел. Но он и его присные желали докопаться, откуда ноги растут: каким образом Королев узнал обо мне и с какой стати предписывает взять меня на работу.
 
Три "секретчика" мытарили меня несколько часов. Выясняли все, а я по наивности никак не мог взять в толк, чего они от меня добиваются. Вся моя биография была перед ними как на ладони. Время от времени заходил генерал Пауков и тоже включался в перекрестный допрос. Только в конце дня меня внезапно осенило, чего же они добиваются. Они искали, кем я прихожусь Королеву! Почему на заявлении какого-то вшивого молодого беспартийного инженера с неподобающей фамилией стоит его личная резолюция, которой они не смеют воспротивиться.
 
Один из них случайно взял из кипы документов подлинник моего диплома, открыл его и заметил вкладыш с отметками. Он счастливо заулыбался, стал радостно показывать всем остальным, и они, видимо, решили, что отыскали наконец причину. В моем дипломе не было ни единой четверки, одни пятерки. Успокоились, надо полагать, придя к выводу о мудрости руководителя: "Вот какие кадры отыскивает. Хоть и Гурштейн, но голова на плечах выше средней. И диссертацию уже написал".
 
Не прошло и двух месяцев, как я был проинструктирован по вопросам техники безопасности, впервые в жизни получил форму допуска к секретным работам. Приступил к работе, как я уже упомянул, в начале февраля 1965 г., гордясь пропуском со штампом-"вездеходом".
 
Главной частью предприятия Королева были производственные цеха завода. Проектировщики - мозговой центр - были каплей в этом производственном море передовых технологий. На фирме Королева, как и на многих других режимных предприятиях, в пропуске ставился условный знак, дающий право владельцу посещать только те или другие помещения. Вершиной был "вездеход", разрешающий проход в любые помещения предприятия без изъятия.
 
Площадь королевского хозяйства поначалу казалась мне необозримой. Оно раскинулось на двух территориях по обе стороны от Ярославской железной дороги. На моей памяти эти территории объединили мостом над железной дорогой, но даже при этом усовершенствовании пешком ходить между всеми производственными корпусами было трудно. Начальники ездили на машинах. На фоне заводских производственных помещений корпус, где располагались проектировщики, выглядел скромным. Туда можно было заехать через особую проходную прямо с Ярославского шоссе.
 
Так бурный водоворот событий конца 1964 - начала 1965 гг. занес меня в самое средоточие советской космической программы. Всего три-четыре месяца назад я не мог об этом и помыслить. Это была фантасмогория. Как шутили мои новые знакомые - сотрудники фирмы Королева - я нежданно-негаданно проснулся "королевским астрономом". Я был, похоже, единственным сотрудником КБ со специальным астрономическим образованием, и коллеги обрушили на меня шквал вопросов в отношении особенностей осуществления мягкой посадки на Луну.
 
Первое время жизнь моя на королевском предприятии оказалась вольготной. В отличие от остальных сотрудников, я мог войти и выйти оттуда в любое время безо всяких предписаний начальства. Сидел я преимущественно в ГАИШе, изучая топографию Луны и вообще всего, что касалось лунных исследований. В Подлипки наезжал за зарплатой или чтобы сообщить ответы на заданные мне ранее вопросы. Зарплата в 140 рублей после 83 рублей стипендии казалась шиком.
 
…внезапно прервалась моя безмятежная жизнь на предприятии С.П.Королева. Полетела автоматическая космическая станция "Зонд-3" (запущена 18 июля 1965 г.). Этого не объявлялось, но то был марсианский корабль, который по дороге к Марсу должен был пройти за обратной стороной Луны и выполнить ее съемку. "Зонд-3" миновал Луну 20 июля, и ее фотографирование осталось главным достижением этой межпланетной станции. С.П.Королев поручил обработку новых снимков лично Ю.Н.Липскому, а я был связующим звеном между ними.
 
Поначалу нас, мобилизованных Липским, было трое. Мы ждали Липского в комнате неподалеку от кабинета Королева. Липский вернулся от Королева, прилег на кожаный диванчик, взялся за сердце и тихо выдохнул: "Не подведите, ребята". Так началась безумная эпопея обработки новых лунных фотографий. В июле 1965 г. мы держали в руках материалы, которые не знал еще никто в мире. Обратная сторона Луны заметно отличалась от ее "лицевой" стороны. Смешно и грустно вспоминать: иллюминатор перед фотокамерой был закрыт постоянным желтым фильтром (для съемки красной поверхности Марса), а нам забыли об этом сказать.
 
Королев приказал, чтобы во избежание огласки секретных данных, группа Липского в составе трех человек работала прямо на предприятии. Нам отвели одну комнату - кабинет классика космонавтики, "отца" первого спутника Михаила Клавдиевича Тихонравова (1900-1974). Он находился подле кабинета Королева. Помню, как в понедельник утром М.К. явился к своему кабинету и стал шарить ключом не в силах открыть дверь. Он был как ударом грома поражен, увидев в своем кабинете банду "взломщиков". Смех и слезы, ему предстояло лишиться кабинета на полгода. Королев посещал нас по несколько раз на дню, следя за ходом работ.
 
Наша задача была быстро выжать из фотографий, что только возможно, для впечатляющей пресс-конференции в Академии наук. В отличие от чистых астрономов, я знал, что такое фотограмметрия и как ее применять. С помощью траекторных данных удалось рассчитать сетку селенографических координат и впечатать ее в полученные снимки. Это было грамотное решение, но работа шла со скрипом, поскольку траекторные данные оказались очень ненадежными. Мы приезжали на предприятие ранним утром вместе со всеми, а уезжали глубокой ночью. Дорога для меня в один конец занимала около двух часов. На сон оставалось часа 3 - 4. Слава Богу, Королев понял, что так долго продолжаться не может, и стал давать мне на дорогу домой свой старенький ЗИЛ. Ю.П.Псковский и М.М.Поспергелис не были сотрудниками предприятия, и для них режим был более щадящий.
 
Самым нелепым было соблюдение режима секретности фотографий. Королев поручил следить за нами личному телохранителю. Тот частенько внезапно врывался в комнату, выхватывал из рук снимки, ставил свою подпись и заносил в реестр. Как можно было с ними работать в такой обстановке, когда вся необходимая аппаратура отсутствовала на предприятии и была только в Москве? Это называется заставь дурака Богу молиться.
 
Мы навострились тайно увозить негативы за поясом в Москву и печатать по нескольку экземпляров. Один для реестра, остальные для работы.
 
Несколько раз Липский в нашем присутствии докладывал Королеву на совещаниях о достигнутых результатах. Там я познакомился, а потом и сдружился со многими видными сотрудниками королевской фирмы: Бушуевым, Раушенбахом, Чертоком и рядом других корифеев космонавтики.
 
Особенно в окружении Королева бросался в глаза своей фигурой и свободной манерой поведения его зам Борис Евсеевич Черток (родился в Лодзи, Польша; 1912-2011). Он оказался редкостным долгожителем с сохранившимся ясным умом и показал себя уникальным автором. Уже в сильно преклонном возрасте с участием нескольких добровольных помощников академик Черток написал историю предприятия - четыре тома под общим названием "Ракеты и люди". По сию пору это наиболее подробный и наиболее достоверный источник информации по развитию космонавтики в СССР и ее главным действующим лицам. Чуть более подробной в смысле биографий отдельных личностей, пожалуй, является только толстенная книга журналиста Ярослава Кирилловича Голованова о Королеве. Я горжусь экземпляром с его теплой дарственной надписью.
 
Много позже жизнь неоднократно сводила меня с выдающимся исследователем и интересным мыслителем, академиком Борисом Викторовичем Раушенбахом (1915-2001). У нас было несколько точек соприкосновения, в частности, его неподдельный интерес к обратной перспективе в древнерусской иконописи в трактовке Павла Александровича Флоренского (1882-1937). Я же много слышал об этом почти из первоисточника - от сына П.А.Флоренского (о своем шефе по ИКИ К.П.Флоренском в этих воспоминаниях я напишу немало, но позже).
 
Б.В.Раушенбах бывал у нас дома на улице Рылеева (ныне, как до революции, Гагаринский переулок) и однажды представлял мою статью из истории древнего Египта в журнал "Доклады Академии наук" (публикация в этом журнале требует представления академика). В бытность у Королева Раушенбах время от времени писал в газеты под псевдонимом профессор В.Иванченко. Этот псевдоним слегка отличался по типу от псевдонимов других известных космических деятелей, которые вводились по стандартным правилам от имен и отчеств: профессор К.Сергеев (С.П.Королев), профессор В.Петрович (В.П.Глушко), М.Михайлов (М.С.Рязанский), Б.Евсеев (Б.Е.Черток), О.Горлов (О.Г.Газенко) и т.д.
 
Самого Раушенбаха вывели в каком-то литературном произведении под именем Бахрушин. Мне случайно стал известен закодированный смысл такого имени: если несколько раз повторить быстро фамилию Раушенбах, то услышишь Бахрушин. В год смерти - 2001 - Борис Викторович выпустил в свет отчет о своем жизненном пути под заглавием "Постскриптум". Друзья привезли мне книгу в США, и я прочел ее запоем.
 
Уже будучи замом главного редактора журнала "Природа", незадолго до отъезда в США, я активно участвовал в подготовке круглого стола журнала к 50-летию Победы. По моему приглашению ведущими участниками этого мероприятия стали мои давние добрые знакомые, академики Борис Викторович Раушенбах и Павел Васильевич Волобуев (1923-1997). (С последним я близко познакомился во время его "ссылки" в ИИЕиТе).
 
Особенно доверительные отношения на предприятии Королева сложились у меня с замом Прудникова Евгением Федоровичем Рязановым (1923-1975). Тот сам когда-то возглавлял проектный отдел, но после тяжелого инфаркта Королев отвел ему дипломатическую роль своего рода посланника по особым поручениям. Е.Ф.Рязанов отлично знал отечественную космическую кухню и обладал писательскими способностями. Под псевдонимом Р.Е.Федоров он был одним из двух соавторов первых серьезных книг о космонавтике: "Советские спутники и космические ракеты" (1959) и "Советские спутники и космические корабли" (1961). Второй соавтор С.Г.Александров - псевдоним помощника Келдыша, ученого секретаря академического Совета No 1 Геннадия Александровича Скуридина.
 
Е.Ф.Рязанову было скучно разъезжать по инстанциям в одиночестве, и он приноровился брать меня с собой в качестве неформального научного консультанта. Юридически я был инженером королевского предприятия, и никто не возражал против того, что я сопровождал хорошо известного им Рязанова. Такие поездки неизмеримо расширили мой кругозор. Мы часто бывали с ним в кулуарах "желтого дома" у площади Фадеева - Министерства Общего Машиностроения, в Кремле в Военно-промышленной комиссии, у черта на рогах в Лихоборах в НИИ Тепловых Процессов (НИИТП) - наследнике созданного Тухачевским первого ракетного исследовательского института страны (РНИИ). НИИТП возглавлял М.В.Келдыш, а его правой рукой был академик Г.И.Петров, уже провозглашенный директором создающегося Института Космических Исследований АН СССР (ИКИ). Лично от Петрова я узнал, что в его институте Луной и планетами будут заниматься не астрономы, которых Петров сильно недолюбливал (он с ними учился вместе на Механико-математическом факультете МГУ и был женат первым браком на студентке-астрономе Н.Б.Григорьевой), а геохимики под руководством вице-президента А.П.Виноградова. Знакомство с Г.И.Петровым и его взглядами неоценимо помогло мне при последующем переходе на работу в ИКИ.
 
Кстати, именно Е.Ф.Рязанов, несколько раз привозивший меня к Г.И.Петрову, раскрыл тайну псевдонима Раушенбах/Бахрушин.
 
Рязанов настойчиво внушал мне одну и ту же мысль. Уму непостижно, говорил он, что в стране, которая готовит полет человека на Луну, нет ни одной профессиональной научной организации и ни одной структуры, которая занималась бы прикладными вопросами лунной среды. Дарю эту мысль вам, назидательно поучал меня Рязанов, займитесь этим. Именно это самое я в полной мере осуществил в дальнейшем, опираясь на опыт и поддержку своего шефа К.П.Флоренского. Только все наши начинания были безжалостно перечеркнуты с приходом в ИКИ в 1973 г. нового директора Р.З.Сагдеева.
 
Долго ли, коротко ли, совместными усилиями мы, несколько сотрудников Липского, подготовили грамотную пресс-конференцию по "Зонду-3". Написали взвешенный текст выступления Липского, который сел на своего любимого конька - наименование вновь открытых образований на обратной стороне Луны. По этому поводу он часто ездил для консультаций в Кремль. Это называлось у него "поехал в башеньки".
 
Выступить Липскому на пресс-конференции было не суждено. В дело вмешались академические интриги на уровне Келдыша. Написанный нами текст зачитывала А.Г.Масевич, к ней же отошло и его авторство. Но Липский взял несоизмеримый по значимости реванш. Он уговорил Королева стимулировать решение Военно-промышленной комиссии при Совете Министров СССР о научной обработке материалов "Зонда-3". Проект такого решения Королев велел написать мне. Я был в ужасе, это был мой первый опыт подготовки правительственного документа. А образца-то у меня на руках не было.
 
Постановление по "Зонду-3" предусматривало создание полной карты и полного глобуса Луны, а также издание научного Атласа обратной стороны Луны (он был в последующем заявлен как продолжение ранее изданного по материалам "Луны-3"). Научным руководителем всего комплекса работ объявлялся протеже Королева, доктор физ.-мат. наук Ю.Н.Липский.
 
Состряпанный в СССР в 1960 г. первый глобус Луны тусклого болотно-зеленого цвета был сделан наспех, а потому безграмотно. Я уже писал в предыдущей главе, что за основу был взят маленький глобус Земли. Реальные размеры Земли и Луны совершенно разные, а поэтому разумный масштаб земного глобуса оказался совершенно диким в лунном варианте (1:13 600 000). Картограф из ЦНИИГАиКа П.К.Колдаев рисовал лунный ландшафт прямо на глобусе. О точности координат лунных деталей при таком подходе не могло быть и речи.
 
Петр Константинович Колдаев (1905- ? ) был опытнейшим художником-картографом, высококвалифицированным специалистом в области графики и оформления карт. Участник Великой Отечественной войны. Про него рассказывали, что во время войны он имел крупные неприятности из-за того, что якобы рисовал себе какие-то талоны. Лунный глобус был для него задачей несложной, но подвела спешка. Об этом первом глобусе сегодня стыдно вспоминать.
 
Я настоял на том, что новый лунный глобус должен быть сделан профессионально по всем правилам искусства. Однако технология "глобусного производства" не менялась с дореволюционного времени, и опыта ни у кого не было. Глобусы выпускала фабрика учебно-наглядных пособий "Природа и школа"; ее директор некто Суслопаров был в полной прострации.
 
Главная загвоздка таилась в, так называемом, "бумажном литье". Надо было научиться отливать из папье-маше сферические болванки такого размера, чтобы лунный глобус имел разумный масштаб. Это требовало специальной формы. Подобные формы существовали с дореволюционного времени, но последние полвека их никто не изготовлял. Для формы требовался образец сферической болванки. Его сделали вручную. Для проверки точности болванки изготовили обруч нужного сечения. Приемочная комиссия подписала протокол, что обруч и болванка в любом положении соответствуют друг другу, а стало быть болванка действительно сферична и имеет нужный размер. Изготовление формы для отливки болванок оплатило предприятие Королева.
 
Другая загвоздка заключалась в печати необходимых долек для обклейки сферических болванок. Проекцию долек рассчитали картографические корифеи из ЦНИИГАиКа (профессор Гинзбург). Эти дольки напечатали типографски со многими прогонами, имитируя прогоны краски (при печати бумажный лист увлажняется и его размеры деформируются по-разному в разных направлениях). Лучшая работница фабрики - ударница коммунистического труда - с помощью фруктовой косточки (такова была технология) обклеила болванку пустыми дольками. Убедились, что они подходят друг к другу. По этому случаю директор фабрики рассказал скорбную историю о глобусе Сталина. Они и его изготавливали.
 
Оказывается, Сталин действительно решал задачи геополитики на глобусе. По его спецзаказу с точностью до долей миллиметра был выточен огромный металлический шар. Его предстояло обклеить напечатанными дольками. Но плоские дольки не натягиваются без искажений на поверхность шара. Их сильно мочат, и работница как умеет растягивает сырые дольки на шаре. Искажения при большом шаре легко достигают сантиметров. Увидев все это, проектировщик сталинского глобуса потерял рассудок. Но ничего технологически более совершенного он изобрести не мог. Сообщить о точности его глобуса генералиссимусу никто не решился.
 
Я остановился более подробно на глобусе Луны, хотя он и не был главным плодом наших усилий. Важнее были лунные карты. Работу по их составлению и печатанию кремлевские инстанции с подачи Королева навязали выполнять Военно-топографической службе и Гознаку. Общение с Гознаком Липский взял лично на себя, а к военно-топографическим начальникам несколько раз отряжал меня. В этой связи мне довелось общаться с начальником Военно-топографического управления Генштаба импозантным генералом А.С.Николаевым и его заместителем генералом Юрием Владимировичем Серговским. Оба круто росли в должностях с 1937 г. и не были отягощены хорошим образованием. В 1960 г., будучи еще полковником, Серговский участвовал в экспертизе фотоматериалов, изъятых с самолета сбитого под Свердловском американского летчика-шпиона Пауэрса.
 
Генерал Серговский - на вид уютный старомодный старичок - никак не мог взять в толк космические реалии. Мы разошлись с ним во мнениях по поводу цветовой гаммы лунных карт. Он настаивал, что "небушко должно быть голубым". Я ему твержу, что на Луне небо-то черное. А он мне в ответ опять про свое: "Не морочьте голову. Небушко всегда голубое". Это было мое первое в жизни деловое общение с советским генералитетом.
 
На фоне отходящих в небытие пожилых генералов заместитель А.С.Николаева, полковник Б.Г.Афанасьев производил впечатление человека сведущего и вдумчивого. Но, похоже, с непростым характером, и меня он почему-то изначально невзлюбил. Случайно я слышал, что хорошо подкованный в научном отношении полковник Б.Г.Афанасьев пришелся в конечном счете не ко двору и, занимая генеральскую должность, остался полковником и не получил дальнейшего продвижения по службе.
 
…Промежуточным итогом интерпретации съемки обратной стороны Луны с борта КА "Зонд-3" была научная статья в журнале Академии наук "Космические исследования" пяти авторов - Ю.Н.Липский, Ю.П.Псковский, А.А.Гурштейн, В.В.Шевченко, М.М.Поспергелис "Текущие проблемы морфологии поверхности Луны" (том IV, вып.6, ноябрь-декабрь 1966 г., стр.912-922).
 
Постановление об обработке материалов съемки Луны "Зондом-3" выполнялось долго, но было полностью реализовано. В 1967 г. в издательстве "Наука" вышел второй том "Атласа обратной стороны Луны". Была опубликована полная карта Луны. Появился в продаже новый глобус Луны. Созданием карт и глобуса Луны творчески занимался прекрасный военный художник-картограф В.В.Соколов.
 
Полет "Зонда-3" дал мне путевку в большую журналистскую жизнь - еще один штрих безумного 1965 г. Почва для такого рода деятельности в моей душе уже была хорошо подготовлена.
 
Журналисты, пишущие о науке, давно проторили дорогу к астрономам. Забежал после "Зонда-3" к Ю.П.Псковскому в ГАИШ ведущий научный обозреватель "Известий" Борис Петрович Коновалов (я его уже упоминал в главе о второй древнейшей профессии). Просил срочно написать ему статейку о Луне. Псковский был чем-то загружен и, за неимением лучшего, отфутболил Коновалова ко мне. Я решил испытать свои силы и написал текст за воскресенье. Получилось, похоже, удачно и броско, по-газетному. Коновалов даже сначала не поверил, что я сам написал. Статья была опубликована чин-чинарем.
 
Коновалов открыл мне дорогу в приложение к "Известиям" - прославленную тогда "Неделю". На исходе августа в "Неделе" у меня вышла статья "Визит Селене". За ней последовали "Луна - в центре внимания" в "Вестнике АПН" (5 октября 1965г.) и "Загадки Луны" в журнале "Новое время" (вышла 4 февраля 1966 г.).
 
Полет "Зонда-3" был крупным научным событием международного масштаба. По телеграфу статью о нем запросил у Липского американский журнал "Sky and Telescope" - ведущий международный астрономический журнал. Липский кочевряжился, поскольку писать совершенно не умел. Однако мы с Псковским обломали его, убедив, что это политически ценно и престижно. Пришлось писать самим. В порядке маленькой компенсации мы присовокупили в конце, что маститый автор признателен своим молодым коллегам Псковскому и Гурштейну.
 
С Липским много раз был смех и грех. Пригласило его Центральное телевидение сказать в новостях буквально несколько слов (две минуты). Новостной эфир был тогда живым. Липский согласился при категорическом условии, что он свой текст будет читать. Мы играли роль группы поддержки. Текст лежал перед ним на столике, и впопыхах перед самым включением эфира ассистент режиссера его куда-то смахнул. Зажегся сигнал эфира, наступило гробовое молчание. Липский глянул на стол, да и замер как восковая фигура из музея мадам Тюссо. Стало ясно, что он скорее умрет, чем произнесет хоть слово. А убрать его из кадра уже нельзя. Режиссер заметил листок с текстом, рукой дал отмашку оператору приподнять камеру, на четвереньках с листком в зубах подполз к столу, и подсунул текст. Времени на чтение уже и не осталось.
 
В ГАИШ часто захаживал редактор журнала "Природа" по физике и астрономии Залман Лазаревич Понизовский. Оценив по достоинству мои журналистские успехи, он персонально заказал мне большую статью о Луне. Тут-то и приключился сбой. Прочитав статью, Понизовский сообщил мне, что она слишком велика и хороша, чтобы быть подписанной фамилией даже не кандидата наук. Выход один, горячо шептал он, добавить фамилию доктора наук Ю.Н.Липского. Я не упрямился при условии, что Липский согласится. Думал, он откажется, но не тут-то было. Липский отвел глаза в сторону - и молчаливо согласился. Так сорок с лишним лет назад в журнале "Природа" появилась статья Ю.Н.Липского и А.А.Гурштейна "Космический век: исследование Луны" (1966, No 6, июнь, сс. 6-18).
 
Мы с Липским отправились получать гонорар за эту статью в бухгалтерию издательства "Наука". Получив деньги за двоих как первый автор, Липский без комментариев, не глядя, отдал их все мне …
 
В 1965 г. я оказал Липскому, можно сказать, неоценимую услугу. Лунные исследования ширились, и была возможность взять в штат новых сотрудников. Только среди ГАИШевских студентов никого по профилю исследователей Луны и планет не готовили. Ни Липский, ни другие в его отделе преподаванием не занимались. Да и то важно, что упор тогда в наших исследованиях был на селенодезии, т.е. как бы на лунной геодезии и картографии. А геодезии и картографии на астрономическом отделении университета вообще не учат.
 
Мне пришлось вербовать новые кадры в родном МИИГАиКе. С моей легкой руки в отдел Липского пришли Кира Борисовна Шингарева, мой ученик "лунный мальчик" Владислав Владимирович Шевченко (я был и руководителем дипломной работы его жены Яснильды), Жанна Родионова, Вадим Чикмачев, Толя Санович, всех теперь и не упомнишь. Судьбы их сложились очень по-разному. Так, К.Б.Шингарева (1938-2013) ушла вслед за мной в ИКИ АН СССР. Она стала доктором физ.-мат. наук, профессором МИИГАиК, ведущим специалистом в стране по картографии Луны, планет и их спутников. В.В.Шевченко, ныне тоже доктор физ.-мат. наук, после смерти Липского сменил его на посту заведующего лунно-планетным отделом ГАИШа. Теперь никто и не вспоминает, что он выпускник не МГУ, а МИИГАиКа. Да и костяк его отдела остался с того же 1965 г.
 
…Случайно я оказался на предприятии в момент празднования 60-летия одного из замов Королева Павла Владимировича Цыбина (1905-1992). Я был свободен и пошел в зал. Такого искреннего воодушевления, такого волнующего торжества я больше в своей жизни не упомню. Имя каждого выступающего было легендой, и говорили они все от чистого сердца. Это захватывало дух, особенно у такого молодого романтика как я. Это оказалось лебединой песней Королева.
 
Собрание вел Королев. Его собственный 60-летний юбилей должен был случиться через год, и он словно примеривался, как это будет происходить. Сразу после юбилея Цыбина Королев лег в больницу, как все думали, на пустяковую операцию. Сообщение о его смерти на операционном столе было ошеломляющим. Я слонялся по предприятию, не зная, что делать. Несколько раз сталкивался нос к носу с Василием Павловичем Мишиным (1917-2001) - будущим преемником Королева. От него густо разило коньяком.
 
Не стану описывать историю смерти С.П.Королева. Она изложена детально во многих книгах. Особенно рекомендую книгу "космического" журналиста Ярослава Кирилловича Голованова "Королев", которая, как я уже писал, стоит у меня на полке с теплой дарственной надписью мэтра.
 
Как я уже замечал ранее, эта книга Голованова преподнесла мне печальный урок. Несмотря на энергичные усилия, я потерпел полное фиаско в организации перевода ее на английский язык. Оказалось, что в США не настолько знают и ценят Королева, чтобы издавать о нем подробную переводную книгу. Максимум, что было издано о нем в США - компактная книга Джеймса Хартфорда "Королев: как один человек возглавил советский порыв победить американцев в гонке к Луне". В предисловии к книге Хартфорд, среди многих других, благодарит меня за помощь в его работе в Москве.
 
Но вернемся на фирму С.П.Королева. Назначение Мишина состоялось благодаря решительной позиции всей королевской рати. Они обратились в ЦК с ультиматумом: мы все равны, назначайте кого хотите, но только из числа руководителей предприятия. Варяг авторитета не заработает, с таким огромным и сложным предприятием не справится. Назначили Мишина.
 
Липский всегда делал ставку исключительно лично на Королева, игнорировал всех его замов, не делился с ними никакой информацией. Злопамятный Мишин невзлюбил Липского давно. Одним из первых действий Мишина был приказ о лишении Липского постоянного пропуска на предприятие. Кто-то доложил Мишину обо мне, как "пособнике" Липского на предприятии. Мишин распорядился уволить по сокращению штатов.
 
…Для меня лично Юрий Наумович Липский был фигурой неоднозначной: во многом - положительной, кое в чем - не очень. Восьмой ребенок в бедной семье, он начал трудовой путь в 16 лет электромонтером на вагоноремонтном заводе. В 1933 г., благодаря подготовке в школе рабочей молодежи при заводе и, главное, членству в партии, был направлен как передовой трудящийся в Москву на Физфак МГУ. После его окончания в 1938 г. был рекомендован в аспирантуру к тогдашнему директору ГАИШа академику В.Г.Фесенкову.
 
С февраля 1942 г. по сентябрь 1945 г. Липский находился на политработе в действующей армии, был трижды ранен и контужен. По возвращении в ГАИШ демобилизованный гвардии майор Липский занимает руководящее положение в партийной организации института. В 1948 г. защитил кандидатскую диссертацию "Оценка массы лунной атмосферы по поляризационным исследованиям ее поверхности". Представлял интересы астрономов при строительстве новых зданий МГУ на Ленинских (Воробьевых) горах.
 
Он был заведующим Кучинской астрофизической обсерватории ГАИШа, заведующим Лабораторией фотометрии и спектроскопии ГАИШа и, наконец, - с 1963 г. - заведующим Отделом физики Луны и планет. Как я уже писал, при энергичном вмешательстве С.П.Королева в 1963 г. ему без защиты диссертации присваивается ученая степень доктора физ.-мат. наук.
 
Я отдаю себе ясный отчет, что обязан Липскому всей своей "космической" карьерой. Но и неприятностей от него я натерпелся много. Сам же я ему плохого никогда не делал и зла не держал. Если не считать, что способствовал созданию в ИКИ АН СССР отдела, который успешно перехватил его тематику. Но это дело житейское: обычная научная конкуренция. Недавно я написал заметку о нем в международную энциклопедию астрономов на английском языке (вышла в свет в 2007 г.). Привожу ее от слова до слова в переводе с английского на русский.
 
ЛИПСКИЙ ЮРИЙ НАУМОВИЧ
 
Родился: Дубровно под Витебском (Беларусь), 22 ноября 1909 года. Умер: Москва (Россия), 24 января 1978 года
 
Юрий Липский - советский астрофизик, специализировавшийся в области лунных исследований и селенографии. В конце 50-х и начале 60-х гг. он стал ведущим интерпретатором первых фотографий обратной стороны Луны.
 
Липский начал взрослую жизнь промышленным рабочим. Он окончил МГУ (1938) и аспирантуру Московского университета, где попал под влияние В.Г.Фесенкова (см.). Липский участвовал в боевых действиях советской армии против немецких захватчиков во Второй мировой войне. В 1963 г. он получил назначение руководителем отдела физики Луны и планет ГАИШ МГУ. Библиография его личных научных работ не очень обширна, и не все его научные результаты выдержали испытание временем.
 
Репутация Липского укрепилась в связи с интерпретацией им первых фотографий обратной стороны Луны, обнаруживших удивительное отсутствие на ней, по сравнению с видимой стороной, образований морского типа. Липский поддерживал тесные связи с С.П.Королевым - главным конструктором советской космонавтики. Липский выполнял анализ фотографий, полученных при пролетах КА "Луна-3" в 1959 г. и КА "Зонд-3" в 1965 г. В духе времени, он был движущей силой политически-мотивированных наименований деталей поверхности обратной стороны Луны. Под его руководством в СССР были созданы первые полные глобусы Луны и ряд лунных карт. Его имя носит один из кратеров на обратной стороне Луны.
 
За туманным намеком, что "не все его научные результаты выдержали испытание временем" стоят его досадные оплошности. В своей кандидатской диссертации Ю.Н.Липский "открыл" на Луне остаточную атмосферу: он доказывал, что она всего примерно в две тысячи раз разреженнее земной. Это поначалу преподносилось в прессе как значительное достижение советской планетологии, но было вскоре в пух и прах опровергнуто. Острослов И.С.Шкловский - сокурсник и близкий друг Липского, обязанный ему защитой от доносчика - любил называть эту псевдоатмосферу "липской".
 
Интерпретируя фотографии обратной стороны Луны 1959 г., он ошибся и принял яркую лучевую систему за исполинский горный хребет. Ошибка усугубилась тем, что Международный Астрономический Союз (МАС) успел согласиться с советским предложением и присвоил-таки этому якобы "горному массиву" название Хребет Советский. В последующем МАС постыдился отменять уже введенное топографическое название, и переместил его на реальные горы в иной части Луны.
 
Чем бы Липский ни занимался, он делал это не очень отчетливо. Причина была более или менее ясна: каждый раз он боялся упустить приоритет, ограждал свою работу от посторонних взглядов и никогда заранее не советовался с другими специалистами, которые помогли бы заметить оплошность. Это его и подводило. Тем не менее, его имя, бесспорно, вписано в анналы изучения Луны. (Сам Юрий Наумович любил вместо слова анналы в шутку произносить аммоналы). Самый талантливый из его последователей в ГАИШе - Юрий Павлович Псковский - из-за характера Липского бросил заниматься Луной и переключился на Сверхновые.
 
Особенно тепло в нескольких новеллах писал о Ю.Н.Липском его друг И.С.Шкловский. В новелле "А все-таки она вертится!" Шкловский, в частности, рассказывает об инциденте в ГАИШе с доносчиком-аспирантом. "Он разводил демагогию, что-де в институте зажимают представителей рабочего класса - по тем временам очень опасное обвинение. Нашлись, однако, в институте силы, которые дали решительный отпор провокаторам. Это были члены тогдашнего партбюро Куликов, Ситник и Липский. Клеветник-аспирант (кажется, его фамилия была Алешин) был изгнан, даже, кажется, исключен из партии... Пожар был потушен. Итог. В нашем институте в те незабываемые предвоенные годы ни один человек не был репрессирован. Другого такого примера я не знаю".
 
С легкой руки Шкловского в ГАИШе глубоко пустила корни легенда, что партийные лидеры старшего поколения - К.А.Куликов ("дядя Костя"), Ю.Н.Липский ("Наумыч"), Г.Ф.Ситник - в силу их высоких моральных качеств сумели оградить институт от репрессий. Эта легенда противопоставляет Москву и Ленинград; в последнем астрономический мир подвергся ужасающему разгулу репрессий. Нисколько не подвергая сомнению человеческие качества названных выше членов партийного руководства ГАИШа, я не могу отнестись к рассказам об их роли иначе, чем как к мифу. Мне не известно ни одного случая в истории страны, когда люди какого бы то ни было ранга могли бы сдержать запланированные сверху репрессии.
 
Разница между Москвой и Ленинградом имеет совсем другую подоплеку. Астрономический мир Ленинграда был разгромлен в ходе общегородских репрессий. Сталин особенно не любил этот город и его интеллигенцию. Он расправлялся с ним, не взирая на лица. Астрономы были репрессированы как часть Ленинграда. Что же касается МГУ, то его жестоко "чистили" сразу после революции ("философский пароход"), но в дальнейшем как бы оставили в покое. Массовых репрессий в МГУ не было не только среди астрономов, но и среди всего преподавательского состава. Увы, И.С.Шкловский не был историком и, случалось, не ставил личные впечатления в общий контекст происходящего.
 
Глава 14. Первая мягкая посадка на Луну: Эпопея "Луны-9"
 
Вехой в моей журналистской карьере стали публикации в связи с первой в истории мягкой посадкой на Луну, которую совершила 3 февраля 1966 г. советская автоматическая межпланетная станция (АМС) "Луна-9" (запущена 31 января четырехступенчатой ракетой-носителем "Молния" разработки ОКБ-1 С.П.Королева; заводской индекс 8К78. Третья ступень - блок "И", четвертая - блок "Л").
 
Моя развернутая статья по этому случаю была с помпой опубликована в "Известиях" и, что вообще-то невозможно было для одного и того же автора, другая статья - в "Неделе". По этой причине для статьи в "Неделе" с названием "Цветок на лунном берегу" (станция с раскрытыми лепестками антенн напоминала распустившийся цветок) пришлось взять псевдоним. У меня сохранилась даже выданная по этому поводу "Неделей" справка на фирменном бланке. Это редчайший пример моей публикации под псевдонимом (А.Кириллин).
 
 
Мягкая посадка "Луны-9" после изнурительной серии неудач была знаковым успехом советской космонавтики. Ее масса при посадке достигала 100 кг. Более восьми часов она передавала панорамное изображение поверхности Луны.
 
По случаю успешной посадки "Луны-9" Политиздат мгновенно выпустил огромным тиражом пропагандистскую книжку в твердом переплете "Луна открывается людям". Составители строго следили, чтобы каждый автор присутствовал в этой книжке по одному разу. Но и они не досмотрели, что А.Гурштейн из "Известий" и научный обозреватель А.Кириллин из "Недели" в действительности одно и то же лицо. Так я невольно оказался в этом издании представленным дважды.
 
Полет "Луны-9" стал источником бесконечной заочной полемической схватки между конструкторами фирмы С.П.Королева (в городе, носившем тогда имя Калининград Московской области, что по Ярославскому шоссе близ железнодорожной станции Подлипки - ныне город Королев) и их, можно сказать, младшими партнерами из фирмы Георгия Николаевича Бабакина (из подмосковного города Химки, что по Ленинградскому шоссе). Следует уточнить, что вообще-то Г.Н.Бабакин не был главой фирмы как С.П.Королев. Бабакин был главой конструкторского бюро, которое входило составной частью в предприятие МЗИЛ (Машиностроительный завод им. Лавочкина). На МЗИЛе был свой директор - формальный начальник Бабакина (над Королевым такого начальника не было, он подчинялся напрямую Министерству общего машиностроения). Бабакин разрабатывал только космические аппараты, в то время как Королев - и космические аппараты, и ракеты-носители.
 
Это невозможно себе вообразить, но в Советском Союзе тогда не было единого органа управления космическими разработками. Не касаясь военных, могу назвать, как минимум, четыре органа, один важнее другого: ЦК КПСС (оборонный отдел под началом И.Д.Сербина), Комиссия по военно-промышленным вопросам при Совете Министров СССР в Кремле (Л.В.Смирнов), Министерство общего машиностроения на Миусской площади (С.А.Афанасьев), Академия наук СССР на Ленинском проспекте (М.В.Келдыш). Каждый из перечисленных начальников имел собственную точку зрения, мало друг другу подчинялся и гнул собственную линию. Не удивительно, что у семи нянек дитя, сплошь да рядом, случалось без глаза.
 
"Луна-9" (техническое название космических аппаратов этой серии Е-6) была спроектирована у Королева в соответствии с подписанным Н.С.Хрущевым Постановлением от декабря 1959 г. (я тогда еще и не мечтал об участии в космических исследованиях). Непосредственной работой по этому проекту занимался у Королева сектор Г.Ю.Максимова. Курировал тему зам Королева К.Д.Бушуев. "Луна-9" не была первым пуском: множество предшествующих попыток осуществить мягкую посадку подобного КА на Луну оборачивались неудачами. Часто дело было либо в ракете-носителе, либо в разгонном блоке "Л".
 
Изделие Е-6 под номером 1 представляло из себя макетно-отработочный аппарат и для полетов не предназначалось. Оно так и осталось в заводских цехах в роли наглядного пособия.
 
Первой летной стала станция Е-6 под номером 2. Пуск ее был осуществлен 4 января 1963 г., но закончился безрезультатно. Как и во время ряда стартов к Венере и Марсу в предыдущие два года, причиной неудачи стал отказ запуска двигателей разгонного блока "Л". Станция не покинула опорную околоземную орбиту и спустя несколько дней сгорела в плотных слоях атмосферы (известна как Спутник-25).
 
Этот пуск стал одним из восьми, от которых СССР долго открещивался. Лишь почти три десятилетия спустя было признано, что "неопознанные" объекты на околоземных орбитах были неудачными пусками в сторону Венеры, Марса и Луны. Случались неудачи и непосредственно на старте.
 
Впрочем, если бы какой-нибудь из ранних пусков к Луне и оказался успешным, результата быть все равно не могло. Г.Р.Успенский из ЦНИИМАШа в книге воспоминаний "Космические хроники" рассказывает о невероятном по своей аморальности факте. На космических аппаратах серии Е-6 устанавливался прибор САН - система автономной навигации. Так вот: при первых пусках на аппаратах стоял пустой кожух прибора, тогда как начинки в нем не было никакой - просто ее еще не успели изготовить. Этот вопиющий подлог не вскрылся лишь потому, что до работы САН в первых полетах дело не доходило - АМС не выходили на траектории. Неудачные запуски не афишировались и как бы не шли в зачет.
 
Из-за отказа системы астронавигации по неустановленной причине "Луна-4" (запущена 2 апреля 1963 г.) прошла на расстоянии восемь с половиной тысяч километров от поверхности Луны. Эта неудача была настолько неожиданной, что почта СССР успела выпустить в честь "Луны-4" памятную почтовую марку.
 
Потом, начиная с "Луны-5" (9 мая 1965 г.), словно заколдованные, космические аппараты не достигали цели. Амортизация аппарата при посадке осуществлялась надувными мешками. Аппарат садился не на ноги, а на надувные мешки, и приподнимался в вертикальное положение благодаря смещенному центру тяжести как ванька-встанька. Проклятые мешки, однако, безо всякой видимой на то причины лопались.
 
Королева такого рода неудачи мучительно удручали. Они требовали к себе внимания, отнимали ценнейшее время и мешали сосредоточиться на главном: полетах с участием человека и их задуманном апофеозе - высадке советского человека на Луну. Королев добровольно - ни в каком ЦК поначалу на него этого даже близко не возлагали - взвалил на себя непосильное бремя первопроходца мировой космонавтики. Именно на политической значимости его успехов зиждились авторитет и огромная власть Королева, намного превосходившая власть министра общего машиностроения С.А.Афанасьева - партийного функционера, которому Королев формально подчинялся.
 
После эйфории первых лет космической эры команде Королева была как воздух необходима передышка, снятие стресса и фора по времени, а Королев за свою чудовищно тяжелую жизнь научился выкручиваться и не из таких положений. Волевым усилием он претворил в жизнь решение о передаче своей тематики в части космических автоматов (вместе со всем проектным заделом) в бывшую авиационную фирму С.А.Лавочкина ("лавку"), которую возглавил бывший сотрудник Королева (отчасти и его соратник в 1949-52 гг.), в далекой юности радиотехник из Парка культуры и отдыха им. Горького в Москве - Георгий Николаевич Бабакин (теперь небольшой кратер на Луне носит его имя). Я уже упоминал имя Бабакина в связи со школой в Кривоарбатском переулке, где учились писатель А.Н.Рыбаков, М.В.Келдыш и моя мама. С 1952 г. Бабакин работал в организации С.А.Лавочкина.
 
Всё написанное мною выше сущая правда, однако реальная жизнь была намного путанее. Еще в мае 1959 г., убедив М.В.Келдыша поставить его подпись рядом со своей, С.П.Королев направил Хрущеву в Кремль докладную записку о необходимости на перспективу радикального укрепления базы космических исследований. Он предлагал развернутую программу организационных мер, включая создание нескольких новых научно-исследовательских и проектно-конструкторских организаций, например, Института межпланетных исследований, Планетного института, Института медико-биологических проблем и т.п.
 
Инстанции не прислушались к голосам Королева и Келдыша. Записка затерялась на каких-то ступеньках бюрократической лестницы и почти-что ничего из этого продуманного плана, за тремя-четырьмя исключениями, осуществлено не было. Одним из этих исключений и стала - через несколько лет - передача толики королевской тематики на завод покойного С.А.Лавочкина.
 
Дважды Герой Социалистического труда (1943, 1956) Семен Алексеевич (Айзикович) Лавочкин (улыбнитесь - пишут, что якобы его настоящая фамилия была Магазинер) был великим советским авиаконструктором. Он получил в свое ведение бывшую мебельную фабрику в подмосковных Химках, которая была в апреле 1937 г. передана в Наркомат оборонной промышленности (НКОП) для организации на ее базе авиационного производства. Приказом No 0121 от 1 июня 1937 г. вновь созданному авиационному заводу был присвоен номер 301. В годы войны Лавочкин превратил предприятие в мощное авиационное производство.
 
После войны фирма занималась реактивной тематикой, в частности, зенитно-ракетными комплексами В-300 и системой противовоздушной обороны "Даль", а также проектом "Буря" - межконтинентальной сверхзвуковой крылатой ракетой. При завершении испытаний "Дали" 9 июня 1960 г. С.А.Лавочкин скончался от сердечного приступа на полигоне Сары-Шаган в районе озера Балхаш (Казахская ССР) в возрасте 59 лет, как утверждают, буквально на руках Г.Н.Бабакина. Завод скончавшегося Лавочкина казался легкой добычей, и на него зарились многие, в первую очередь, Главный конструктор из подмосковного Реутова Владимир Николаевич Челомей - дальний родственник Хрущева (по линии жены), причем у Челомея работал сын Хрущева Сергей.
 
Челомей хотел обратить предприятие Лавочкина в свой филиал. И это ему удалось. Конструкторским бюро завода Лавочкина стал руководить один из замов В.Н.Челомея - Аркадий Ионович Эйдис (тут же прозванный местными острословами Аккордеонычем). Челомей передоверил фирме Лавочкина морские ракеты "вода-вода", "вода-земля" и ракеты, стартовавшие из-под воды с подводной лодки. Все они находились в стадии испытаний уже в течение долгого времени, но сдать их на вооружение специалисты Челомея никак не могли. В КБ Лавочкина с дефектами челомеевских ракет разобрались; они были связаны, главным образом, с системами управления.
 
КБ Лавочкина работало на Челомея до снятия Хрущева. На следующий день после этого события все люди Челомея, включая А.И.Эйдиса, исчезли с завода, после чего под давлением С.П.Королева Главным конструктором предприятия был назначен Г.Н.Бабакин. Начиная с января 1965 г. люди Королева начали передачу "лунных" и "планетных" проектов инженерам фирмы Лавочкина.
 
Расчет Королева был несложен. Состоявшимся решением он, казалось бы, отдавал в чужие руки свое детище, или, грубее, кусок собственного жирного пирога - тематику лунно-планетных автоматов. Только съесть этот пирог было далеко не просто. Полеты автоматов не клеились, и ответ за неудачи перед Политбюро невозможно было отсрочить на потом. Ответ приходилось держать уже сегодня. Подставляя под удар бабакинскую фирму, Королев не рисковал. Справятся - молодцы, значит задача была не слишком-то и сложной даже для новичков. Не справятся - они же и в ответе. Это лишь подчеркнет неподъемность задач, которые взвалил на свои плечи сам С.П.Королев.
 
На удивление всем причастным к этим "тайнам мадридского двора" новички справились с первого же пуска. Это ведь была блестящая фирма с исключительно опытными авиационными инженерами. Они быстро смекнули, что прочность надувных мешков серьезно зависит от того, как идет кройка при их изготовлении по отношению к волокнам синтетической ткани - вдоль или поперек. Технологи Королева на эту мелочь внимания не обратили, и мешки на практике оказывались слабее, чем по проекту.
 
Главное же, химкинцы изменили контур управления аппаратом при посадке, введя туда обратную связь по высоте и скорости ее изменения (до тех пор включение посадочного двигателя производилось либо по расчетному времени, либо только по высоте). Маленький пример изменения циклограммы операций. В первоначальном варианте сначала КА ориентировался относительно лунной поверхности, а потом надувались амортизационные мешки. Процесс наддува мог влиять на ориентацию. У Бабакина порядок действий поменяли: сначала наддув мешков, а уже потом - ориентация. Результат всех усовершенствований: с первой же попытки благополучная мягкая посадка на Луну.
 
Вспоминает Г.Р.Успенский: "После шестнадцатого неудачного пуска космический аппарат Е-6 был передан из ОКБ-1 в КБ им. Лавочкина, возглавляемое Главным конструктором Георгием Николаевичем Бабакиным. Это был первый из большого числа замечательных лунных космических аппаратов, которым впоследствии дал жизнь Георгий Николаевич. Я отправился к нему и изложил свою версию о причинах неудач последних пусков, которая заключалась в ошибке уставок, заложенных во временной механизм системы управления посадкой космического аппарата на поверхность Луны. Георгий Николаевич подошел к доске и сам стал рисовать оконечную часть траектории посадки, отмечая на ней высоты над поверхностью Луны и времена подачи команд на торможение, разделение и другие операции. Трудно было поверить глазам своим - Главный конструктор без помощи и подсказок своих подчиненных сам рисует траектории, все сам расставляет по местам и расставляет правильно. Стало ясно, что следующий пуск будет успешным. Так оно и случилось".
 
Успенский пишет, что пуск "Луны-9" был шестнадцатым. Не знаю, откуда он это взял. По другим сведениям (см., например, таблицу в воспоминаниях Б.Е.Чертока) он был тринадцатым. То же число пусков, что и у Б.Е.Чертока, подтвердил мне в частной переписке непосредственный участник событий баллистик Г.В.Мерсов, который, работая у Королева, рассчитывал для Е-6 траектории полетов.
 
Успешная мягкая посадка на Луну вызвала всплеск эмоций на предприятиях Королева и Бабакина. Точка зрения на произошедшее фирмы Королева: мы затратили уйму сил и времени на отработку конструкции, так что после этого только идиот мог не выполнить успешную посадку. Вывод: лавры достались Химкам незаслуженно. Точка зрения фирмы Бабакина: раньше этим делом занимались неопытные (читай, не слишком квалифицированные) проектировщики. Действуй они в том же духе, могли бы загубить еще не один десяток аппаратов. Вывод: не умеешь - не берись.
 
Сам Королев всего этого уже не видел и не слышал. Он погиб в Кремлевской больнице от руки опытнейшего хирурга (и министра здравоохранения) за месяц до успешной мягкой посадки "Луны-9". Я хорошо знал молодых ребят, инженеров-проектировщиков, по обе стороны баррикады. И в той, и в другой команде у меня до сих пор добрые друзья. Не брался - и сегодня не берусь - судить, кто из них на самом деле был прав. Должно быть, отчасти, те, отчасти, другие. Истина, как водится, где-то посередине.
 
С первой в истории человечества мягкой посадкой "Луны-9" связан еще один достойный внимания эпизод. Сразу же после посадки с борта "Луны-9" была передана на Землю панорама лунной поверхности. Как тогда было заведено, перед публикацией ее надо было показать членам Политбюро и согласовать текстовку. Были выходные, и никто не смел нарушить отдых властелинов страны. Спешить-то, вроде, было некуда. Мир мог и подождать. Тем временем западные журналисты насели на сэра Бернарда Ловелла (1913-2012), выдающегося радиоастронома и директора британской обсерватории Джодрелл Бэнк близ Манчестера, где располагался самый крупный тогда в мире 76-метровый радиотелескоп. (Теперь в Германии есть полноподвижный радиотелескоп поперечником в 100 метров; есть радиотелескопы и еще больше). Нам с сыном Мишуней в 2000 г. довелось его видеть собственными глазами на экскурсии во время съезда Международного Астрономического Союза в Манчестере.
 
Как я уже писал, сеансы связи с лунными аппаратами шли из Симферополя. Джодрелл Бэнк по долготе не так уж далек от Симферополя, и Ловелл взял за правило на своем радиотелескопе записывать советские сигналы из космоса - на всякий случай (не знаю, может его кто-то об этом и просил, например, американцы). Записал он, разумеется, и сеансы связи с "Луной-9".
 
Журналисты допытываются у Ловелла: "Что русские передали с Луны?". Ловелл отвечает: "Эта серия сигналов - картинка в режиме фототелеграфа". Журналисты не успокаиваются: "Можете Вы ее раскодировать?". Ловелл: "Конечно, если Вы мне предоставите оборудование, которое, кстати, довольно примитивное". Оборудование безотлагательно доставили, и Ловелл картинку расшифровал. Она тотчас появилась во всех газетах мира. Ходили слухи, что он торговал картинками по сто долларов за штуку с каждого издания. Не знаю, не проверял.
 
Первая реакция советского партийного руководства была почти-что истерической: "Нас прилюдно обокрали!". Так случилось, что тот день я, неприметный инженер, провел с утра до вечера вместе с Е.Ф.Рязановым в кабинете Генерального директора ТАССа. Именно в этот кабинет приносили новые и новые варианты сообщения ТАСС, дискредитирующие Бернарда Ловелла. Поскольку речь шла о научном космосе, писали их помощники Келдыша (тогда я их лично еще не знал и поэтому не могу сказать, кто именно). Первоначальный смысл сообщения ТАССа был: "Ловелл - грязный жулик, который украл наши фотографии с Луны".
 
Было еще и отягчающее его вину обстоятельство. Расшифровывая картинки, Ловелл выбрал неправильное соотношение масштабов по горизонтали и вертикали, так что его изображения были вытянуты по вертикали в три раза. Следовательно, он - жулик, который вдобавок ко всему еще и ввел в заблуждение мировую научную общественность.
 
Позиция самого Ловелла была, между тем, вполне миролюбивой. Ничего я не крал. Я использовал честно принятый мной радиосигнал. Вы его не кодировали и никаким секретом он ни для кого не являлся. Авторство фотографий, разумеется, ваше, вы их и публикуйте в правильном виде. Только вы три дня темните, а весь мир заинтригован, изнывает от любопытства. Вот я и помог любознательным землянам чуть-чуть раньше заглянуть, как там на Луне. Так я прорекламировал ваши собственные достижения. Советский Союз, кстати, в то время еще не подписал Женевскую конвенцию по авторским правам (я уже писал, что она вступила у нас в силу только с 27 мая 1973 г.), и привлечь Ловелла по юридическим основаниям никак не представлялось возможным. Мы сами только и делали, что публиковали чужие фотографии безо всяких оплат и разрешений.
 
Час за часом советская позиция в новых черновых набросках сообщения ТАСС смягчалась. Келдыш вспомнил, что бывали случаи, когда наши центры дальней космической связи теряли радиосигнал и приходилось обращаться за помощью к Ловеллу. Тот всегда помогал, делился принятым сигналом. Теперь искаженные фотографии уже опубликованы, случившегося не вернешь, а расплеваться с Ловеллом - чревато в будущем. В окончательном варианте ТАССовского текста только и сделали, что Ловелла малость пожурили. Мы, дескать, не в обиде, но негоже без толку спешить и людей смешить. Мы, дескать, и медлили, не дай Бог, вовсе не потому, что боялись беспокоить престарелых партийных лидеров на отдыхе, а постольку, поскольку боролись за высокое качество. Так вот и вершилась высокая государственная политика.
 
В США я однажды получил от прессы непростой вопрос: была ли посадка "Луны-9" действительно мягкой? Я стал выяснять, что именно понимает спрашивающий под термином мягкая посадка. Он отвечал: если бы на борту КА были бы космонавты, остались бы они живы? Ответ на такой вопрос отрицательный: перегрузки при контакте "Луны-9" с поверхностью Луны были слишком велики. Но в моем понимании критерий мягкой посадки совсем другой: это торможение перед контактом с поверхностью до такого уровня, чтобы сохранить КА и оборудование, решить поставленные научные задачи. По этому критерию посадка "Луны-9", безусловно, была мягкой. Думаю, что такую точку зрения разделял и Международный Астрономический Союз, дав в дальнейшем части Океана Бурь в районе посадки "Луны-9" особое название - Залив Прилунения.
 
По результатам полета "Луны-9", как водится, Келдыш вскоре проводил в здании Президиума Академии наук пресс-конференцию для толпы советских и иностранных журналистов. От лица фирмы Королева Е.Ф.Рязанов отрядил меня принимать в ней участие в качестве эксперта. Многое было для меня в новинку. Ю.Н.Липский в этом хорошо отрежиссированном спектакле уже не участвовал.
 
Люди за столом президиума пресс-конференции были организованы как бы в три эшелона. В центре первого парадного ряда стоял Келдыш. По сторонам от него в первом ряду молча сидели разные светила, которые так и не открыли ртов на протяжении всего действа. Своим присутствием они только придавали весомость мероприятию. Во втором ряду, боком к Келдышу и невидимый для журналистов за его спиной, располагался единственный человек. В ту пору это был его главный "оруженосец", ученый секретарь Совета No 1, который Келдыш возглавлял, всемогущий Геннадий Александрович Скуридин. Он был хормейстером: принимал вопросы, мгновенно сортировал их по экспертам, сидящим в третьем ряду, неудобные вопросы браковал. Получив себе вопрос, ты обязан был ясным и четким почерком предельно кратко записать тезисы ответа, особенно, если требовалось, напирая на факты и цифры. Скуридин проверял ответ и, если удовлетворялся, подкладывал его в стопку к Келдышу.
 
Келдыш вел себя, однако, совершенно самостоятельно. Вопрос: "На фотографии "Луны-9" крупным планом виден камень. Как Вы думаете, в чей огород он брошен? В огород сторонников вулканческой теории происхождения лунных кратеров или в огород сторонников метеоритной теории?" Не я писал, не знаю, что было сказано в заготовленном ответе. Келдыш скользнул взглядом по заготовленному ответу и, не раздумывая, съязвил: "Уверен, они еще долго будут перекидывать его друг другу". Аплодисменты среди журналистов были ему наградой. Эксперт такого, разумеется, предложить Келдышу не мог.
 
Келдыш справедливо слыл большим мастером подобных экспромтов и, несмотря на высокое положение и вытекающее из него бремя ответственности, не боялся иногда говорить нестандартно. Известно, что как-то на пресс-конференции во Франции его спросили: "Что это у вас в России так плохо обстоит дело с крупными политическими фигурами? Только Петр Первый да Сталин". "А у вас во Франции лучше что ли? - не задумываясь, парировал Келдыш. - Только Наполеон да Де Голль". В ту пору остальные наши видные лидеры не шли дальше ответов по бумажкам, их всех сковывал внутренний страх.
 
Участие в пресс-конференции по "Луне-9" было, конечно, на редкость увлекательным, но после смерти Королева надо мной висел дамоклов меч поисков работы. Я стал размышлять о новом космическом институте, о котором так много слышал во время нескольких визитов с "посланником Королева" Е.Ф.Рязановым к будущему директору ИКИ АН СССР, академику в области газодинамики, Герою Социалистического Труда (1961), долговязому и вечно взъерошенному Георгию Ивановичу Петрову (директор ИКИ с 1965 по 1973 гг.). Впрочем этот Институт существовал тогда лишь на бумаге и в помыслах его будущего директора.
 
На минуту отвлекусь от личных воспоминаний и постараюсь обобщить. На отдельном примере первой мягкой посадки на Луну отчетливо видно, что новые научные и технические результаты даются ценой неимоверных интеллектуальных и материальных усилий. Они требуют вдумчивого планирования и твердой политической воли в реализации задуманного. С глубокой грустью приходится констатировать, что в области космических исследований на их родине - как в СССР, так и в его наследнице новой России - сплошь да рядом не было ни того, ни другого. Следствие - вопиющие провалы крупных космических проектов.
 
Советская пропаганда преуспела в сокрытии провала пилотируемой экспедиции на Луну, о которой я напишу далее. Многие люди старшего поколения вообще не верят, что план обойти американцев в высадке человека на Луну существовал, и на его форсирование были затрачены чудовищные по объему ресурсы. Уже на глазах широкой публики потерпел фиаско замысел советского космического "челнока" многоразового использования - программа "Энергия-Буран". Следующим в этой скорбной череде приходится назвать ГЛОНАСС - глобальную навигационную спутниковую систему. Я часто думаю о ней в силу моего геодезического образования. Она стала бы квинтэссенцией современной геодезии и картографии.
 
Глобальная навигационная система - GPS - уже несколько десятилетий успешно функционирует в США. Она безвозмездно доступна всем и каждому. Поскольку она имеет важное оборонное значение, по-видимому, резонно, что аналогичная система должна рано или поздно появиться в России. Ей дали название ГЛОНАСС. Ее качественные показатели изначально ниже, чем в системе GPS, но даже при этом разговоры о ней идут десятилетия, тогда как воз и ныне там.
 
Первый спутник системы ГЛОНАСС был выведен на орбиту в октябре 1982 г. Система была официально принята в эксплуатацию в 1993 г. Однако из-за недостаточного финансирования, а также из-за малого срока службы, число работающих спутников сокращалось. Система не работала. В августе 2001 г. была принята федеральная целевая программа "Глобальная навигационная система", согласно которой полное покрытие территории России планировалось уже в начале 2008 г., а глобальных масштабов система достигла бы к началу 2010 г.
 
Широкой публике название ГЛОНАСС стало известно в конце декабря 2007 г., когда вице-премьер Правительства Сергей Иванов подарил приемник от этой системы Президенту Путину. Тогда же глава Роскосмоса Анатолий Перминов во всеуслышание заявил, что первая партия приемников (тысяча штук) поступила в продажу и была сметена с прилавков за 20 минут.
 
Но опять не тут-то было. Сроки снова переносятся, планы меняются, обещания на уровне президента и премьера вот-вот ввести ГЛОНАСС в строй остаются пустыми словами. Я пишу это в сентябре 2009 г. - тогда, когда будущее этой системы все еще в тумане. Как сказал когда-то кинорежиссер Говорухин: "Так жить нельзя!"
 
За триумф "Луны-9" группа причастных к этому полету была отмечена Ленинской премией - высшей научной наградой страны. По советским правилам в такую группу входило не более 6 человек (на Государственную премию - не более 12). Не помню, кто именно стал Ленинскими лауреатами за этот полет. Знаю только о двоих. Это - конструктор Георгий Николаевич Бабакин и баллистик Э.Л.Аким (1929-2010).
 
Доверенный сотрудник Келдыша, Эфраим Лазаревич Аким, или по-просту Эфа - всеобщий любимец, младший брат блистательного детского поэта Якова Лазаревича Акима (род. в 1923 г.). Грамотнейший специалист и чудесный светлый человек. Его судьба - наглядный пример, насколько Келдыш умел привлекать к себе яркие таланты. И ценить их, невзирая на неподходящие анкетные данные. Помимо Ленинской премии за посадку "Луны-9", Аким удостоился еще и трех Государственных премий СССР. В конце жизни - член-корреспондент Академии наук и Первый замдиректора Института прикладной математики РАН имени Келдыша.
 
Глава 15. Планетами занялись геохимики: ИКИ АН СССР
 
Рождение Института космических исследований Академии наук СССР было ненормальным, и ребенок изначально появился на свет уродцем. Нормальным процессом рождения можно назвать тот, когда новый организм зреет, встает на ноги, крепнет и развивается постепенно. Применительно к ИКИ была предпринята попытка "родить" его сразу же "зрелым" - путем сваливания в кучу разнородных лабораторий и групп исследователей с разными традициями и разными взглядами на свою миссию. То, что эти исследователи были в своих областях ведущими, отнюдь не гарантировало общего успеха, поскольку не существовало механизма доброжелательного взаимодействия и не видно было общего дела. А ресурсы были ограниченными. Бескомпромиссная борьба за тематику и ресурсы стала доминантой внутриинститутской жизни.
 
Директор Г.И.Петров в частных беседах любил сравнивать ИКИ с аквариумом, куда запускают всевозможных рыб: сильные выживут, слабые передохнут. Он не желал замечать, что сильные - отнюдь не то же самое, что успешные в науке. Под личиной "сильных" в аквариуме случались хищники, пожиравшие других.
 
У меня нет личных впечатлений о "роддоме", в котором происходило зачатие ИКИ. Но тотчас после появления института на свет я часто общался со многими непосредственными очевидцами событий из разных ведомств и составил ясное представление о происходившем. Главные "повивальные бабки": М.В.Келдыш, Г.А.Скуридин, Г.И.Петров, А.П.Виноградов, Ю.К.Ходарев.
 
Мстислав Всеволодович Келдыш (1911-1978) - к рассматриваемому моменту дважды Герой Социалистического труда (1956, 1961; третьего Героя получил по случаю 60-летнего юбилея в 1971), с 1961 г. первый партийный Президент Академии наук СССР, член ЦК КПСС, чуть позднее (1964-1978) Председатель Комитета по Ленинским и Государственным премиям. Один из трех "К", ковавших ракетно-ядерный щит страны (Курчатов, Королев, Келдыш). С 1946 г. он начальник НИИ Тепловых процессов (НИИ ТП - открытое название созданного М.Н.Тухачевским знаменитого РНИИ - Реактивного института, где спроектировали реактивную установку залпового огня "Катюша"), что и привело его на место Главного Теоретика советской космонавтики (напомню - последнее лишь газетный эвфемизм). Он председатель Межведомственного научно-технического совета по космическим исследованиям (МНТС по КИ) и директор Отделения прикладной математики Математического института им.Стеклова Академии наук СССР (ставшего со временем самостоятельным институтом).
 
Задумываясь об Институте космических исследований, М.В.Келдыш имел полное моральное основание видеть себя его главой, но трудности в этом случае очевидны: нельзя быть директором одновременно в нескольких НИИ, надо отказаться от каких-то насиженных мест. Келдыш явственно к этому не стремился и предпочел другой классический вариант - сохранить новый институт в вассальной зависимости, т.е. подыскать туда доверенного местоблюстителя.
 
Эта роль оказалась возложенной на академика Георгия Ивановича Петрова. Он практически ровесник Келдыша и его научный заместитель по НИИ ТП. Видный ученый. Без оглядки предан своему всесильному патрону. Интересуется кометами, - они в Солнечной системе ближе всего к его возлюбленной гидродинамике. Но вот беда: не зарекомендовал себя хорошим организатором. Даже наоборот. Он "не от мира сего" (это опубликованные слова бывшего ученого секретаря ИКИ В.П.Шалимова). Постоянно рассказывает собеседникам о рыбной ловле на Карельском перешейке в Сортавале. В силу прекраснодушия, скверно разбирается в людях, всегда был за Келдышем как за каменной стеной. Но может все это и к лучшему для Келдыша: став директором, Петров всегда будет следовать в его фарватере.
 
Доктор физико-математических наук Геннадий Александрович Скуридин, лауреат Ленинской премии, геофизик, великолепный и потрясающе трудоспособный организатор, "правая рука" Келдыша (ученый секретарь, потом его заместитель) в МНТС по КИ, главный апологет и движущая сила создания нового Института космических исследований. По рангу - всего-навсего доктор наук - он не может быть директором крупного академического института, но роль первого заместителя при Г.И.Петрове его для начала вполне устраивает. Он отлично видит задачи Института, его предназначение. Но Скуридин не отдает себе отчета, что Келдыш не станет вмешиваться в каждый шаг Петрова, а прислушиваться ко мнению Скуридина Петров не станет. У них никогда не возникнет взаимопонимания. После утраты постоянного доступа к Келдышу, позиции Г.А.Скуридина в ИКИ будут неуклонно ослабевать.
 
Академик Александр Павлович Виноградов (1895-1975) - основатель и бессменный директор Института геохимии и аналитической химии им. Вернадского АН СССР, видный участник атомного проекта, вице-президент Академии наук по комплексу наук о Земле. Не знаю, кто это придумал (Келдыш или Петров), но именно Виноградову в новом Институте отданы на откуп лунно-планетные исследования. Разумеется, он не станет штатным сотрудником Г.И.Петрова, но будет отвечать в Институте за развитие всей лунно-планетной тематики. Будет отвечать он и за комплектование кадрового состава соответствующего подразделения. Приглашение в ИКИ А.П.Виноградова - это воплощение слов, которые Г.И.Петров в моем присутствии говорил Е.Ф.Рязанову: "У меня планетами будут заниматься геохимики".
 
Расклад остальных сил. Околоземным научным космосом командует лично Г.А.Скуридин. На развитие внеатмосферной астрономии приглашен из ГАИШа И.С.Шкловский и его "банда" (здесь наши пути снова пересекутся). На тематику космических лучей под руководством Н.Л.Григорова (1915-2005) приходит большая группа сотрудников из НИИЯФ МГУ (Научно-исследовательский институт ядерной физики). Впрочем, сам Н.Л.Григоров перейти в штат ИКИ так никогда и не решится.
 
Директор Г.И.Петров приводит с собой из НИИ ТП две группы молодых талантливых газодинамиков (В.Б.Баранов и В.Б.Леонас). Тематики пилотируемых космических полетов в Институте практически нет, и она не появится. Нет поначалу ни исследований природных ресурсов Земли из космоса, ни прикладной космической технологии. Есть слабый вычислительный центр и кое-кто из баллистиков (П.Е.Эльясберг; 1914-1988), неконкурентоспособных с "келдышатником", баллистиками ЦНИИМАШа Министерства общего машиностроения и военными. Есть медленная примитивная обработка телеметрии со спутников (Г.Н.Злотин; под его началом собралась команда замечательных сотрудниц, но они вели обработку информации дедовскими методами преимущественно вручную).
 
Несколько крупных специалистов работали в ИКИ особняком. Так, неприкаянно бродил по институтским коридорам Израиль Меерович Лисович - пионер автоматизированной авиационной и космической астронавигации, в недавнем прошлом главный конструктор ряда систем, один из руководителей большого предприятия (нынешнего МОКБ "Марс"). Не знаю, за какие грехи его лишили высокой должности в авиационной промышленности, но, надо думать, Келдыш сжалился и обеспечил ему скромную зарплату в ИКИ. Человеком он был грамотным и на диво обаятельным.
 
Были в Институте перспективы международного сотрудничества с соцстранами и Францией через совет "Интеркосмос" (создан в 1966 г.; председатель до 1980 г. - однофамилец директора ИКИ академик Б.Н.Петров; душа нового дела юрист В.С.Верещетин, перемещенный с поста зама руководителя Управления внешних сношений Президиума Академии наук полковника госбезопасности С.Г.Корнеева).
 
В чем суть космических исследований и какова сверхзадача нового Института? Космические исследования - прежде всего постановка и выполнение космических экспериментов. А эксперименты в космосе требуют уникального измерительного оборудования. Однако за десятилетия советской власти в стране так и не была решена проблема даже рядового научного оборудования (все мало-мальски ценное закупалось заграницей). ИКИ АН СССР был призван координировать научные усилия и решить задачу уникального научного приборостроения для экспериментов в полетах космических автоматов. По замыслу Г.А.Скуридина, ИКИ призван был стать чем-то вроде американской НАСА. М.В.Келдышу эта идея импонировала.
 
Одним из ранних кадровых решений Г.И.Петрова было пригласить вторым человеком после Скуридина доктора технических наук, лауреата Ленинской премии Юлия Константиновича Ходарева. Последний был из радиопромышленности (фирма М.С.Рязанского) и, видимо, по праву слыл хорошим прибористом. На первых порах он был главным инженером ИКИ, но быстро перекочевал в кресло второго зам. директора по науке. Тут-то и возникли серьезные трения: кто в институте всех "самее"?
 
В книге "Обратный отсчет времени" (ИКИ, 2006) бывший ученый секретарь Института, достойнейший В.П.Шалимов (стр.27) описывает обстановку в мягких интеллигентных выражениях: "К сожалению, не все складывалось гладко даже внутри дирекции ИКИ. Заместители директора часто конкурировали и даже конфликтовали друг с другом, так как их взгляды на развитие Института существенно различались". В другом месте (стр. 31) он также не снимает розовых очков: "В дирекции Института тоже не все было мирно. Там постоянно, непонятно из-за чего, тлели скрытые конфликты". Только они, честно говоря, не тлели, а полыхали.
 
Называя вещи своими именами, в руководстве ИКИ не стихали распри, вызванные не дурными характерами, а дурной организацией работы (в современной терминологии - никудышным менеджментом).
 
Уже самый ранний период деятельности Института был омрачен таинственным пожаром. Когда огромное новое здание было практически готово, на охраняемый склад Института завезли роскошную, кажется, финскую мебель. Занимался этим делом всемогущий зам. директора по общим вопросам Мамикон Сергеевич [Серакович] Унанян. Когда-то в сталинские времена он был административно-хозяйственным проректором МГУ, занятым строительством и оснащением его нового высотного корпуса на Ленинских горах. Тогда он и набрался неоценимого опыта. Это послужило стимулом для академика Петрова, директора ИКИ, переманить Унаняна из проректоров МГУ под свое крыло. Тот зачем-то согласился покинуть насиженное место.
 
Никто не мог объяснить, как это вообще могло случиться, но в одну прекрасную ночь вся находившаяся под спецохраной мебель была объявлена сгоревшей. Тревогу не забили, и институтское великолепие якобы сгорело до тла. Началось следствие. Унанян лежал в больнице и очень рассчитывал, что академик-директор, герой Соцтруда, стоявший у истоков советской космонавтки, прикроет его своим авторитетом. Но этого отнюдь не произошло. Г.И.Петров заявил следствию, что лично он этим щекотливым вопросом заморачиваться не будет. М.С.Унаняна несколько раз допрашивали на больничной койке, и он скоропостижно скончался в больнице от сердечной недостаточности. В связи с его смертью уголовное дело прикрыли, а Институт остался на бобах без дорогой мебели. Её заменили на ширпотребовскую дешевку.
 
Приведенный пример - воровство невиданных масштабов. И с подобными случаями в ИКИ приходилось сталкиваться не раз. Как-то мы заказали в Госкомитете по науке и технике (тогдашнее министерство науки, распоряжавшееся валютой) закупить полный комплект фотографий Луны с американских спутников серии "Лунар орбитер". Он продавался совершенно открыто и стоил что-то вроде 30 000 долларов. Плату в советских рублях мы, разумеется, перевели и требуемые фото на пленках получили. Долго не могли понять, что с ними не так. Наконец-то выяснили, что это были бросовые просмотровые фото низкого качества, которые стоили гроши. Зарубежный представитель ГКНТ попросту обманул свое начальство, присвоив выделенные ему на покупку деньги. Так что, должен с горечью заметить, непотребное воровство госчиновниками родилось отнюдь не вчера.
 
Воровство воровством, но и по сути своей основной деятельности обстановка в Институте тоже оставляла желать лучшего.
 
На фоне определенных успехов Института над всеми тяготел проклятый вопрос - кто главнее в эксперименте: головастый теоретик с богатым научным багажом, который эксперимент придумал, или рукастый инженер, который ему построил нужную аппаратуру? Вопрос не праздный и ставки высоки. Проблема сводилась к тому, кто будет снимать сливки: получать Ленинские премии и, тогда далеко не последнее, ездить с докладами на международные конференции. Дилемма: кто кем командует - Скуридин Ходаревым или Ходарев Скуридиным? Слабовольный Петров не от мира сего был не в силах стукнуть кулаком по столу и навести порядок во вверенном ему учреждении. Он вмешивался не системно, а от случая к случаю. Лоскутный организм, сотканный из противоречий, был не в ладу с самим собой. Его раздирали и внутренние, и внешние противоречия.
 
Скуридин, как принято в Академии, набирал небольшое число грамотных ученых. Ходарев, как было принято в промышленности, пачками заполнял Институт инженерами, раздув их численный перевес. Ничтоже сумняшеся, он без счета открывал новые отделы, лаборатории, сектора. Для их насыщения не могло хватить никаких ставок академического института (Ходарев-то привык к размаху в оборонной промышленности, где не было ограничений). Начальники были, а с работниками дело обстояло гораздо плоше. Подводит прискорбный итог все тот же В.П.Шалимов: "В результате - большое число разрозненных научно-технических направлений, не обеспеченное ни кадровыми, ни техническими возможностями" (стр.28).
 
В конечном счете в ИКИ образовались дублирующие и скверно сосуществующие друг с другом параллельные структуры. Ученые, как это происходило до создания ИКИ, паяли свои приборы у себя "на коленке" или искали разработчиков аппаратуры на стороне, а инженеры, дорвавшиеся до академических вольностей, часто "выдумывали велосипед", навязывая собственные космические эксперименты. Сотрудники выходили каждый только на своего зама: координации не было и в помине в пределах одного Института.
 
Конечно, я огрубляю и схематизирую реальную ситуацию, но ИКИ быстро превратился в арену жесткого противостояния двух замов, причем Г.И.Петров был на стороне своего протеже Ю.К.Ходарева. Тот и одержал победу. В дальнейшем Скуридин был изгнан с поста зама. (Когда дело дошло до ухода Ходарева, тот сменил ИКИ на ведомственный ГОСНИЦИПР - Государственный научно-исследовательский центр изучения природных ресурсов в системе гидрометеорологической службы). Но все это мне предстояло понять позже. Пока же мне светило лишь найти путь в будущий Отдел Луны и планет ИКИ под эгидой вице-президента Виноградова.
 
Я разузнал, что А.П.Виноградов доверил все дела по будущему Отделу Луны и планет Кириллу Павловичу Флоренскому. Я раньше никогда в жизни не встречался с К.П., но геолога этого представлял себе прекрасно. Он был широко известным исследователем Тунгусского явления 1908 г., несколько раз ездил в этой связи в экспедиции на Подкаменную Тунгуску. Общих знакомых у нас не было.
 
Кирилл Павлович Флоренский (1915-1982) - уникальнейшая фигура советской жизни. Будучи главным редактором "Историко-астрономических исследований", я написал панегирик его памяти, опубликованный в 20-м выпуске ИАИ в 1988 г. (за подписью вице-президента Академии наук академика А.Л.Яншина) в качестве краткого вступления к подборке статей о К.П.Флоренском.
 
К.П. был учеником двух великих русских мыслителей ХХ века: своего отца Павла Александровича Флоренского - великого религиозного мыслителя - и академика В.И.Вернадского - члена ЦК партии кадетов, великого автора учения о сфере разума на Земле, ноосфере. Отца К.П. сажали несколько раз и в конце концов бессудно расстреляли. К.П. вырос и жил с клеймом сына "врага народа". Несмотря на заступничество Вернадского, он солдатом прошел всю войну и в дальнейшем не получал научных отличий выше звания кандидата геолого-минералогических наук. С юности он усвоил чисто советскую истину: "Не высовывайся - подстригут".
 
К.П. не был узким геологом, или геохимиком, или геофизиком; он был воистину философом природы, как сказали бы в старину, естествоиспытателем. Беседы с ним всегда доставляли чувство глубокого наслаждения своего рода разговора с мудрецом. С молодых лет К.П. был очень близок с будущим академиком А.П.Виноградовым, и тот высоко ценил научный авторитет К.П., похоже, отдавая себе ясный отчет в его незавидных организаторских возможностях. Организационными делами при Виноградове занимался другой сотрудник ГЕОХИ, зав. одной из закрытых лабораторий Института, подобный всеядной акуле Ю.А.Сурков (19262005; на склоне лет увенчан титулом Главного конструктора ГЕОХИ). К.П. был полным антиподом Суркова - мягкий, несобранный, практически без сотрудников, с очень малым количеством публикаций; диссертации под его руководством не выполнялись, и никаких научных премий никто никогда не получал.
 
В дальнейшем повествовании мне придется часто критиковать К.П.Флоренского и рассказывать досадные подробности о нашей совместной работе. Но хочу еще раз с самого начала сделать ударение на том, что по своему образу мыслей, видению мира и подходу к научным проблемам Кирилл Павлович был выдающимся естествоиспытателем. С этих позиций в ИКИ АН СССР ему не было равных, и я горд считать себя его учеником.
 
Я изыскал путь получить аудиенцию у К.П.Флоренского. Мой козырь - использование практического опыта, приобретенного на фирме Королева. Возможное направление работы: координатные системы на Луне и планетах и обеспечение полетов к ним космических автоматов. Это было тогда действительно в высшей степени актуально, и, можно сказать, никто в стране этим серьезно не занимался за исключением слабосильных групп в Казани и Киеве. За рубежом дело обстояло чуть получше.
 
Флоренский велел написать мне развернутый меморандум с моими соображениями. Прочитал его и положил в долгий ящик. Не имея навыка зачисления людей на работу, он ничего не предпринимал, а я - в полном недоумении - мог ждать у моря погоды до морковкина заговения. Таков был постоянный стиль работы К.П. - тянуть с принятием ответственных решений.
 
Неожиданно в дело встрял Ю.А.Сурков, оценил накопленный мной потенциал, изумился, что совершенно очевидное дело топчется на месте, и - руками вице-президента Виноградова - в мгновение ока устроил мой перевод из Министерства общего машиностроения в Академию наук, но только не в ИКИ, а к себе в ГЕОХИ - поворот событий совершенно для меня нелепый. Впрочем, Сурков нисколько не возражал, чтобы, числясь у него, я сидел у Флоренского и работал бы в основном по его заданиям. Сам Сурков время от времени подкидывал мне разовые организационные поручения личного характера, например, прозондировать позиции его оппонентов по докторской диссертации. Я стал слугой двух господ.
 
Идет 1967 год. Журнал "Природа" открывается моей пространной статьей "Поверхностный слой Луны", где значится, что я сотрудник ГЕОХИ АН СССР. Полный разрыв с Липским и ГАИШем. Каждый день я езжу в ГЕОХИ на Ленинских горах и получаю в обед бесплатное молоко "за вредность". Было странно, что ГЕОХИ очень близко от ГАИШа. На 28-м троллейбусе надо ехать по Комсомольскому проспекту до той же самой остановки "Университетский проспект".
 
Вскоре от Флоренского я узнал интересную подробность. Вместе со мной к нему на работу просился мой давний знакомый еще по Планетарию Кронид Аркадьевич Любарский. Они были давно знакомы по одной из Тунгусских экспедиций. Прием на работу Кронида был бы большой находкой, поскольку он преуспел в изучении Марса. Но Кронид не имел допуска к закрытым работам. Осторожные "геохищники" попытались было для начала оформить ему этот допуск, но получили в КГБ отказ. По-видимому, уже тогда за Кронидом в КГБ тянулся шлейф его диссидентской деятельности. Он был арестован за "Хронику текущих событий" 17 января 1972 года.
 
За год до ареста мы нежились с ним на пляже в Коктебеле. Он был с женой Галей и их дочуркой Викой (Викторией; родилась 3 октября 1960 г.). В ноябре 2010 г. я заметил подпись Виктории Хок-Любарской из Берлина под некрологом в интернете известного советского диссидента Бориса Вайля. Это - дочь Кронида, осевшая в Германии, где она в юности долго жила с родителями.
 
В Коктебеле Кронид рассказывал мне о современном немецком философе-экзистенциалисте Карле Ясперсе (1883-1969) и убеждал, что философия намного увлекательнее астрономии.
 
В 1967 г. еще оставался открытым насущный вопрос, займет ли на самом деле К.П.Флоренский пост заведующего Отделом Луны и планет ИКИ. В ленинградском ВСЕГЕИ (Всероссийском научно-исследовательском геологическом институте им. А.П.Карпинского) работал очень известный, пожилой и заслуженный геолог, тоже близкий к академику А.П.Виноградову - доктор геолого-минералогических наук Александр Васильевич Хабаков (1904-1988). В 1949 г. он выпустил из печати пионерский труд "Об основных вопросах истории развития поверхности Луны" и в глазах академика Виноградова котировался выше К.П.Флоренского. Виноградов счел нужным предложить Хабакову московскую квартиру и пост заведующего отделом в ИКИ, но тот после затяжного раздумья отказался переезжать из Ленинграда в Москву. Рассматривалась кандидатура ученика академика О.Ю.Шмидта - доктора физико-математических наук и москвича Бориса Юльевича Левина (1912 1989) из Института физики Земли, но это было несерьезно: Левин не принадлежал к кадровой обойме Виноградова.
 
Долго ли, коротко ли, мы с Флоренским, оставаясь сотрудниками ГЕОХИ, перебрались в помещение ИКИ на Профсоюзной улице у станции метро "Калужская". Огромное здание ИКИ - небоскреб на боку - еще строилось, и первые сотрудники теснились в духоте и обиде в четырех наспех поставленных и соединенных переходами "стекляшках" - маленьких типовых стеклянных коробочках, запроектированных для городских "салонов моды" - парикмахерских. В нашем распоряжении была одна комната. Иным было еще хуже: они ютились в неприспособленном арендованном подвале на Масловке.
 
Мы получили по тем временам много вакансий. Флоренский теоретизировал, хотя тоже занимался поиском людей. Вслед за мной перешла к нам из ГАИШа К.Б.Шингарева. Взяли на работу аспиранта Виноградова Сашу (Александра Тихоновича) Базилевского. С ним возникла уйма сложностей.
 
А.П.Виноградов мариновал Сашину диссертацию без рассмотрения, а Флоренский боялся одобрять его прием на работу, пока ситуация с диссертацией не прояснится. Виноградов должен был дать добро на диссертацию, а заставить его обратить внимание на давно готовую работу никто не смел. Когда же Сашу, наконец, зачислили, выяснилось, что он кандидат в члены партии, а смена работы в таком статусе может квалифицироваться как нарушение партийной дисциплины. Чтобы насолить Скуридину, Ходарев требовал лишения Базилевского его кандидатского статуса со всеми удручающими последствиями (это было равносильно исключению из партии). Мы оба - и Флоренский, и я - всегда были беспартийными. Флоренский, естественно, как водится умыл руки, а я-таки отмазал Базилевского от нападок Ю.К.Ходарева (скандал такого рода в новом институте, слава Богу, был никому не нужен).
 
В МГУ на Геологическом факультете общими усилиями мы нашли молодых специалистов Жору Бурбу, Валю Поповича, Руслана Кузьмина. Кирилл Павлович взял на работу А.В.Иванова, Иру Таборко (Черную), Нину Словохотову, Лешу Пронина, Олю Родэ, Валю Полосухина, Толю Конопихина. По совету моей бывшей преподавательницы математической картографии из МИИГАиКа профессора Л.А.Вахромеевой привлекли Валю Шашкину и Наташу Бобину. В комнате негде было яблоку упасть. Отдел рос как на дрожжах, всех сотрудников и не перечислить (Зезин, Попова, Кондрацкая, Гребенник, Косолапов и другие).
 
К.П.Флоренский имел собственное видение нового отдела: интересное, но в конечном счете, на мой взгляд, не выдержавшее испытания временем. Он считал, что набирать специалистов одного профиля в наш комплексный отдел нельзя. Коллективно, сотрудники отдела должны иметь возможность разобраться в любой проблеме. С практической точки зрения это означало, что у нас не будет мощных специалистов ни в какой области. Каждому в его творческой работе (например, для диссертации) придется, скорее всего, ориентироваться на другие институты. Но все вместе, как комплексный отдел, мы будем намного ближе к реальным проблемам космонавтики, чем любая другая узкопрофильная научная организация - ГАИШ, Пулковская обсерватория, Геологический институт Академии наук, Институт физики Земли, и другие. Вот почему мы охотились за молодыми способными сотрудниками в разных областях: геологами, морфологами, геохимиками, астрономами, инженерными геологами, картографами, астрономо-геодезистами.
 
Одним из последних актов этой непродолжительной эпопеи был официальный перевод из ГЕОХИ в ИКИ К.П.Флоренского и меня - его заместителя. Пуповина, связывавшая наш отдел с ГЕОХИ, была оборвана. В каких-то вопросах мы оказались даже конкурентами с лабораторией Ю.А.Суркова. Но любые нестыковки можно было решать через А.П.Виноградова.
 
Флоренский, честь и хвала ему, продолжал мечтать о высокой теории - сопоставлении влияния экзогенных и эндогенных факторов в формировании поверхности Луны, в то время как отдел с головой ушел преимущественно в практические дела. Что мы делали? Разрабатывали модели лунной поверхности. Писали технические задания на многочисленные тренажеры и стенды: для луноходов, для испытания посадочных платформ, для бурения на поверхности Луны, для испытания радиовысотомеров, и т.д. Мы выбирали места посадок на Луне, ведя работы как применительно к пилотируемой экспедиции, так и применительно к автоматам. Давали исходные данные по топографии на подлетах. Разрабатывали методы определения точных координат мест посадки после прилунения. Отнимали наше время и Марс, и Венера.
 
Проектирование мягкой посадки на Луну космического корабля с людьми требовало знания всех особенностей лунной поверхности, и анализ их был нашим коньком. Параллельно мы продумывали программу научных экспериментов и всех научных работ на поверхности Луны и с окололунной орбиты.
 
Мне удалось решить стратегическую задачу финансов. Пользуясь крепкими старыми связями, я убедил руководителей среднего звена в конструкторском бюро Королева не привлекать к своим лунным работам десятки сторонних научных организаций. Ведь инженеры не могли всерьез ни проконтролировать научных смежников, ни оценить качество их работы. По хозяйственному договору королевское НПО "Энергия" отдало свой бюджет на научные цели по программе пилотируемого полета на Луну в наш отдел в ИКИ. А уж мы сами за их деньги включали в работу смежные научные организации, координируя все исследования в соответствии с единым замыслом. По нашей программе работали Пулковская обсерватория, Абастуманская обсерватория (Грузия), Астрофизический институт в Алма-Ате (Казахстан), где директором тогда был Г.М.Идлис (о нем позже), Казанский университет, Харьковский университет, Саратовский университет, и многие другие.
 
Нас постоянно дергали и отвлекали. Когда, например, на Землю летел грунт с Луны, высокое начальство панически боялось, что парашют не сработает, капсула при ударе о Землю расколется, и лунный грунт просыпится. Как поисковикам отделить его от обычной земной пыли? Было приказано, чтобы ко всем поисковым группам на площади в многие сотни тысяч квадратных километров (включая Каспийское море) на всякий случай были прикомандированы наши сотрудники, якобы умеющие отличать земную пыль от лунной "пыли". Нам пришлось мобилизовать практически всех.
 
…Общий фон последующих событий был бурным. В мае 1974 г. на основании письма в ЦК КПСС, подписанного рядом руководящих работников его предприятия, за существенные просчёты в руководстве и допущенные провалы в космической программе академик В.П.Мишин был низвергнут с "королевского трона" главного конструктора. На его место был назначен великий двигателист академик Валентин Петрович Глушко (1908-1989). Экспериментальная отработка гигантской ракеты-носителя "Н-1", задуманной еще С.П.Королевым, была прекращена, несмотря на готовность двух ракет к испытаниям. (По мнению ведущих специалистов-разработчиков шансы на успешные испытания этих ракет были как будто бы неплохими). Истраченные деньги списала специальная правительственная комиссия (меня туда тоже вызывали). На предприятии горько шутили: "Сначала было Королевство. Потом Мишанина. Теперь Глухомань".
 
С приходом к власти в Подлипках 66-летнего В.П.Глушко последовала кратковременная реанимация идеи советской пилотируемой экспедиции на Луну. Впрочем, эпоха застоя - с ее ни да, ни нет по любым поводам - быстро предала планы Глушко забвению. Это время моих последних, долгих и активных общений с М.В.Келдышем. Вместо Луны зачем-то стали делать советский "челнок" - программу "Энергия-Буран" - апофеоз бессмыслицы и впустую потраченных средств. В 1974 г. М.В.Келдыш добровольно ушел с поста Президента Академии, а 24 июня 1978 г. - из жизни. Советские космические исследования полностью поменяли свое лицо. Оставалось прожить еще двенадцать тягучих лет до коллапса великой космической державы - Советского Союза, пионера освоения космоса.