Академик Н.В. Карлов
 
Избранные главы из воспоминаний
ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ СОСАНИЯ ЛАПЫ

К весне 1949 года я осознал, что в Лаборатории колебаний под руководством профессора Семена Эммануиловича Хайкина уже года два как ведутся работы по совершенно новой, а потому завораживающе интересной отрасли радиофизической науки - работы по радиоастрономии. При этом естественно, что наблюдательная часть работ ведется экспедиционно, в полевых условиях.
 
В тот самый 1949-й год ФИАН в лице Лаборатории колебаний, во исполнение некоего Постановления Правительства СССР, разворачивал исследования по радиоастрономии на Южном Берегу Крыма (ЮБК) в рамках так называемой Крымской экспедиции ФИАН. Экспедиции требовались квалифицированные лаборанты, имевшие допуск к секретным работам.
Осознав все это, я запросил у Д.И. Маша как у кафедрального «дядьки» и как у непосредственного своего шефа благословения «погулять» в Крыму за казенный счет. Каковое благословение было немедленно дано, хотя оно и сопровождалось горькими словами: «Я отлично понимаю, Коля, что ко мне Вы не вернетесь. Ведь радиоастрономия много интереснее моего СВЧ-
материаловедения». Я уверял его, почти искренне, что он ошибается, что осенью я к нему вернусь, что.... Но старый, мудрый Маш оказался прав. Я к нему не вернулся.
 
Крымская экспедиция
 
«... и покоренья Крыма».
А.С. Грибоедов
 
Семен Эммануилович Хайкин был для нас, физтехов и радиофизиков, человеком из легенды. Он был автором прекрасного, только что вышедшего из печати, учебника по самой трудной части курса общей физики. Я имею в виду его замечательную «Механику». За этот курс он был обвинен в махизме, философском идеализме и в куче других страшных «измов». Ему, прекрасному преподавателю и замечательному лектору, пришлось покинуть Физический факультет МГУ. Одно бы это могло сильно украсить его образ в наших глазах. Мы с гордостью за ФТФ наблюдати, в какое болото превращается Физфак и как
дурно оттуда пахнет. Лет через 40 я получил возможность познакомиться с доносами, которые писали некоторые профессора Физфака на своих более удачливых в науке коллег. Я убедился в том, что ощущения наши были адекватны действительности.
Для нас, радифизиков, С. Э. был, кроме того, живым классиком, соавтором нашей библии - «Теории Колебаний» - книги, равной которой на эту тему не было и нет.
 
Мы очень быстро узнали, что проф. Хайкин в 1947 году возглавлял экспедицию теплохода «Грибоедов» на Амазонку, где наблюдал полное солнечное затмение. Но наблюдал он это затмение не в видимом свете, как это делают все люди с сотворения мира, а в собственном излучении Солнца на радиоволне длиной около полутора метров. С. Э. установил стандартную радиолокационную антенну на палубе теплохода и отслеживал движение покрываемого Луной Солнца по небосводу путем соответствующего разворачивания находящегося на плаву теплохода с помощью ручных лебедок. Так был простыми средствами измерен угловой размер Солнца в радиолучах и открыта его плазменная сверхкорона. На самом деле всё это в целом являет собой яркий, ставший классическим, пример остроумного экспериментального решения актуальной научной задачи.
 
Столь же остроумно подошел Семен Эммануилович к решению в то время важной радиолокационной задачи определения рефракции радиоволн в атмосфере. Он предложил использовать для этих целей радиоизлучение внеземного источника с точно известными координатами, каким и является наше Солнце. Результатом этого, естественно, совершенно секретного
предложения и явилось выше упомянутое Постановление Правительства, а несколько студентов ФТФ МГУ в начале лета 1949 года поехали в Крым.
 
Эти несколько студентов суть Федя Бункин, Геня Васильев, Борис Осипов, Олег Сурский, Роман Сороченко (группа 304), Витя Веселаго, Коля Карлов и Вадим Кобелёв (группа 313). Хотя из этих восьми студентов радиоастрономией потом занимались только двое, опыт Крымской эпопеи для всех их был важен. Мы реально работали, получали реальную заработную плату, работали как радиотехники и радиоинженеры, как лаборанты-наблюдатели и как подсобные рабочие. Выделялись мы тем, что, как хороший Суворовский солдат, понимали «свой маневр». Такую рабочую силу экспедиция любила, и практически все мы вплоть до последних каникул существования ФТФ, т.е. до 1951-го года, в Крым «на заработки» ездили.
 
В ФИАНе было принято подшучивать над работой «в тяжелых экспедиционных условиях ЮБК». Шутки были небезосновательны, время от времени в отрядах экспедиции возникали противные скандалы, в основном, алкогольной или «женолюбивой» этиологии. Нам же, студентам ФТФ, было очень важно проработать какое-то время с ощущением конкретной ответственности за конкретное дело в условиях реального коллектива реальных людей. В экспедиции всё и все были на виду. Излишне винолюбивые и женолюбивые, излишне корыстолюбивые и честолюбивые, излишне миролюбивые и правдолюбивые - «все побывали тут». Только смотри да мотай на ус.
 
Штаб-квартира экспедиции находилась в Алупке на так называемой верхней дороге (Севастопольское шоссе, 35) на самом выезде из города. До войны в этом здании помещалась греческая школа, во время войны - немецкая конная жандармерия, после войны - набирала силы и расцветала Советская радиоастрономическая мысль. Видимо, греческая община Алупки была достаточно богата. Дом ее школы был сложен из тесаного дикого камня и красиво поставлен на небольшом локальном холмике.
В то время это было самое высоко расположенное домовладение города, что несколько затрудняло общение с курортно-ресторанной его частью и препятствовало утренним морским процедурам. Этого крупного недостатка был лишен Алуштинскии отряд Крымской экспедиции ФИАН, расположенный в так называемом Рабочем Уголке Алушты на самой линии прибоя.
 
Начальником отряда был Виктор Витольдович Виткевич, ранее под руководством С.Э. Хайкина занимавшийся синхронизацией частоты нелинейных осцилляторов, а теперь активно и очень плодотворно включившийся в радиоастрономические исследования, поначалу на волнах дециметрового диапазона. В этом же отряде тематику 3-х сантиметрового диапазона вел Наум Львович Кайдановский, тоже кандидат наук, тоже ученик Хайкина.
 
Начальником всей экспедиции в целом летом 1949 года являлся Александр Ефимович Саломонович, как и его коллеги, кандидат наук, ученик Хайкина. В научную часть экспедиции входил также аспирант С. Э. - Б.М. Чихачев, человек уже немолодой и многоопытный, проделавший с Хайкиным Бразильскую экспедицию и явившийся соавтором С. Э. в работе по наблюдению радиозатмения Солнца. Страсти в этой группе учеников профессора Хайкина кипели не шуточные. Шекспировские, я бы сказал, страсти. Их отношения между собой, их коллективное отношение к шефу как группы, их отношения с ним как индивидуумов - все это было нам видно и иногда даже обсуждалось.
 
Явно выделялся В.В. Виткевич - несомненно талантливый. не отделяющий свои интересы от интересов дела, много и с выдумкой работающий, умеющий заставлять работать на себя других, активно рвущийся к власти, но понимающий эту власть как средство, а не как цель, типичный лидер типа «цель оправдывает средства». Рядом с ним работал Н.Л. Кайдановский -
спокойный, осмотрительный, очень технически грамотный и культурный экспериментатор типа «оставьте меня в покое, не мешайте мне работать, а если у меня будут успехи, пожалуйста, вознаградите меня, если сможете». Всегда активен был А.Е. Саломонович - глубоко порядочный человек, прекрасный организатор, хороший старший товарищ, умелый редактор, руководитель типа «я твою идею понял, если ты не против, - помогу». Обращал на себя внимание и Б.М. Чихачев - несколько наивный. странно оригинальный, мягко интеллигентный и из-за того всё время попадающий в глупейшие ситуации, обладающий, несмотря на явно выраженную творческую одаренность, комплексом неполноценности.
 
Этот список действующих лиц и исполнителей сам по себе свидетельствует о взрывоопасности получившейся явно гремучей смеси. Надо иметь в виду эмоциональную порывистость Семена Эммануиловича, обстановку в стране в последние годы жизни Сталина и умение ряда высококвалифицированных специалистов с учетом граничных условий профессионально решать некорректно поставленные, сложные нелинейные задачи. Тогда становится ясным, что не только наблюдать все это, но и вспоминать сейчас чрезвычайно интересно и поучительно. Классическая русская литература XIX века таких коллизий не знала. Из классиков XX века эта тематика могла бы быть подвластна аналитически точному, не боящемуся правды, но злому перу И. Бунина или столь же откровенному перу утонченного В. Набокова. В своих литературных возможностях лазерный принтер моего компьютера бесконечно далек от пера этих гигантов. Поэтому я ограничусь сделанным выше намеком, рассчитывая на то, что по этому поводу, уж точно, в ложной скромности меня никто не обвинит.
 
Вернемся в то время.
 
В Алуштинском отряде работали студенты 304-й группы Борис (Боб) Осипов и Роман (Ромка) Сороченко. Боб в радиоастрономию после 1949-го года больше не играл, он еще плотнее связал свою судьбу с радиоспектр оскопи ей, исследования в которой вела группа, возглавляемая А.М. Прохоровым. На этом пути в начале лета 1951 года Б.Д. Осипов защитил дипломную работу и получил диплом ФТФ МГУ № 1. Ромка же, после ряда блужданий по радиолокационным «ящикам», связал свою жизнь с радиоастрономией. Сейчас Р.Л. Сороченко - признанный мировой лидер в области исследования узких линий космического радиоизлучения, первооткрыватель межзвездных облаков сильно ионизованных атомов железа, марганца и т. п., за что он и увенчан соответствующими лаврами.
 
Большая часть сотрудников Крымской экспедиции ФИАН и, соответственно, студентов ФТФ МГУ, хоть и жила в Алупке, работала на горе Кошка. Эта гора, действительно удивительно точно напоминающая приготовившуюся к прыжку
кошку, узким хребтом отходит от Севастопольского шоссе к морю и образует естественную границу между восточной и западной частями ЮБК. На хвосте, точнее, на «предхвостной» части туловища кошки была расположена знаменитая Симеизская Астрономическая Обсерватория. Глобально ниже Обсерватории, а локально после небольшого подъема, на холме, образующем изогнутую спину приготовившеися к прыжку кошки, были установлены антенны экспедиции, аппаратурные домики, мастерские, элементарное «жильё» для вахты, ведущей наблюдения.
 
Гора Кошка знаменита, кроме Симеизской Обсерватории, реликтовыми древовидными можжевельниками, по сути своей являющимися пребывающими в ничтожестве родственниками кипарисов, и могильными дольменами то ли вест-, то ли остготов.
Во исполнение вечно живого тезиса «Россия - Родина Слонов» эти дольмены велено было считать скифскими могильниками, хотя к скифам они, очевидно, никакого отношения не имели.
 
Тем не менее их возраст, как, впрочем, и возраст древовидных можжевельников, был весьма почтенным, и они состояли под защитой закона. Это обстоятельство серьезно мешало установке антенн и прокладке необходимого кабельного хозяйства. Виткевич, когда работал на Кошке, плевать на всё это хотел, быстро получал научно-технические результаты, сопровождаемые шлейфом судебных повесток, которые (повестки) он также игнорировал. Саломонович действовал более осмотрительно, путем длительных согласовательных процедур, но в науке он был гораздо менее результативен.
 
Из студентов группы 304, работавших на Кошке, а это Федя (Фёдор) Бункин, Геня (Генька) Васильев и Олег (Олежек) Сурский, никто в радиоастрономии не остался. Геня и Олег связали свою жизнь с ядерной физикой, первый - с нейтронной лабораторией ФИАН. второй - с ядерным центром в Сарове. Академик Ф.В. Бункин возглавляет Научный Центр волновых исследований ИОФАН. По существу, он, пожалуй, один из всех радиофизиков второго курса ФТФ, кто всю свою научную жизнь посвятил изучению колебательных процессов самого разного толка.
 
Для моих однокурсников, работавших на Кошке, Вити Веселаго и Вадима Кобелёва, радиоастрономия стала не более, чем приятным эпизодом их биографии. Вадим, за исключением короткого, но серьезного извива жизненной траектории, посвятил себя кибернетике и до конца своей жизни проработал в Институте Точной Механики и Вычислительной Техники имени академика С.А. Лебедева. Витька Веселаго - это отдельная песня. Я очень хочу довести эти записки до более ли менее нынешнего времени. В случае, если это удастся, его светлое имя будет часто мозолить глаза благосклонному читателю. Сейчас же скажу, что, хотя он каждое Божье лето и ездил в Крым, радиоастроомией он заниматься не стал, а присоединился к группе А.М. Прохорова. Непосредственно после окончания университета в его биографии был точно такой же извив, что и у Вадима Кобелёва, но об этом позднее. Что касается моих взаимоотношений с радиоастрономией, то, надеюсь, они будут ясны из дальнейшего. Я с этой наукой расстался не сразу, полностью - только лет через 10-12 после окончания МГУ. Несмотря на такой, казалось бы, малый персональный выход физтехов в радиоастрономию, из восьми студентов, в 1949 году поехавших в Крымскую экспедицию ФИАН. Только один навсегда связал свою жизнь с этой наукой, авантюра сия оказалась очень полезной.
 
Это было полезно для ФИАНа, экспедиция которого каждое лето получала несколько нетребовательных, но квалифицированных лаборантов и техников, расходы по доставке которых на место работы несло другое ведомство.
Это было полезно для ФТФ МГУ, студенты которого, вместо каникулярного безделья или разгрузки вагонов-рефрижераторов на станции Подмосковная Калининской ЖД, занимались высокопрофессиональной работой, расширяя учебный план производственной практики и обогащая образовательный процесс знакомством изнутри с технологией организации и проведения большой научно-исследовательской работы в полевых условиях. При этом, труд студентов оплачивался не Факультетом, а работодателем, т. е. ФИАНом.
 
Но, прежде всего и главным образом, участие в работах Крымской экспедиции ФИАН было полезно нам - студентам ФТФ. Мы приобрели неоценимый опыт, как узко профессиональный. так и общегражданский.
 
Всего пять лет назад из Крыма были выселены татары. Акция, несомненно, бесчеловечная, да и проведенная весьма топорно. Было тяжело смотреть на гибнущие виноградники и сады, земля под деревьями которых была покрыта ковром из плотного слоя гниющих яблок и груш. В Алупке через 12 часов после его торжественной установки тайком был снят памятник дважды Герою Советского Союза, летчику-истребителю, уроженцу Алупки и крымскому татарину. Это с одной стороны.
 
С другой стороны, каково было слушать бесхитростный рассказ молодого, нам ровесника, экспедиционного шофёра Вадика о том, как его друг детства Мустафа искал его, Вадика, в их общем дворе в Кореизе с целью зарезать и как ему, Вадику, удалось убежать и затеряться в Симферополе. Или гораздо более серьезные рассказы Петра Ивановича, заведующего экспедиционным гаражом и водителя экстракласса, о том, как все заранее заготовленные партизанские базы были выданы немцам местными татарами, а их «гарнизоны» расстреляны. Он, Петр Иванович, и его группа уцелели только потому, что в их состав не был включен ни один местный татарин и что с выходом «в лес», где их уже ждали предатели и каратели, они не поспешили. Я отчетливо понимаю, что говорить обо всём этом не вполне «политкорректно», но из песни слова не выкинешь, а общественные настроения того времени такими рассказами характеризуются довольно точно.
 
Нельзя забывать и о том впечатлении, которое производила на нас, северян из не слишком состоятельных семей, впервые попавших на Южный Берег Крыма, благородная красота и сдержанная роскошь природы этого края. Хотя А.Е. Саломонович и провозглашал неоднократно, что «не жаль бензина, да горит резина», практически каждое воскресенье устраивались экскурсии на экспедиционных грузовиках по историческим местам полуострова. Балаклава, Севастополь, Херсонес, Симферополь с его «Неаполем скифским», Бахчисарай с его фонтаном и Караимским пещерным городом - все это было нам показано во благовремении. Особо сильное впечатление производил в 1949 году Севастополь, полностью разбитый двойным штурмом со стороны Сапун-горы, немецким и нашим, и совсем еще не восстановленный. Это очень походило на то, что еще совсем недавно НТВ показывало из Грозного. На меня большое впечатление произвел памятник некоему английскому дворянину, павшему под Севастополем во время Крымской кампании 1854-1855 гг. Как оказалось, сей воин был каким-то двоюродным предком сэра Уинстона Черчилля, премьер-министра Великобритании в годы второй мировой войны. Легенда гласит, что И.В. Сталин, прознав об этом обстоятельстве из родословной сэра Уинстона, в преддверии Ялтинской встречи с ним и президентом США Рузвельтом приказал поставить соответствующий монумент на дальних подступах к Сапун-горе.
 
Это всё, конечно, интересно, но вторично и не очень серьезно. Первичным и серьезным делом была научная работа.
Для меня эта работа началась перемоткой сгоревшего паяльника, продолжилась промывкой больших кислотных аккумуляторов, списанных с подводной лодки, и завершилась протиранием соляркой 72-х диполей антенны американской радиолокационной станции SRC-627. Апофеозом моей деятельности на Кошке явилось проведение наблюдений радиовосхода Солнца на радиотелескопе, изготовленном путем нехитрой переделки упомянутой РЛС.
 
Подробное американское описание этой станции (на английском языке) продолжало в 1949-м году (!) оставаться совершенно секретным документом. До сих пор не могу понять, от кого так мы оберегали американские секреты через пять лет после разгрома и Германии, и Японии. Читая описание, я не мог не порадоваться чисто американскому чувству юмора, продемонстрированному авторами этого сугубо технического документа. Так, описывая высокочастотную кабельную систему РЛС, они фишку разъема со штырем называли мужской, а соответствующую ей с гнездом - женской (male versus female). Просто, ясно и выразительно.
 
Семен Эммануилович Хайкин, появляясь время от времени в Крыму, учинял для нас семинары, которые имели место в штаб-квартире экспедиции, на Севастопольском, 35. Он просто и доходчиво рассказывал нам об инструментальных особенностях радиотелескопов в их сравнении с оптическими телескопами.
 
Запомнилось поразившее меня своей неожиданностью и простотой, казалось бы, очевидное сравнение многодипольной интерференционной антенны SRC-627 с телескопом-рефрактором, а зеркальной антенны немецкого локатора «Большой Вюрцбург» - с телескопом-рефлектором. Соответственно, первая обладала сильной хроматической аберрацией, а вторая была безаберрационной. Это к вопросу об единстве волновой природы радиосвета и света видимого, в те годы еще не вполне ясном многим молодым людям, даже имевшим высокий уровень образованности в радиотехнике. Семен Эммануилович в то время явственно демонстрировал, что ему более интересны именно радиофизические аспекты радиоастрономии, а вовсе не её астрофизическая сторона.
 
Именно в этом состояла научная сторона подспудного конфликта между Хайкиным и Виткевичем, перешедшего в активную фазу года через три. Виктор Витольдович считал, что щедро оплачиваемая государством работа по радиорефракции есть просто удобное прикрытие для разворачивания исследований по радиоастрономии, со своей стороны, Семен Эммануилович считал радиоастрономию удобным средством для проведения исследований в интересах радиофизики.
 
Как известно, понятие «радиофизика» в научном глоссарии Западной Европы и США отсутствует. Интуитивное ощущение того, что это такое, лучше всех формализовал Сергей Михайлович Рытов, отчеканивший фразу: «Радиофизика - это физика для радио и радио для физики». Подставив в эту формулу вместо шести букв слова «физика» большее количество букв,
означающее слово «астрономия», мы получим в сжатом виде представление о сути упомянутого научного конфликта. В таком конфликте обе стороны правы, т. к. берут на вооружение верный тезис. И обе не правы, т. к. каждая из сторон обращает внимание на одну только составляющую единого положения. Будущее показало, что не научная составляющая сыграла определяющую роль в разрешении этого конфликта, в ликвидации этого противостояния.
 
Большое значение для меня имел тесный контакт с коллегами, студентами 313 группы Веселаго и Кобелёвым. Буква «ё» поставлена здесь совсем не случайно. Когда наш «марксист», профессор Мелентьев устраивал перед началом лекции поименную перекличку всему курсу (он был единственным из всей профессуры ФТФ, кто это делал) и вежливо провозглашал: «КОбелев», Вадим вставал и говорил: «Простите-с, КобелЁв». Аудитория в восторге. И так еженедельно.
 
Наше совместное появление в Крыму имеет небольшую предысторию. Вадима и меня БОС с легкостью и сразу же отправил в эту привлекательную командировку. С Витей встретились трудности. Он никак не мог (пере)сдать Евгению Михайловичу Лифшицу экзамен по книге Ландау и Пятигорского «Механика». БОС из очевидных соображений педагогики порядка не мог столь сильно поощрять студента-двоечника. Исчерпав всю нашу латынь на факультетском уровне и не достигнув успеха, мы прибегли к крайним мерам. Мы обратились непосредственно к руководителю нашей специальности академику Леонтовичу, благо он нас уже знал по Лаборатории колебаний. Он был в отпуске, но оказался дома в тот момент, когда мы, ничтоже сумняшися, позвонили ему по домашнему телефону. Михаил Александрович немедля позвал нас троих к себе. Мы быстренько явились, поскольку звонили из телефона-автомата, расположенного неподалеку от его дома, тогда на 1-й Мещанской. И тут-то началось самое интересное. Быстренько уловив суть вопроса, М. А. взял с полки Ландау и Пятигорского, открыл эту книгу и, тыча пальцем в оглавление, начал Витьку спрашивать:
-«Это Вы знаете?»
-«Нет».
-«Гм... ну, это и знать не надо. А это?»
-«Нет».
-«Жаль, это надо бы знать. А это?»
-«Знаю».
-«Ну, это можно бы и не знать. А это?»
-«Не знаю».
-«Плохо. Это надо знать. А это?»
-«Знаю».
-«Вот и хорошо. Это надо знать. А это?» и т. д. в течение минут пяти - семи. Потом крутой поворот к телефону и разговор с БОСом. Аргументация проста: «пур манже». И мы поехали, разобрав своими силами, что французское «пур манже» по-русски значит «хлеба насущного для». Вот такими были нравы на Физтехе в 1949-м году.
 
Веселаго уже тогда был схемным гением. Смотреть на него, когда он с паяльником в одной руке другою рукою крутит ручки на передней панели осциллографа с целью получше разглядеть, что же у него получается, было очень поучительно. Кобелёв же был совсем другим. Не чуждаясь эксперимента, если таковой хорошо продуман, а параметры используемой аппаратуры адекватны условиям измерений, он больше тяготел к рассуждениям общего плана.
 
О силе его интеллекта свидетельствует следующее. Летом 49-го года, обсуждая вопрос о неизбежных шумах радиоприемной аппаратуры, ограничивающих чувствительность радиотелескопов, Вадим уверенно высказал мысль, показавшуюся мне абсолютной ересью. Он рассуждал так: При радиоприёме измеряемые нами электромагнитные поля управляют потоками электронов в электронных лампах и, таким образом, усиливаются. Но потокам электронов в силу дискретной их природы присущи принципиально неустранимые шумы. Значит, из процесса радиоприема, т.е. из процесса усиления и регистрации электромагнитных колебании радиодиапазона, должны быть исключены электронные потоки. Нужно найти другие, чисто полевые, непосредственные и прямые, способы усиления слабых колебательных полей. Поля должны усиливаться как поля, не преобразуясь в электрические токи. Конечно, я Вадима не понял, но слова его запомнил и смысл их осознал много позднее.
Напоминаю, то было лето 1949 г. Не знаю, как Чарльз Таунс и Артур Шавлов, но ни А.М. Прохоров, ни Н.Г. Басов, по моим данным, о возможном применении для усиления электромагнитных колебаний эффекта индуцированного испускания излучения тогда еще не думали.
 
Я рассказал об этом лишь для того, чтобы показать уровень интеллектуального напряжения, который был обыденным в жизни студентов ФТФ МГУ в Крымской экспедиции ФИАН.
 
***
 
Снова Крым
«Вновь я посетил»...
А.С. Пушкин
После «Гос'а по физике» я со все возрастающим рвением отдавался работе в секторе радиоастрономии Лаборатории колебаний, не очень сильно вникая в то, что происходило в других подразделениях этой Лаборатории. Со стыдом должен признать, что меня сильно увлекла техническая сторона дела, чем я, главным образом, и занимался к вящему удовольствию В.В. Виткевича, который был большим мастером по эксплуатации дешевого детского (и женского тоже) труда. Сразу неочевидная польза этого занятия студенту Университета, казалось бы, ненужного, проявилась к лету того же года.
 
Во-первых, я хорошо познакомился и подружился с лучшим радиотехником Виткевича - Еленой Константиновной Куркиной. До сих пор удивляюсь, как это я одним махом затаскивал для нее из подвала Миусского здания ФИАНа на пятый его этаж тяжеленный звуковой генератор ЗГ-2, необходимый при наладке выходных цепей радиотелескопа. А потом - обратно. И так почти ежедневно. Генераторов и рабочих площадей традиционно в ФИАНе не хватало. Скажу сразу, так начался, как не без сарказма говорит наш друг Витька Веселаго, наш производственный бесконфликтный роман. И счастливо продолжается вот уже 53 года. Мы поженились 26-го августа 1951-го года, через два года после первого знакомства, через полтора года ухаживания, особенно бурного в последние полгода перед свадьбой, но об этом - позднее.
 
Во-вторых, я научился делать для реальных радиотелескопов реальные радиоприемные устройства, которые мы называли радиометрами. В это время радиоастрономией заинтересовался известный астрофизик академик Виктор Амазаспович Амбарцумян, основоположник и директор Бюраканской астрофизической оосерватории в Армении, естественно, заинтересовался он этой наукой с позиций чисто астрономических, никак с оборонными проблемами не связанных. Начать он решил на любительском уровне. Его заместитель по хозяйственной части Араик Авакян имел в Москве родного дядю. Этот дядя оказался студентом группы 313 ФТФ МГУ, нашим с Витькой коллегой и приятелем Тиграном Арамовичем Шмаоновым.
 
Дядя был лет на 10-15 моложе своего племянника, но на Кавказе это не важно, он был старшим родственником и по одной этой причине, просто по определению, уважаем и авторитетен. Надо сказать, что как «ламповый» радиоинженер Тигран в нашей группе действительно был авторитетен, следуя в нашей «табели рангов» схемных гениев непосредственно за В.Г. Веселаго.
Араик обратился за советом к Тиграну. Тигран в ответ предложил свои услуги, пообещав сформировать группу студентов Физтеха, «признанных специалистов в области радиотелескопостроения» и приехать с ними на несколько месяцев в Бюракан. Ему всегда был свойственен некий авантюризм. Предложение было принято, и Тигран приступил к делу.
 
Веселаго и Кобелёв принимать участие в этой авантюре, которую Витька назвал шмаонадой. отказались. Я же, полный какого-то телячьего восторга и животного оптимизма, вызванного. видимо, еще не сознаваемой мною влюбленностью в Лену, был распираем ощущениями типа «мне всё по плечу» и легкомысленно согласился.
 
Для начала было решено поехать на некоторое время в Крым с тем, чтобы Тигран и третий член нашей бригады Коля (Николай Викторович) Краснояров, студент- радиофизик курсом моложе нас. смогли бы воочию увидеть и руками потрогать реальную радиоастрономию.
 
Мы. Веселаго, Карлов. Кобелёв и Шмаонов. выехали в Крым, как только расквитались с весенней сессией, спихнув всё, что можно, досрочно, и немедленно включились в полнокровную экспедиционную жизнь. Кобелёв и я вели наблюдения за восходами и заходами Солнца на волне 1,5 м. Жили мы на Кошке, среди выше упомянутых древовидных можжевельников и «скифских» дольменов, где к тому времени был построен экспедиционный дом типа общежития - благоустроенной казармы.
Веселаго и Лена, выехавшая в экспедицию несколько раньше нас, осваивали новое место наблюдений на той же длине волны - над так называемой «царской тропой» между Ливадией и Ласточкиным гнездом. Эта дислокация называлась «мыс Ай-Тодор». Я рвался туда и душей, и телом. Коля Краснояров, сколько я сейчас помню, застрял в Алуште, а Тигран был везде и
нигде.
 
Однако, именно с ним произошел занятный эпизод, в котором принимали посильное участие также Кобелёв и я.
Гора Кошка, выдаваясь сильно в море, разделяет Симеизский (слева от горы) и Лименский (справа) заливы ЮБК. В Лименах, на территории, принадлежавшей Морскому геофизическому институту, академик В.В. Шулейкин на деньги ВМС
построил некое циклопическое сооружение цилиндрической формы диаметром метров 25-30 и высотой метров 10-12. Как выяснилось позднее, внутри был сооружен кольцевой (тороидальный) канал, долженствующий имитировать безбрежную ширь океана, бушующие над просторами которого ветры провоцируют волнообразование. Ветер вызывался соответствующими вентиляторами, которые возбуждали бесконечный (по кругу) бег волн, что и должно было служить делу исследования морского волнообразования. Всё бы хорошо, да не учтены были центробежные силы, неизбежно возникающие при круговом движении и существенно влияющие на процесс образования волн. Идея оказалась ложной, и сооружение это, в народе называемое сельдетроном, так и стояло дорогостоящим памятником инженерного недомыслия. Мы ничего этого не знали, но были заинтригованы.
 
С верхней дороги эта штука циклопических размеров не была видна, а с Кошки отлично просматривалась. Расспросы в экспедиционном коллективе ничего не дали, кроме невнятных проклятий в адрес «Васьки» Шулейкина. который море, может быть, и знает, а вот физику уж точно - нет. Зная область научных интересов академика Шулейкина. мы начали догадываться о сути дела и. движимые любопытством естествоиспытателей, решили посмотреть на это дело изблизи.
Мы - это трое студентов ФТФ: Тигран Шмаонов. Вадим Кобелёв и «аз многогрешен». Однажды, воскресным ранним утром. чтобы не идти по жаре, мы спустились с нашей горы в Лимены и, не увидев никакой охраны или каких-либо ограничительных надписей, удовлетворили свое любопытство. Тигран сделал несколько фотографий этих современных Вавилонских «ворот Иштар». и мы спокойненько ушли на Симеизский пляж.
 
Тем временем разгорелся дикий скандал. Кто-то нас видел и сообщил куда следует. Ялтинское управление КГБ. Не знаю, может быть, в то время это серьезное учреждение называлось иначе, разослало по всему ЮБК ориентировку о розыске «иностранца в очках и двух оборванцев», с очевидной шпионской целью фотографирующих секретные объекты. Позвонили и
в штаб-квартиру нашей экспедиции. Мудрый и всезнающий Дмитрий Васильевич Ковалевский, исполнявший в то лето обязанности начальника экспедиции, по этому «словесному портрету» мгновенно узнал своих подопечных, заверил «компетентный орган» в том, что это были советские люди, к тому же обладающие допуском к секретным работам высокого уровня. На вопрос о том, где мы можем быть сейчас, он ответил в том смысле, что в воскресенье мы скорей всего на пляже, но часам к трем вернемся на Кошку, куда к этому времени будет отправлен обед.
 
Ничего не зная об этом, мы прямиком из Симеиза через заросли упомянутого можжевельника поднялись на спину Кошки и были приятно удивлены встречей с молодым и симпатичным «человеком в штатском». Оный юноша, убедившись в том, что мы - это мы. вежливо попросил у Тиграна его фотокамеру, вынул пленку, в нашем присутствии ее засветил и, не сказав никому худого
слова, удалился «в сторону Ялты». Дело было в том, что Кобелёв и я - бедные студенты, к тому же отнюдь не склонные к фатовству, имели на себе старые промасленные брюки, в которых мы помогали дизелисту перебирать блок цилиндров его дизеля и притирали клапана этих цилиндров. и соответствующие брюкам ковбойки. Тигран на нашем фоне смотрелся шикарно: полотняный костюмчик, только специально к этой оказии пошитый его матушкой, дорогие очки и хорошая фотокамера, плюс, как теперь говорят, «неславянская наружность» - все это делало его в восприятии помешанного на бдительности обывателя образца 1950-го года типичным иностранцем. Ну а мы с Кобелёвым вполне подходили на роль деклассированных босяков, готовых за бутылку и Родину продать.
 
Если бы мы не отправились из Лимен в Симеиз по заброшенной дороге между «передних лап Кошки» прямо на пляж и не поднялись бы к обеду на базу не по дороге, а напрямик, если бы звонок из Ялты не застал Ковалевского на боевом посту.... Тогда, пожалуй, нам долго пришлось бы доказывать, что «мы не верблюды». Как говорится, смех смехом, но...
 
Проработав месяца полтора на Кошке, я добился перевода в Ай-Тодорский отряд, где скоро понял, что мой интерес к Лене очень серьезен и что я, похоже, ей не безразличен. Тут мне стало тоскливо. Приближалось время отъезда в Армению, а ехать очень не хотелось. Но слово было дано. Его надо было держать. С тяжелым сердцем я, все же уехал. Лена видела мои метания, но пока не считала для себя возможность сколько-нибудь решительно вмешиваться. Мы расстались на полгода. Полгода ужаса и боли, полгода реально ощущаемого дыхания смерти...
 
Прежде чем перелететь в Армению, не могу не рассказать о паре ситуаций, характеризующих наш экспедиционный быт. Ай-Тодорский отряд быт экспедицией от экспедиции. Фургоны радиолокаторов, дизельные электрогенераторы, наши жилые палатки, не говоря уж об антеннах. - все это было расположено «в чистом поле», на поросшем колючим кустарником небольшом, слегка наклонном пятачке Крымской земли. Этот участок нависал непосредственно над Царской тропой, находясь метрах в 500-х от верхнего шоссе, соединяющего Ялту с Алупкой. Еда, вода и энергия, последняя в виде дизельного топлива и бензина, были привозными. Полученные в годы войны в рамках материальной помощи союзников дизельные генераторы включались только во время измерений. Их берегли. При монтажных и наладочных работах в качестве источника электроэнергии использовался бензиновый движок с мощностью от силы киловатт пять. С этим движком связан ряд смешных историй.
 
Одна из них выглядела для ее героя как вопиющее нарушение закона сохранения энергии. По окончании работы дежурный механик, выключив питание в фургонах, остановил движок, перекрыв подачу топлива. Но движок продолжал тарахтеть!
Тогда изумленный механик вывернул все свечи, но движок продолжал упрямо крутиться. Когда наш умелец приступил к снятию крышки блока цилиндров, на сцене появился, как Бог из машины в древнегреческой трагедии. В.Г. Веселаго. каковой, мгновенно поняв драматический комизм ситуации, одним поворотом пакетного выключателя отсоединил генератор движка от батареи буферных аккумуляторов. Эти аккумуляторы работали как нагрузка в режиме зарядки, пока движок крутил динамо, и стали источником тока для питания электромотора, в который превратилась динамомашина. сидевшая на валу движка, когда тот перестал поставлять энергию вращения. Электромотор вращал вал движка, и все это выглядело как работа движка без потребления топлива и с отключенными свечами.
 
История эта вошла в золотой фонд легенд Крымской экспедиции наряду с рассказом о том. как две половины многодипольной синфазной антенны работали в ортогональных поляризациях и в противофазе. а сигнал принимался только в силу небольшой неодинаковости этих половин. На это обстоятельство. к большому смущению ученого сообщества экспедиции, обратил внимание их руководитель профессор Хайкин.
 
Движок, о котором только что шла речь, был маломощен. При коротком замыкании в нагрузке выходное напряжение падало до нуля. Однажды под вечер, оставшись на Ай-Тодорской площадке, как он думал, один - одинешенек. Витя Веселаго сидел в своем фургоне и что-то самозабвенно паял. Вдруг пропало напряжение. Он выглянул. Движок тарахтел. Однако сигнальная лампочка над ним не горела. Памятуя свои предыдущие в этой области подвиги, В.Г. Веселаго направился к движку с намерением с ним разобраться. Не успел Витя пройти те метров 50, которые отделяли движок от фургона, как лампочка загорелась. Виктор вернулся в фургон и взялся за паяльник.
 
Напряжение исчезло. Он выглянул. Движок тарахтел. Однако... ну и так далее. На третьем цикле В. Г. он вспомнил великую максиму, гласящую, что «электроника - это наука о контактах».
 
Тут он совершенно обоснованно решил, что. перемещаясь туда-сюда по тропинке, под которой был проложен силовой кабель, он сам то нарушает какой-то важный контакт, то восстановляет его. И принялся плясать и прыгать, и в такт его прыжкам свет сигнальной лампочки то вспыхивал, то гас. И это продолжалось некоторое время, пока из соседнего фургона не вывалился полумертвый от подавляемого смеха радиотехник Севка Гавриленко, который и устроил все это замечательное представление, в такт с движениями В.Г. Жаль, зрителей в этом театре одного актера не было никого, кроме автора и постановщика. Профессор Веселаго не очень любит вспоминать сей эпизод из молодой своей жизни.
 
Гораздо более приятны воспоминания Виктора Георгиевича о том, как он ходил вечерами пешком в Ялту на танцульки в какой-то «Парк Культуры», где танцевал с временно мною покинутой Леной. Эти танцы сильно радовали окружающих, поскольку его рост достигал 202 см., ее рост равен 153 см., она, занимаясь в кружке бальных танцев, танцевать умела и любила, а он, имея хороший музыкальный слух и чувство ритма, обладал в те времена своеобразной грацией молодого жирафа, которого танцевать никогда не учили. Их танец, по словам Вадима Кобелёва. да и по их же собственным воспоминаниям, представлял собою впечатляющее зрелище.