Истории
 Юрия Анатольевича Ветринского,
прочитанные на портале "bigler.ru"
 
ИЗ ЦИКЛА  "БУДНИ  АГП"
 
ЗЕРКАЛО ДУШИ
 
Лейтенант Нестеров распределился на наш заполярный астрономо-геодезический пункт из ростовского высшего командно-инженерного училища ракетных войск. Как и все выпускники Ростова, Юра Нестеров обладал необыкновенными свойствами - в его случае это выражалось в удивительном умении спать в самых неподходящих для этого местах и позах. Юра спал сидя и стоя, Юра спал в нарядах и дежурной смене, Юра спал с женой начальника второго отдела, а когда его жена прознала об этом - в агрегатной на техническом здании АГП, рядом с работающими электромашинными усилителями. Тот, кто знает, как визжат установленные на специальные фундаменты электромашинные усилители ЭМУ, ворочающие тяжелую антенну, согласится, что Нестеров был личностью, в некотором роде замечательной.
Ясное дело, когда такая замечательная личность попадала после смены на плановые занятия по политической подготовке, проходившие в клубе по вторникам, счет на переход в бессознательное состояние шел даже не на минуты - на секунды. Едва начпо части полковник Опрышка взгромождался на трибуну, зрачки Юры закатывались, а голова начинала совершать возвратно-поступательные движения вперед-назад, издавая тихое мелодичное посвистывание. В момент, когда Опрышка открывал свежий номер КВСа, голова Юры стабилизировалась в вертикальном положении, но веки смежались, а свист переходил в сбивчивое всхрапывание. При зачитывании темы очередного занятия всхрапывание переходило в устойчивый храп, причем храпел Нестеров совершенно специфическим образом, один в один схожим со шпионским храпом Карлсона из книги Астрид Линдгрен: «Хо-до, хо-до» (до встречи с Юрой я считал шпионский храп выдумкой великой писательницы).
Полковник Опрышка, как большинство политрабочих, привык слушать, в основном, только себя, и на шпионский храп не реагировал, но Юрины закрытые глаза и открытый рот постоянно привлекали его внимание, когда он отрывался от КВСа, и Нестерову доставалось почти на каждом занятии. Причем после порции нотаций на тему «Товарищ лейтенант!» неизбежно возникала тема «А кто его командир?», и Опрышка поднимал майора Герцена, к отделу которого по прихоти кадровиков был прикомандирован личный состав АГП.
- Это не мой лейтенант, я его вообще не знаю! - открещивался от Юры хитрый Герцен. - У него свой начальник есть!
И Герцен втихаря показывал на невозмутимо сидящего рядом с ним начальника АГП майора Окорочкова.
- Вот вам, товарищ Герцен, и кандидатура для стенда «Тормоз перестройки»! А то месяц не можете никого вывесить! - бушевал начпо, обличительно тыча пальцем в Нестерова.
- Так точно, товарищ полковник! - мгновенно вспоминал Юру беспринципный Герцен. - Завтра же фотография будет на месте! Нестеров, слышали, что я сказал?!
- Не будет этого! - тихо, но непреклонно ронял Окорочков, поклявшийся, что ни один из его офицеров не будет висеть у Герцена в отделе под надписью «Тормоз».
И так вторник за вторником с незначительными вариациями.
Александр Васильевич Окорочков, конечно же, не спускал Нестерову его выходки. Он пытался ставить Юру в наряды по понедельникам, чтобы тот не попадал на политзанятия - помогало слабо - нарядов было меньше, чем политзанятий. Он глядел на Юру укоризненным взглядом - Юра переживал, литрами пил черный кофе и настойку элеутерококка - и снова засыпал. Наконец, после очередной разборки в клубе, терпение Окорочкова закончилось.
- Юрий Иванович, ну сколько можно, в самом деле! - огорченно пробормотал он, задумчиво рассматривая носки нестеровских ботинок.
Потрясенный нагоняем, Юра неделю ходил сам не свой, а в пятницу публично поклялся священным для агепешников числом «7», что больше «Алмазова» не подведет.
И вот наступил очередной вторник. Актовый зал клуба наполнился офицерами, занимающими установленные места, зевала и материлась задержанная на политзанятия старая дежурная смена, начальники отделов озабоченно озирались, уточняя расход личного состава. Вот раскрыл свой КВС полковник Опрышка, вот мелодично засвистел сзади Нестеров - все как
всегда.
Все, да не совсем. Бубнящий Опрышка, оторвав взгляд от КВСа, привычно обвел быстрым взглядом аудиторию - и внезапно сбился. Пауза затянулась. Впадающий в гипнотическую прострацию зал начал приходить в себя.
- Тут, может быть, не всем ясно насчет майора Борисова, - ни к селу ни к городу вдруг изрек начпо после неловкого молчания. - Ну, в смысле, насчет телевизора.
Теперь проснулись и насторожились все (кроме притаившегося позади нас Нестерова - тот перешел ко второй стадии засыпания - сбивчивому всхрапыванию). Было ясно, что начпо зачем-то вернулся к событиям месячной давности - трагической гибели майора Борисова с ИВЦ, повесившегося в номере офицерской гостиницы, где он полгода проживал в одиночестве, ожидая приезда семьи. По рассказам очевидцев, появившийся на месте происшествия начпо произнес прочувствованную речь, сказал, что «закрылись навеки глаза нашего товарища», после чего исчез, прихватив с собой цветной телевизор Борисова. Народ это возмутило, в курилках отделов зазвучало слово «мародерство», о чем начпо прекрасно знал - недаром весь месяц вел себя «тише воды». Но потом все потихоньку забылось, а телевизор так и остался в кабинете начпо, развлекая по ночам политотдельскую мафию. Казалось бы, Опрышке лучше помалкивать о телевизоре, не ворошить прошлое на свою задницу - а вот на тебе!
- Ну, это, значит, политотдел части специально изъял телевизор, чтобы переслать его семье покойного, - облегченно закончил наконец мысль Опрышка, и снова уткнулся в КВС.
Размягчающие мозг предложения снова убаюкивающее полились по залу, окружающая действительность мягко поплыла, откуда-то сзади вплелись звуки нестеровского храпа: «Хо-до, хо-до» - еще немного, и я тоже погружусь в нирвану, я тоже умею держать голову прямо...
- Тут, может, некоторые думают - почему его так долго не пересылают, - осмысленная фраза начпо выкинула меня из полудремы. - Ну, в смысле, телевизор. Семье покойного.
Проснувшийся, недоумевающий зал снова внимательно слушал своего партийного пастыря. Мне вспомнился анекдот про профессора, который привлекал внимание засыпающей аудитории, периодически вставляя в лекцию фразу: «Чтобы не забеременеть...» - студенты мгновенно просыпались, прислушивались - а он давай им снова шпарить про термех!
- Это он внимание так привлекает! - поделился я своими догадками с сидящим рядом Герценом, но у того была своя версия - он считал, что у начпо проснулась совесть.
- Ну, это, значит, политотдел части выяснил, что семья покойного косвенно виновна в его гибели, и возвращения телевизора не заслуживает. Это было бы глумлением над памятью нашего товарища! - поймал свою струю Опрышка и снова уткнулся в КВС, предварительно как-то опасливо зыркнув в нашу сторону.
- Хо-до! - не согласился с начпо из-за наших спин Нестеров.
- Юрий Анатольевич, разберитесь, пожалуйста, - попросил Окорочков, выразительно кивнув назад.
Я развернулся с намерением распихать храпуна - и обомлел. На носу у застывшего с неестественно прямой спиной спящего Юры красовались очки с изображенными на них широко раскрытыми глазами! Так вот чей немигающий, пронзительный взгляд поймал из полумрака засыпающего зала Опрышка! Вот чей горящий укоризной взор смутил его черствое сердце!
Рядом раздался тихий восхищенный мат - это обернулся и увидел Юру Герцен. У начпо же не сводящий с него горящего взора лейтенант-максималист видимо вызывал совсем другие чувства - он так и не смог вернуться к своему КВСу и, помявшись, решился:
- Тут, может, некоторые думают, что я этот телевизор присвоил! Ошибаетесь, товарищи! Телевизор будет передан личному составу ИВЦ, сослуживцам покойного - пусть смотрят, вспоминают. Просто мы думали вручить его в праздник какой, ждали то есть... Ну да ладно! Товарищ Демьяненко, сегодня же заберите его из моего кабинета и установите в казарме ИВЦ!
- Есть, товарищ полковник! - откликнулся начальник ИВЦ майор Демьяненко.
- Хо-до! - одобрил решение начпо Нестеров.
Просветлевший начпо наконец-то с легким сердцем распахнул свой КВС.
- Юрий Анатольевич, да разбудите же его скорее! - таким взволнованным я видел Окорочкова только раз - когда он узнал, кто пишет про него заметки в отдельскую «Орбиту».
- Давайте еще подождем, может он и на наш отдел телевизор выделит! - забеспокоился Герцен, очень переживавший, что на начпо надавил «наш человек», а все плоды достались халявщику Демьяну, у которого и солдат-то толком нет.
- Будите! - твердо сказал Окорочков, и я пихнул Нестерова кулаком в бок.
- Тормоза перестройки! - презрительно бросил в наш адрес Герцен.
 
БЕЗОПАСНОСТЬ ПОЛЕТОВ
 
Лето в Заполярье короткое. Зато летние дни длинные. Даже бесконечные - летом в Заполярье солнце вообще не заходит - ходит себе по кругу над головой и делает вид, что греет. И это очень здорово, потому что когда в 20.00 из части уезжает инспектор по технике безопасности капитан Шитов, можно, наконец, приступать к работам по подготовке зданий к зиме.
Едва за служебным автобусом захлопываются ворота КПП, как из казарм и технических зданий вываливают толпы бойцов, волокущих рулоны рубероида и стекловаты, пинающих перед собой бочки с соляркой и слитки гудрона, глумливо размахивающих паяльными лампами, самодельными люльками для подъема на высоту и отвертками с обломанной изоляцией - то есть всем, что может вызвать удар у Пети Шитова, если попадется ему на глаза. И вот уже шипит раскаленная смола в железных бочках, по крышам технических зданий фигурки в спецпошивах раскатывают рубероид, а рядовой Архагов, раскачиваясь на высоте в утлой люльке, поет вайнахские песни, радуясь ночному северному солнцу. Никто и не вспоминает инспектора по технике безопасности, отравляющего радость труда инструктажами, нарядами, проверяющими, допускающими, ответственными... А потом и приказом по части. Все спешат залить крышу, подновить цоколь и утеплить трубы своего здания - ведь через месяц зима!
А Петя Шитов, не будь дурак, отъехав с километр от КПП, вылезает из автобуса и тундрой пробирается обратно в часть. Через КПП не идет - знает, что контролеры сразу оповестят всех по телефону. Лезет через заросли карликовой березы в заветную дыру в колючей проволоке у старого ВОПа (взводный опорный пункт - КБ). И выскакивает как черт из табакерки у подвернувшегося технического здания - опаньки! А на крыше лейтенант с ефрейтором без наряда заливают кипящей смолой антенный пилон. А в комнате отдыха булькает в банке с водой самодельный кипятильник из двух солдатских подковок. А в аппаратной дедушка Советской Армии показывает молодому «духу» как прикуривать от воткнутой в розетку отвертки. А на развалинах часовни...
И Петя Шитов методично исписывает странички в кляузном блокноте. И Петя Шитов конфискует кипятильники, ломаные отвертки и горелые розетки. И Петя Шитов жалеет, что люди майора Герцена на соседнем здании успели стащить со стены рядового Архагова в опасной для жизни люле и нагло делают вид, что управляют космическим спутником. Ничего, придет и их черед.
Петю не любят все. Начальники отделов и отделений - за то, что по его милости приходится получать нагоняй от командира части. Лейтенанты - за его глумление при сдаче зачета на допуск к самостоятельной работе на технике отделения. Солдаты и сержанты - за то, что он отбирает самодельные кипятильники и почерневшие электрочайники. Но Пете Шитову на всю их нелюбовь наплевать. Если бы вы в сорок лет все еще были капитаном, вам тоже на многое было бы наплевать. Единственное, на что Пете не наплевать, это на соблюдение правил и мер техники безопасности, и он безжалостно терроризирует все подразделения части.
Все, кроме астрономо-геодезического пункта. Комплекс технических зданий и обсерваторий АГП, где засел коллектив, возглавляемый мудрым майором Окорочковым, инспектор по технике безопасности обходит за версту, вызывая завистливое недоумение у всей части. Мало кто знает, что причиной странного поведения Пети является моральная травма, которую он получил во время одного из инспекторских визитов на АГП.
В тот раз Петя возник у нашего здания во время ужина, вероломно воспользовавшись тем, что дедушка АГП рядовой Аладушкин был в столовой. Только что прибывший из учебки молодой сержант, молдаванин со звучной фамилией Ожог (носивший на груди значок специалиста 3-го класса и имевший, соответственно, кличку «Ожог третьей степени») растерялся и пропустил врага без боя. А в это время на здании солдаты и офицеры АГП беспардонно занимались грубыми нарушениями правил и мер техники безопасности:
- начальник дежурной смены капитан Королев («Академик») мастерил пожароопасного электрического «козла» для обогрева комнаты отдыха;
- сачкующий на родном здании «ответственный» по отделу лейтенант Ветринский («Дуст») помогал начальнику смены мастерить пожароопасного электрического «козла»;
- второй номер дежурной смены старший лейтенант Агапов («Агапит») юстировал дальномер ДЗС, периодически подавая мощность на антенну и ничуть не беспокоясь о рядовом Хунаеве, укладывающем на крыше рубероид возле этой самой антенны;
- числящийся в дежурной смене, но никогда не допускаемый до аппаратуры рядовой Хунаев («Чучман») заливал крышу здания расплавленной смолой и укладывал рубероид, периодически подвергаясь воздействию СВЧ излучения от антенны дальномера;
- числящийся геодезистом сержант Ожог («Ожог III степени») в новых диэлектрических перчатках со стенда таскал кипящую смесь гудрона с соляркой на крышу, при этом имел брюки, заправленные в сапоги;
- начальник АГП майор Окорочков («Алмазов»), уныло сидя в своем кабинете, злостно попустительствовал всем этим безобразиям.
Капитану Шитову хватило беглого взгляда, чтобы оценить творящуюся на АГП вакханалию безответственности - он ехидно осклабился и шмыгнул в кабинет начальника.
Начальник АГП майор Окорочков тоже недолюбливал инспектора по технике безопасности. И вовсе не потому, что его беспокоили Петины кляузы - как и все старые солдаты, Александр Васильевич был суеверен и считал, что визит инспектора по технике безопасности - к несчастью. Он неприязненно оглядел представившегося Шитова и, недослушав перечисление нарушений, пулей выскочил из кабинета, лихорадочно соображая, куда же бежать сначала:
- в комнату отдыха, где, наверняка, корчились под ударами тока начальник смены капитан Королев и «ответственный» по отделу лейтенант Ветринский, сжимая оголенные спирали пожароопасного «козла» и трубу батареи отопления;
- в аппаратную, где, наверняка, зацепился ногой за провод метеостанции и свалил себе на голову тяжелое табло второй номер дежурной смены старший лейтенант Агапов;
- в щитовую, где, наверняка, горел зажатый между токоведущими шинами рядовой Аладушкин, полезший в щит за своим дембельским альбомом (Александр Васильевич не знал, что Аладушкин еще на ужине);
- на улицу, где, наверняка, плеснул раскаленный гудрон себе в сапог сержант Ожог, получив при этом ожог даже не третьей, а второй степени, а испуганный воплями Ожога рядовой Хунаев потерял равновесие и свалился с крыши на того же Ожога.
Ибо на техническое здание пришел инспектор по технике безопасности!
Тревога за личный состав победила - Окорочков зашагал по коридору на улицу. Петя Шитов поспевал за ним и, видя беспокойство майора, всячески его подогревал кровавыми рассказами о бесчисленных падениях бестолковых бойцов с крыш зданий. Под конец коридора Окорочков уже почти бежал, а Шитов с довольной рожей напоследок поведал страшную тайну, что и сам является жертвой падения бойца с крыши - не проверил, мол, в свое время выполнение правил и мер безопасности при работе на высоте, потому и сидит вечным капитаном.
Но выражение лица у Пети быстро изменилась, когда они с Окорочковым выскочили из здания и, отбежав в сторонку, не увидели на крыше рядового Хунаева. Крыша была пуста!
- Юрий Анатольевич! - завопил Окорочков не своим голосом. - Хунаев не заходил?!
- Так он же на крыше! - удивленно ответствовал я, показываясь на божий день из здания.
- Ах, твою мать... - только и выдавил Петя Шитов и посерел лицом - видимо, у него и вправду когда-то боец свалился с крыши.
Не сговариваясь, мы обежали длинное здание АГП, и с его тыльной стороны нам открылась страшная картина - у стены ворохом одежды лежал рядовой Хунаев, безжизненно разбросав черные пятки по бетонным отмосткам - готов.
Петя Шитов, схватившись за сердце, сполз по стене, Александр Васильевич Окорочков растерянно застыл на месте - предчувствия его не обманули!
- Юрий Анатольевич, - сдавленным голосом сказал он, - разберитесь, пожалуйста...
Я кивнул, сглотнул слюну и, дошагав на деревянных ногах до несчастного Хунаева, совершенно неожиданно для себя, пнул его сапогом в бок.
- А-а-а! - заорал «покойник», - Нэ спал! Кланус мама, нэ спал!
Хунаев снова полез на крышу, а мы побрели назад, потихоньку отходя.
- Ты, это, что за допуском-то не заходишь? - спросил вдруг меня Шитов, - Ты заходи, я уже давно оформил. Заходи в любое время, позвони только сначала...
Потерянно бредущий Петя скрылся из глаз, а мы с Окорочковым все стояли на бетонке.
- Ну вот, теперь вас спокойно можно ставить начальником смены... - задумчиво сказал Окорочков. Я так и не понял, что он имел в виду - допуск или Хунаева - но спрашивать не стал.
- Вы что это здесь понаделали, уроды?! - грозно вопрошал на крыше вернувшийся с ужина рядовой Аладушкин, блажил Хунаев, шипел плеснувший смолы себе в сапог сержант Ожог.
Жизнь продолжалась.
Я начал ходить начальником смены.
А инспектор к нам ходить перестал.
 
КЛИСТРОН
 
Капитан Кокорев перевелся к нам с Байконура в самый разгар спецработ - орбитальная группировка геодезических спутников «Эридан» недавно пополнилась новым аппаратом, и дежурные смены астрономо-геодезического пункта пахали как Папы Карлы. Капитана Кокорева звали Сашей, оказался он мужиком незлобливым и компанейским, но был у него один бзик - «Кока» панически боялся СВЧ излучения. Факт довольно странный, учитывая, что офицеры-радиотехники - народ циничный и по отношению к своему здоровью безалаберный. Кроме того, если знаешь свою станцию, то без нужды не будешь соваться туда, где «светит», а следовательно и бояться особенно нечего.
Но «Кока» устройство радиотехнической станции представлял себе смутно. Курсантские знания благополучно выветрились из головы за время службы на полигоне, где он по прихоти начальников шесть лет прослужил «бахчевым», то есть вечным старшим команды на уборке совхозных арбузов. В арбузах Саша стал настоящим профессором, но радиотехнику подзабыл, чем, по всей видимости, воспользовались его сослуживцы из полигонного измерительного комплекса, глумливо внушив «Коке» мистический ужас перед «невидимым убийцей».
Начальник АГП майор Окорочков, зная о пристрастии своих офицеров к шуткам-прибауткам, категорически запретил разыгрывать Кокорева на тему СВЧ, тем более, что простодушный Саша сам поведал о своих фобиях.
- Владимир Николаевич! - увещевал Окорочков старшего лейтенанта Агапова, - Перестаньте при капитане Кокореве стучать себя по лысине и говорить: «Проклятое СВЧ»!
- Валерий Анатольевич! - взывал он к совести капитана Киселя, - Вы же еще в институте носили очки! Не надо при капитане Кокореве кричать: «Радиоволны лишили меня зрения»!
- Игорь Александрович! - укоризненно смотрел Александр Васильевич на капитана Королева, - Не надо петь в присутствии капитана Кокорева: «Член ты мой опавший....»!
И не пропали бы увещевания Окорочкова даром, кабы не «Кокина» простота.
Иду, к примеру, я с вещевого склада в только что полученном тулупе. Тулуп старый, засаленный, в заплатках, на спине шариковой ручкой жирно выведено «УМАРОВ» и «ДМБ-63», а если поднять воротник, то там написано слово «ХУЙ». А еще истертый тулуп ощутимо пованивает (наверное, Умаровым). Зато в тулупе тепло, а это в Заполярье самое главное. И хотя офицеры недовольны, что командование части распорядилось выдать изношенные караульные тулупы вместо положенных офицерам новых, это все же лучше, чем зимовать в шинелях. «Умарова» и другие похабные слова я почти отскреб, поработав на складе наждачной шкуркой, и настроение у меня приподнятое - все-таки мой первый лейтенантский тулуп.
Проходит мимо «Кока», дружески хлопает ладонью по плечу:
- Здорово, Ветер! Ты где это оторвал такой засранный тулуп? На свалке? Ха-ха-ха!
И я отчетливо понимаю, что похож на чучело в этом своем сально-дырявом тулупе.
- Слушай, да у тебя на спине написано «Умаров»! И «ДМБ-63»! Ха-ха-ха!
И мне становится ясно, что ничего я не отскреб, что надпись въелась навеки, что всю жизнь ходить мне теперь с надписью «Умаров» на спине и подвергаться насмешкам.
- А на воротнике у тебя написано «Хуй»! Вот умора!
Какой позор! Зачем я только вообще родился на свет?!
- Поменяй тулуп, мой тебе совет, а то позорно так ходить, - покровительственно советует «Кока» и идет дальше, а я недобрым взглядом провожаю его и думаю: «Хорошо бы тебя пугнуть как следует»!
Или вот кряхтит рядовой Аладушкин на здании под самодельной штангой - выполняет жим лежа через «не могу». Проходит мимо «Кока», дружески пихает его кулаком в живот:
- Все качаешься, культурист хренов, а пузо растет и растет!
- У меня сложение такое! - хрипит из-под штанги Аладушкин, - Я мезоморф!
- Слова-то какие ученые знаешь! - удивляется «Кока», - А я все думаю, с чего это у тебя лысина в твоем возрасте?!
Кокорев идет дальше, а рядовой Аладушкин, чувствующий себя толстым и лысым, недобрым взглядом провожает капитана и думает: «Хорошо бы тебя пугнуть как следует»!
И вот наступило ежемесячное ТО. Часть вывели из контура управления, и инженерный состав на технической территории занялся «подтягиванием» своих станций на должный уровень. На центральном здании АГП обслуживанием станции ДЗС занимались я с «Академиком» Королевым и рядовой Аладушкин. Саша Кокорев на правах нового человека слонялся тут же без дела и заглядывал нам через плечо. Впрочем, когда мы переместились в аппаратную передатчика, он живо отстал - ведь там находился главный источник зла на АГП - клистрон! Клистрон бушевал в аппаратной, исторгая из своих недр синие протуберанцы СВЧ излучения, и только железная дверь не давала смертельным потокам хлынуть наружу, заполнить коридор, потянуться жадными щупальцами к паховой области капитана Кокорева. Еще «Кока» узнал со слов бессовестного Аладушкина, что мерзкому клистрону, оказывается, вовсе и не нужно никакого электричества для его страшных дел. Даже когда станция была выключена, а дежурная смена беззаботно смотрела телевизор в комнате отдыха, ужасный клистрон жил своей собственной тайной жизнью, испускал сполохи СВЧ-энергии и злобно гудел.
Кокорев попятился было прочь от зловещей аппаратной, но ему сунули в руки 20-литровую бутыль дистиллята для системы охлаждения и уходить стало неловко. Преодолев холодок в паху, «Кока» шагнул в аппаратную, где завывал мотор системы охлаждения передатчика, булькал в трубах дистиллят, мигали разноцветные лампочки на стойках. Впрочем, боевые товарищи признаков беспокойства не проявляли, меняли сгоревшие кнопки, подтягивали сальники гидронасоса, доливали воду в горловину системы охлаждения и на темы СВЧ не шутили. Кокорев окончательно успокоился, стал рассматривать надписи на кнопках и даже попросил «Академика» показать, где находится этот самый клистрон.
Но на обратном пути из аппаратной в комнату отдыха сомнения, видимо, зашевелились в Кокиной душе снова, потому что, войдя в комнату, он сразу заговорил о наболевшем.
- Мужики, а он сейчас точно не излучал? - вопрос застыл у Кокорева на губах. - В комнате отдыха я, «Академик» и Аладушкин, расстегнув ширинки, вытаскивали из штанов куски тонкой металлической сетки, заранее выдранные из злополучного агрегата «ПУСФ-11»!
«Кока» без сил свалился на ближайшее кресло, судорожно схватившись за низ живота.
- Что же вы не сказали..., - потрясенно прошелестел он, с ужасом глядя на нас.
- А вы разве не знали, товарищ капитан? - изумился Аладушкин. - Там же клистрон!
- Проклятое СВЧ! - стучал себя по лысине старший лейтенант Агапов.
- Радиоволны лишили меня зрения! - сверкал очками капитан Кисель.
Я накинул свой замечательный сальный тулуп и в чудесном настроении пошел на обед, громко насвистывая: «Член ты мой опавший». Обгоняя идущих к столовой женщин, я поднимал воротник с надписью «ХУЙ» и смеялся вместе с ними.
 
ТЮБЕТЕЙКА
 
Когда я входил утром в часть, настроение у меня всегда было приподнятое - и все благодаря картине, намалеванной на стене в коридоре КПП. По чуткому указанию замполита неизвестный художник изобразил в полстены летящего на взъяренном коне буденовца, грозно размахивающего шашкой. И всадник и конь получились что надо, а вот что касается шашки - то ли не хватило серебристой краски, то ли художник уволился, но мозолистая рука буденовца властно сжимала одну рукоятку, оставляя щемящее ощущение недосказанности. Кто-то не выдержал, и явно не доверяя своим художественным способностям, надписал фломастером над рукояткой: «Шашка». Потом под носом у всадника появилась надпись «Усы», за спиной взвихрился «Плащ», у коня из носа полетели «Сопли», а из-под хвоста «Понос». Новые «дорисовки» появлялись чуть ли не каждый день и почему-то меня ужасно смешили, из-за чего я пересекал порог части с блаженной улыбкой довольного жизнью человека, чем сильно беспокоил своего непосредственного начальника майора Окорочкова.
В тот день, выйдя с толпой офицеров из служебного автобуса, я первым делом осмотрел всадника, обнаружил бегущую у него по щекам и подбородку надпись «Небритые волоса» и двинулся от КПП к штабу, весело насвистывая. Уныло бредущий по бетонке Александр Васильевич Окорочков проводил меня озабоченным взглядом.
От штаба уже орали на всю часть, адресуясь шагающему рядом со мной начальнику четвертого отдела майору Герцену:
- Анатолий Давыдович, ну как у вас, встает?
- Не встает, мать его... - сокрушенно ответствовал Герцен. - И мазями всякими мажу, и жена массирует - ни хрена, как отпустишь - падает и висит!
- Нада народный средства применять, - авторитетно поучал дежурный по штабу старший прапорщик Азизбеков, - операций нада делать! После операций никогда не упадет!
- Да я шрамов на нем не хочу, - пояснял всем заинтересованным бесстыжий Герцен. - Вдруг в конкурсе придется участвовать - забракуют!
Женщины, идущие в штаб, краснели, смущались, тихонько поглядывали на Герцена и усиленно шушукались, гадая насчет конкурса. Они не знали, что у щенка добермана, которого недавно завел Герцен, в положенный срок не встало ухо.
В общем, ничто не предвещало грозы...
Пока после развода командир части полковник Будаев не решил проверить строевую слаженность подразделений и не распорядился, чтобы отделы прошли мимо него с песней. А пел четвертый отдел в те времена две песни - основную и запасную. Основная проходила под названием «Шумел камыш» и начиналась примерно так:
 
Где дуют ветры круглый год, где глушь со всех сторон,
Там службу трудную несет ракетный гарнизон.
 
Отдел вышел на исходную позицию, запевала - рядовой Андрущенко - занял свое место в центре коробки, полковник Будаев на трибуне изготовился слушать.
- Отдел! - заорал Герцен. - С места с песней, ШАГОМ...
Однако в тот самый миг, когда он собирался гаркнуть «МАРШ!», Герцена внезапно осенило озарение, что слова «службу трудную» звучат не ахти - вроде как отдел жалуется на службу. Герцен развернулся к отделу и прохрипел:
- Так, внимание! Поем «службу нужную»! Поняли?! Не «трудную», а «нужную»!
Понятное дело, когда после «ШАГОМ...» командир что-то вякает перед строем, то все предполагают только «МАРШ!» - задние шеренги пошли, налезая на передние, которые подумали-подумали - и тоже пошли. Четвертый отдел вразнобой, чертыхаясь и путая ногу, затопал по плацу. Из задних шеренг шипели:
- Что он там сказал? Как поем?
- Хрен его знает, я не расслышал!
- Да поем как обычно, мать его, затрахали уже!
Командир части Василий Иванович Будаев с трибуны вопил:
- Герцен, ваш отдел не умеет ходить! Ногу сбили! Колхоз!
Но уже звенел над плацем чистый голос рядового Андрущенко:
- Где ду-у-уют ветры круглый год, где глу-у-ушь со всех сторон ...
И четвертый отдел дружно подхватил запев:
- Там слу-у-ужбу нужную несет... - орали первые шеренги.
- Там слу-у-ужбу трудную несет... - завывали последние шеренги.
Василию Ивановичу Будаеву с трибуны послышалось, что отдел поет «службу нудную» и он, надсаживаясь, заорал:
- ГЕРЦЕН! Вы хоть послушайте, что ваши люди поют! Я вам покажу «нудную»!
Отдел был отправлен на повторный круг с песней, но ничего хорошего из этого не вышло - уж не везет, так не везет. Герцен от греха подальше приказал петь запасную песню «Взвейтесь соколы орлами», но уже накрутившему себя Будаеву послышалось «козлами» - и что тут началось! Василий Иванович орал минут десять не переставая, всячески нас хулил и объяснял, что он думает о четвертом отделе вообще и о Герцене в частности.
На фоне командирских излияний все явственнее слышалось чье-то хрюканье, через минуту перешедшее во всхлипы еле сдерживаемого смеха. Старший лейтенант Вовка Агапов в третьей шеренге с багровым лицом трясся и зажимал себе рот обеими руками. Обернувшийся Герцен смотрел на него в немом удивлении - Агапов был человеком солидным, из прапорщиков, имел благородную лысину, медаль «За отличие в воинской службе», и в непочтительном отношении к начальству ранее замечен не был.
- Ты что, Агапит, охренел?! - дернул я Вовку за рукав, но это только прорвало плотину - Агапов схватился за живот, обтянутый портупеей, и захохотал в полный голос.
- Тюбетейка, у Иваныча на башке тюбетейка! - сдавленно хрипел он сквозь приступы смеха и показывал пальцем на
Будаева.
Василий Иванович, обнаружив, что внимание публики переключилось на другого клоуна, прервал свои тирады, и налившись кровью, заорал с новой силой:
- ТОВАРИЩ СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ! ВАМ ВЫГОВОР!
- Тюбетейка! Хрю-хрю...
- АГАПОВ! ВАМ СТРОГИЙ ВЫГОВОР!
- Тюбетейка! Ха-ха-ха!
- ГЕРЦЕН! УСПОКОЙТЕ СВОЕГО ОФИЦЕРА!
И Василий Иванович, сорвав распяленную на массивной голове явно тесную ему новую папаху, чуть не бегом кинулся к штабу. Из-за хлопнувшей двери невнятно донеслось:
- На себя бы посмотрел, лысый пидор!
Потрясенный отдел молча пялился на Агапова. Герцен, обретя голос, хмуро осведомился:
- Ну и что на вас нашло, Владимир Николаевич?
Успокоившийся Агапит еще раз прыснул и жизнерадостно сообщил:
- А Иваныч-то в новой папахе - ну точно чучмек в тюбетейке, еще лопочет, лопочет....
Изнервничавшийся отдел грохнул, бойцы приседали от смеха, сам Герцен весело сверкал золотыми фиксами.
Неделю спустя я был свидетелем того, как делавший разгон в штабе Будаев внезапно прервал свои крики и шустро юркнул в туалет. Из столовой выходил старший лейтенант Агапов.
 
ЗВЕЗДНОЕ ШИЛО
 
Технический этиловый спирт (шило) всегда играл немаловажную роль в жизни любого воинского коллектива. Во-первых, спиртом можно протирать контакты разъемов во время технического обслуживания станции, хотя это не самое удачное его применение. Во-вторых, спиртом можно откупаться от проверяющих во время сдачи очередной проверки. В-третьих, на спирт можно выменять у мабутовских офицеров горы стройматериалов для ремонта своего технического здания. В-четвертых... В пятых...
И еще его можно пить. С этого обычно и начинают.
А вот штабным спирт не положен - у них нет техники. Разве что стул, но хотя стул и имеет один контакт (с жопой), разъемов на нем нет - а значит и протирать нечего. Перепадает штабным холуям немного огненной воды всего два раза в год, когда техплощадка откупается от штаба во время плановых проверок. В остальное время офицеры техплощадки считают делом чести не налить штабным ни капли технической текилы ни при каких обстоятельствах.
Вот почему штабные клоуны черной завистью завидуют офицерам техплощадки, и при всякой удобной возможности стараются урезать им нормы выдаваемого на станции спирта, мол, ни нам, так и не вам! То выйдет очередное постановление партии про то, что «экономика должна быть экономной», и политотдел от имени всех офицеров части выступит с соответствующим почином, то какой-нибудь клерк из службы Главного инженера обоснует возможность сокращения норм - Москва такие вещи утверждает охотно. Придут начальники отделений за спиртом перед ТО, раскроют от удивления рты - вот тебе, бабушка, и Юрьев день! А если не получается урезать, то можно, к примеру, весь спирт технарям испортить. Добавить, скажем, в него лизола под предлогом борьбы с пьянством - с лизолом спирт не то что пить - нюхнуть противно. И очень тяжело очистить, практически невозможно - загублен продукт!
И только с астрономо-геодезическим пунктом никак не удавалось штабным провернуть свои гнусные штуки. Коллектив АГП, руководимый и направляемый мудрым майором Окорочковым, непреклонно отбивал все попытки клерков «сэкономить» положенный нам спирт. На все происки политотдела и службы Главного инженера у агепешников были железные козыри: квантово-оптический дальномер и астрономическая фотоустановка.
- А вы представляете, товарищ полковник, что будет, если не долить спирта в систему охлаждения лазера? Там же иттрий-алюминиевый гранат! ГРАНАТ! Не зря так называется!
- Ты что, Гендос, охренел?! Цейссовскую оптику лизолом? Ты хоть представляешь себе, сколько она стоит?!
И тушевался начальник политотдела, и сникал клерк, и все было хорошо.
До поры, пока какой-то рьяный штабной клоун во вдохновенном порыве достать-таки Окорочкова не раскопал в документации, что львиная доля спирта, положенная АГП, приходится вовсе не на лазер и не на астрономическую фотоустановку, а на обеспечение работы агрегата под названием ПУСФ-11. Величина «10 литров» настолько поразила воображение этого поборника экономии, что он бегом кинулся к Главному инженеру со своим открытием - такого не может быть! Что же это за агрегат такой?! Надо бы проверить!
Название «ПУСФ-11» мало что говорило и самому начальнику АГП майору Окорочкову. Он отловил меня в столовой и, помявшись, осторожно поинтересовался:
- Юрий Анатольевич, а где у нас стоит агрегат «ПУСФ-11»?
Назначения этого прибора и расшифровки аббревиатуры я не знал, но сам агрегат помнил отлично. Это была ржавая железная тумба, из которой капитан Королев («Академик») выкусывал кусачками какие-то детали для починки холодильника в комнате отдыха. А капитан Кисель («Киса») извлекал очень неплохие стальные сеточки для вентиляционной трубы своего гаража. А старший лейтенант Агапов («Агапит») как-то выдрал и умыкнул электромотор. А рядовой Хунаев («Чучман») как-то написал на ней желтой масляной краской «ДМБ-88», чем вызвал мое сильнейшее удивление - я не думал, что он умеет писать. А дедушка АГП рядовой Аладушкин, заметив надпись про ДМБ, заставил Хунаева десять раз написать там же «Дембель в опасности!».
Все это я и сообщил Окорочкову, добавив, что последний раз видел злополучный «ПУСФ-11» в куче мусора за техническим зданием. Александр Васильевич впал в прострацию и сообщил, что не видать нам больше рек спирта, как своих ушей - после обеда Главный инженер идет к нам с проверкой. Потом Окорочков смирился с неизбежным, заказал макароны с котлетой и устало опустился на стул.
Я не обладал окорочковской выдержкой, и потеря своего литра спирта в месяц меня не устраивала. Подскочив к телефону, я стал названивать на техплощадку. Трубку снял дедушка АГП рядовой Аладушкин.
- Саша! Ты знаешь, что такое «ПУСФ-11»?! - заорал я в трубку.
- Конечно, товарищ лейтенант, - невозмутимо ответил Аладушкин, - Это прибор для ускоренной сушки фотопленки. Мы с Алиминым его выкинули по приказу товарища капитана.
Я представил торжество штабных клерков, и забыв опустить трубку, высказал все, что думал по этому поводу. Аладушкин из трубки глухо ответил, что намек понял.
Первым потрясением по приходу на здание стал сияющий свежей шаровой краской «ПУСФ-11», стоящий в предбаннике у туалета. Зияющие дыры в его пустое нутро были наглухо закрыты кусками ДВП, тоже покрашенными под металл. Рядом невозмутимо стоял заляпанный краской рядовой Аладушкин.
- Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору? Товарищ майор, согласно вашему приказу проводятся работы по обслуживанию агрегата «ПУСФ-11»!
Главный инженер части полковник Старов отстранил застывшего в оцепенении Окорочкова и с любопытством обошел воняющую краской тумбу, поглядывая на нее с известным сомнением - очень уж это не походило на агрегат, потребляющий 10 литров спирта в месяц. Но Аладушкин это предусмотрел - на одной из сторон тумбы прямо на краску была посажена бирка: «Агрегат ПУСФ-11. Инв. N 4101513. Отв. к-н Королев».
- А как он работает? - заинтересованно спросил Старов.
И тут наступило второе потрясение: Аладушкин поднял валяющийся на полу провод с вилкой, вставил в розетку - и из тумбы послышалось ровное гудение и шелест невидимых лопастей, а изо всех щелей стал со свистом выходить теплый, а потом и горячий воздух.
- А-а-а! - понимающе протянул Старов, - Ну ладно, с этим ясно, пошли дальше.
Комиссия мирно удалилась, а мы вышли на крыльцо. Светило неяркое полярное солнце, вонял свежей краской «ПУСФ-11», с соседнего здания выкрикивал в наш адрес ругательства и угрозы начальник четвертого отдела майор Герцен, утверждавший, что наши солдаты сперли у него тепловентилятор из комнаты отдыха.
Спирт астрономо-геодезического пункта был в очередной раз отвоеван.
 
ИЗ  ЦИКЛА  "МУДРОСТЬ  ВОЖДЕЙ"
 
БОЛЬШИЕ МАНЕВРЫ
 
Начальник Главного управления космических средств генерал Шлыков прилетел в наш заполярный ОКИК (Отдельный командно-измерительный комплекс - КБ) около десяти часов вечера, но еще с борта самолета он объявил части полную боевую готовность, и карусель закрутилась. Личный состав отделов, поднятый по команде «Сбор», спешно получал оружие и рассредотачивался по техническим зданиям; в общежитии двухгодил одеялами завешивали окна, соблюдая светомаскировку. Офицеры, проживающие в близлежащем городе, подняв трубки одновременно зазвонивших телефонов, услышали там бодрую песню Аллы Пугачевой «Снегопады - это очень, очень хорошо!», после чего, быстро экипировавшись и прихватив тревожные чемоданчики, поспешили к уже ожидавшим под окнами служебным автобусам. Гарнизоны из роты охраны, чертыхаясь, заняли штатные места в разбросанных по периметру части взводных опорных пунктах, выметая из стылых ДОТов снег и устанавливая в них печки, пулеметы и полевые телефоны. В спортзале, бряцая оружием, сосредоточился подвижный резерв - тридцать бесстрашных воинов во главе с ветераном афганской войны старшим прапорщиком Азизбековым, готовых перехватить и истребить прорвавшегося врага. Усиленные дежурные смены, забаррикадировавшись от диверсантов и сепаратистов на своих технических зданиях, продолжали выполнение спецработ - война-войною, а космосом рулить надо!
У складов Главного инженера грузили имущество в машины самые отчаянные ребята во всех нештатных формированиях части - отряд восстановления боевой готовности, на армейском сленге именуемый АБВГдейкой. По высшему замыслу, АБВГдейка должна была в угрожаемый период молниеносным маршем выдвинуться в секретный полевой район, захватив с собой запчасти от штатных радиотехнических систем. В чистом поле АБВГдейка благополучно пережидала авиационные и ракетно-ядерные налеты, которым противник подвергал несчастную часть. А когда мерзкие америкосы улетали восвояси, АБВГдейка возвращалась обратно и восстанавливала разрушенную технику с помощью своих запчастей.
Неудивительно, что АБВГдейка комплектовалась исключительно лейтенантами - таскать туда-сюда запчасти и мерзнуть сутками в тундре во время учений охотников не находилось. А если сюда добавить антигуманные выходки химика Ромы Ушакова...
Я знал про ракету «Шрайк», которая наводилась на радиоизлучение и сразу бы разнесла к чертовой матери наши огромные антенны, спрятанные в белых шарах радиопрозрачных укрытий. Поэтому езду в холодный полевой район с ящиками, полными каких-то транзисторов и гаечных ключей, я воспринимал не как репетицию восстановления боеготовности, а как некий сакральный ритуал, через который должен периодически проходить настоящий мужчина, чтобы подтвердить свой статус. Это позволяло легче переносить неминуемые тяготы и лишения.
Философский взгляд на вещи здорово помог и на этот раз - мы просидели в полевом районе почти двое суток. Убежищ от стужи и ветра не было - чтобы не раскрыть врагам местонахождение секретного полевого района, их заранее не делали. Когда закончились запасы огненной воды, окружающая действительность для АБВГдейщиков понемногу утратила реальность. Осталось только ощущение смертельного холода, глухие удары в ушах (кто-то пытался поставить ротную палатку и безуспешно вбивал кол в вечную мерзлоту), покрытые инеем шерстяные подшлемники со сверкающими оттуда безумными глазами, и над всем этим - разноцветные ленты полярного сияния. Потом обратный марш, апокалиптическая картина дегазации колонны в тридцатиградусный мороз полярной ночи, потоки мыльной воды, трескучие звуки рвущихся при движении заледенелых ОЗК и бодрые выкрики химика Ромы: «Ничего, потерпите, ребята, сейчас погреетесь!». И поднимающееся над горизонтом зарево - добрый химик поджег для нас «ядерный лес» - с гектар вбитых в землю рядом друг с другом старых водопроводных труб, облитых напалмом.
Инфернальный слалом АБВГдейки в «ядерном лесу» завершил полевой выход. Мы приступили к восстановлению боевой готовности, то есть снова сдали имущество на склад Главного инженера и разбрелись по своим техническим зданиям, чтобы залить в себя горячего чаю и в бессознательном состоянии упасть на диван в комнате отдыха дежурных смен. Учения продолжались, многочисленные московские «посредники» бродили по технической территории, но у них хватало осторожности не приставать к закопченным и злым АБВГдейщикам с требованиями изобразить это самое «восстановление боеготовности». К остававшимся в части усиленным дежурным сменам никакого снисхождения не было - в морозной ветреной ночи сновали группы бойцов и офицеров, перетаскивая с места на место кирпичи на носилках и рулоны рубероида, а довольные «посредники» чирикали что-то карандашами в записных книжках. Своим воспаленным мозгом я сообразил, что сослуживцы имитируют восстановление технических зданий, разрушенных попаданиями вражеских бомб, но сил не хватило даже на злорадство. Сомнамбулически доковыляв до родного астрономо-геодезического пункта, я ввалился на здание и, сдвинув кобуру с пистолетом на живот, упал на продавленный диван в комнате отдыха, наслаждаясь теплом и покоем. Действительность поплыла, я впал в состояние нирваны.
Сознание возвращалось постепенно. Сначала я сообразил, что с меня сняли сапоги и заботливо накрыли теплым стеганым чехлом от астрономической фотоустановки. Потом понял, что меня разбудили голоса - в комнате отдыха тихо переговаривались рядовые Алимин и Аладушкин. По всей видимости, решали кроссворд, коротая время между витками нашего спутника по орбите. Но разбудили меня не они - через приоткрытую дверь комнаты отдыха доносились громкие вопли громкоговорящей связи. В окружающем мире продолжала бушевать война, неугомонные америкосы проводили очередной налет на многострадальную часть - а мне-то наивно казалось, что с победным возвращением АБВГдейки все закончилось!
- Четвертый отдел! Четвертый отдел! - возбужденно выкрикивал оперативный дежурный Урюпин с командного пункта, - У вашего здания разорвалась фугасная авиабомба! Доложить о повреждениях и потерях личного состава, выслать команды для устранения разрушений!
- Четвертый отдел принял, о разрушениях доложу..., э-э-э, позже, потери..., м-м-м..., уточняются, - слышался голос начальника четвертого отдела майора Герцена.
- Герцен, ну что вы там мумите?! - страдальчески вопрошал командир части Василий Иванович Будаев, очень переживавший за итоговую оценку.
Алимин с Аладушкиным тоже внимательно прислушивались к отголоскам войны, видимо беспокоились за наше техническое здание - не хотели бегать вокруг него с кирпичами по морозу под надзором столичного проверяющего.
- Сейчас он и нас зацепит, - философски заметил Аладушкин.
- Типун тебе на язык, - так же лениво ответствовал Алимин. - «Посреди двора золотая голова» - что такое? Девять букв по вертикали.
Но судьбу уже искушали.
- Шестьдесят седьмой, АГП! - снова заревел динамик где-то в аппаратной. - В ваше техническое здание попала ракета класса «воздух-земля»! Доложить о жертвах и разрушениях, направить личный состав на устранение повреждений!
Алимин и Аладушкин тихо взвыли, заполярный ветрище подвыл им из-за окна.
- Докладывает шестьдесят седьмой, - донесся тихий спокойный голос начальника АГП майора Окорочкова. - Жертв и разрушений нет, последствия попадания устранены.
- Шестьдесят седьмой, вы что, не поняли?! В вас попала ракета! РАКЕТА! - завелись на командном пункте после секундного молчания.
- Так точно, ракета. Класса «воздух-земля», - невозмутимо подтвердил Окорочков. - Она влетела в окно, пролетела через коридор и вылетела наружу через другое окно. Жертв нет, разбитые окна в целях светомаскировки завешены одеялами.
На этот раз молчание командного пункта длилось долго.
- Принято, - наконец вяло донеслось оттуда.
- Что там у тебя было из девяти букв? «Золотая голова»? - важно поинтересовался Аладушкин у Алимина. - Пиши: «Окорочков»!
Я со спокойной душой повернулся на другой бок и заснул. Теперь я точно знал, что мы победим.
 
ЗАПОЛЯРНАЯ ОРБИТА
 
В казарме каждого отдела напротив канцелярии висела настенная отдельская печать - две стенгазеты. Одна газета была посвящена текущей жизни подразделения и, по требованию политотдела Главного Центра, называлась каким-нибудь космическим именем. Вторая газета была юмористической и, согласно все тем же требованиям, должна была называться как-то «колюче». В четвертом отделе, к которому был прикомандирован личный состав нашего астрономо-геодезического пункта, газеты назывались соответственно «Орбита» и «Колючка».
«Колючку» сразу поручили моему бывшему однокурснику лейтенанту Юре Самко, имевшему в курсантские годы кличку «Северный Олень». Собственно, даже не всю газету, представлявшую собой озвученный набор карикатур на злобу дня, а только подписи под рисунками, а еще точнее - стихи. Начальник отдела майор Герцен давно мечтал о сатирической стенгазете в стихах и, недолго думая, назначил Северного Оленя поэтом. Стихов Юра отроду не писал и не читал, однако новое назначение воспринял совершенно спокойно, поскольку советский лейтенант может все - ему надо только приказать. Первый же Юрин шедевр так пронял народ, что «Колючка» стала любимой газетой отдела. Стих был посвящен гигиенической профилактике грибковых заболеваний в четвертом отделе, и Герцену тоже очень понравился:
 
На ротных узеньких дорожках
Грибки гуляют в босоножках
И если на здоровый лапоть
Грибковый ты наденешь тапоть
То от грибковой этой тапочки
Грибок перебросится на лапочки.
 
Конечно, таких высот мне было не достичь, однако и мне в приказном порядке было оказано доверие писать ежемесячную заметку о повседневной жизни АГП в отдельскую «Орбиту». Вдохновленный примером Северного Оленя, я решил подойти к делу неформально. До этого времени заметки от отделений в стенгазете были невыносимо тягомотными. Назначенные «корреспондентами» офицеры перепихивали это дело на солдат, а те, будучи не в состоянии понять, что же можно такого написать о повседневной жизни, рождали в итоге унылые писульки типа: «Хорошо выполняли в этом месяце спецработы солдаты нашего отделения», «Плохо вели себя в этом месяце некоторые солдаты нашего отделения» и т.д. Мне же хотелось, чтобы мою заметку читали не с меньшим интересом, чем стихи в «Колючке».
Итак, я уселся за печатную машинку и одним пальцем бодро настучал:
«Полярная ночь ярилась, выплевывая сгустки мокрого снега в лицо храбрецу, прилепившемуся к антенне станции ДЗС в пятнадцати метрах над землей. Ревущий ветер пытался оторвать обмороженные пальцы от стылых металлических скоб, сбросить смельчака вниз, растерзать того, кто осмелился противостоять стихии. Но руки упорно откручивали крышку термостата, губы шептали: «Не сдамся...», а сердце стучало в бешеном темпе: «Быстрее! Быстрее!». Вот наконец и теплое чрево выносного приемного устройства - индикатор на одном из блоков горит зловещей красной точкой - он так и знал! Вот она, неисправность, грозящая срывом спецработ! А там, наверху, в блистающих безднах Космоса уже подлетал к АГП их спутник, и времени совсем не оставалось - надо спешить! Шесть оборотов винта непослушными пальцами - неисправный блок извлечен, еще усилие - запасной блок вставлен на место и закреплен. Все! Но тут порыв ветра сорвал со стопора тяжелую крышку приемника, и она, развернувшись на петлях, ударила бесстрашного воина в лицо! В глазах сверкнуло, страшная боль пронзила голову, и он сорвался вниз. Но тренированное тело в последний миг успело зацепиться за край параболоида, и он повис над бездной, сжимая второй рукой неисправный блок. Шум в голове не утихал, оледеневшая рука соскальзывала с обжигающего металла антенны, в голову лезли безумные мысли бросить блок и освободить вторую руку для своего спасения. И тогда он собрался и сказал себе: «А майор Окорочков бросил бы в снег дорогостоящий блок с открытым печатным монтажом?». И пальцы сильнее сжали тяжелый блок. «А майор Окорочков оставил бы открытым термостат приемника перед сеансом связи со спутником?». И тело пружиной взлетело на антенну, чтобы закрыть термостат. Теперь вниз, срочно вниз! Примерзшие окровавленные лоскутки кожи остались трепетать на металлических скобах антенны, а он уже был внизу, с размаху вломился в родное тепло технического здания и подбежал к кабинету начальника АГП. Иссеченные льдинками глаза выражали немой вопрос, от ответа на который зависело все.
- Минута тридцать секунд, - сказал начальник АГП майор Окорочков, и отеческую ласку выдавал усталый голос старого солдата. - Ты уложился в норматив, сынок!
И, отдав воинское приветствие, рядовой Аладушкин отправился в аппаратную. На душе было светло - он справился с учебной задачей и мог готовиться к новым свершениям.
Так в подразделении, где командиром офицер Окорочков, проводятся плановые занятия по специальной подготовке. Под руководством майора Окорочкова коллектив АГП уверенным шагом идет к победе развитого социализма!»
Сказать, что заметка имела успех - значит не сказать ничего. Четвертый отдел стонал и подвывал, читать приходили солдаты и офицеры из других отделов, Северный Олень согласился признать меня равным себе, а к исходу дня заметка исчезла, вырезанная чьим-то заботливым лезвием на память. Скорее всего, рядовым Аладушкиным.
Вдохновленный успехом, я с удовольствием каждый месяц выдавал новую заметку про то, как «в подразделении, где командиром офицер Окорочков», проводятся плановые занятия по боевой и политической подготовке, комсомольские собрания и ленинские зачеты. При этом я никогда не забывал отметить, что «под руководством майора Окорочкова коллектив АГП уверенным шагом идет к победе развитого социализма». Обрадованный неожиданным интересом личного состава к настенной печати, замполит отдела просил меня отдавать ему статьи в нескольких экземплярах - заметки по-прежнему вырезались на память.
Александр Васильевич Окорочков никогда не читал солдатскую стенную печать, зато ее всегда читал начальник четвертого отдела майор Герцен. И Герцену было обидно, что в заметках трех его «родных» отделений корявым языком мусолится бесконечная тема о том, как «плохо вели себя в этом месяце некоторые солдаты нашего отделения», а прикомандированное подразделение уверенным шагом идет к победе развитого социализма под руководством майора Окорочкова. Герцен начал подкалывать ничего не подозревающего Окорочкова на совещаниях, называя его «Великим кормчим», и интересуясь, далеко ли ушел к сияющим высотам коллектив АГП под его мудрым руководством.
Сначала Александр Васильевич не почуял худого, рассудительно списав странности Герцена на тяжелые условия службы в Заполярье. Но как-то ночью, будучи «ответственным» по отделу, и слоняясь из угла в угол, он набрел-таки на «Орбиту».
- Юрий Анатольевич, как вы могли?! - потрясенно спросил он при встрече.
С тех пор я больше не писал заметок в «Орбиту».
 
РАЦПРЕДЛОЖЕНИЕ
 
Как всякий уважающий себя лейтенант, я начал свою офицерскую службу на дальних форпостах Родины, в Заполярье, в частях отдельного командно-измерительного комплекса, управлявших орбитальной группировкой космических аппаратов Министерства Обороны СССР. Назначен я был на должность инженера астрономо-геодезического пункта (сокращенно АГП) и со всей ответственностью приступил к выполнению возложенных на меня задач. А уж задач возложили на нас, лейтенантов, по традиции - будь здоров! Во-первых ...., во-вторых ...., ...., в сотых ..... и петь в самодеятельном хоре. Старшие товарищи помогали, как могли, но ряд бадяжных обязанностей полностью ложился на нович-ка, и это не обсуждалось. К таковым относились выезды в полевой район, рационализаторская работа, написание статей в настенную прессу отдела и участие в художественной самодеятельности при клубе. Так что, не прошло и месяца с момента моего прибытия в часть, как я уже был рацоргом АГП, ответственным за рубрику "Будни АГП" в отдельской стенгазете "Орбита", пел вторым голосом в офицерском хоре и состоял в отряде восстановления боевой готовности, выезжавшем по тревоге в полевой район.
Нельзя сказать, что обилие дополнительных служебных обязанностей меня как-то очень уж сильно угнетало, а рационализаторская работа так вообще скоро стала моим лю-бимым занятием. Еще бы - за каждое внедренное рационализаторское предложение в бухгалтерии части исправно выплачивалось 10 рублей, сумма по тем временам немаленькая и, главное, совершенно не поддающаяся никакому контролю со стороны любопытных жен, возжелавших узнать реальные доходы мужа. Что же касается самих предложений, то трудным оказалось измыслить лишь первые два, а затем мой мозг как-то перестроился и в дальнейшем каждый встречный предмет казался мне неиссякаемым источником для вся-ких усовершенствований, ну а если вдруг вставала реальная потребность решить какую-то задачу технического характера - так это был настоящий праздник души.
В то утро, когда я маялся на разводе дежурных смен, мои мысли занимала именно такая ситуация. Дело в том, что на днях мы получили автоматическую метеостанцию, и при попытке ее установить в центральном техническом здании АГП столкнулись с неожиданной проблемой. Необходимо было пробросить тонкий сигнальный кабель по ка-бельному колодцу протяженностью метров двадцать от места ввода до аппаратного зала. И все бы ничего, да вот только строители в свое время, не мудрствуя лукаво, упаковали все кабельное хозяйство технического здания в узкую трубу, проложили эту трубу вдоль центрального коридора от ввода до аппаратной, а сверху все залили бетоном и покрыли веселым линолеумом в клеточку. Одного взгляда в темные недра трубы, забитой перекрученными силовыми и высокочастотными кабелями, щедро приправленными многолетней паутиной, хватило, чтобы осознать ? пропихнуть туда двадцать метров мягкого провода нереально. Не говоря о том, что в конце коридора чертова труба изгибалась на 90 градусов и уходила в аппаратную. Вскрывать пол тоже никто не хотел, поэтому работа встала.
Встала работа, но ничто не остановит мысль рационализатора, вышедшего на тропу войны - к концу развода я уже знал, что делать, а когда КДС скомандовал "Шагом марш!", я уже знал как делать. Скачками прибежав на техническое здание, я взялся за дело, перво-наперво раскурочив старый перфоратор с целью изъятия электромагнитов. Од-новременно к располагавшимся неподалеку военным строителям отправился мой засланец рядовой Аладушкин, который, угрожая мабутам смертельной радиацией из антенны нашего дальномера, изъял у них порошковый огнетушитель и колесо от велосипеда. Теперь можно было начинать ваять мою рацуху.
Часа через два на моем столе уже стояло прекрасное в своем совершенстве изделие, похожее на диковинное насекомое техногенного века (рядовой Аладушкин более скромно окрестил его космическим фаллоимитатором). Красный пластиковый корпус порошкового огнетушителя был разрезан поперек, и, под действием электромагнитов, его половинки могли двигаться относительно друг друга на пружинах. В каждую половинку под острым углом было вплавлено по восемь обрезков велосипедных спиц. При подаче напряжения устройство начинало судорожно дергаться, то растягиваясь, то сокращаясь, упиралось в стол спицами и ползло! Неуклонно ползло вперед! Вот так оно поползет и по трубе, упираясь спицами в загогулины старых кабелей и волоча за собой провод метеостанции!
Я быстренько заполнил стандартное описание рационализаторского предложения и акта о внедрении, и, чрезвычайно довольный собой, направился к начальнику АГП.
Начальник АГП, старый мудрый майор Александр Васильевич Окорочков, грустно сидел за столом в своем кабинете. Пятнадцать лет службы на берегах соленого озера Балхаш полностью убили в нем веру в высшую справедливость и целесообразность всего сущего. То, что теперь вместо ненавистных солончаков в окне виднелась занесенная снегом тундра, только подтверждало невеселые выводы Александра Васильевича относительно совершенства этого мира. Он грустно рассматривал свой рапорт на поступление в академию, который вернулся из строевой части с резолюцией "отказать по возрасту", и выражение его лица красноречиво говорило: "Ничего другого я и не ожидал...". В эти минуты он чем-то смахивал на грустного ослика Иа из мультфильма о Винни Пухе. Для пущего сходства с ситуацией не хватало самого Винни Пуха, бодрого, веселого, поющего "Трам-папам-папам..." и ни черта не петрящего в этой жизни, невеселую сущность которой уже познал мудрый Иа. И заполярный Винни-Пух не заставил себя долго ждать!
Я весело распахнул дверь в кабинет, бодро подскочил к столу и, раздуваясь от гордости, шмякнул перед Александром Васильевичем свое ползучее устройство и заявку на рацпредложение. Не говоря ни слова, включил изделие, и оно, защелкав якорями электро-магнитов, тряско проползло перед потрясенным Александром Васильевичем.
- Теперь можно и кабель тянуть через патерну! - торжествующе пояснил я.
Александр Васильевич минуты две задумчиво рассматривал прибор, потом аккуратно расписался в заявке и акте внедрения, протянул их мне и сказал:
- Вы только не обижайтесь, Юрий Анатольевич, но в кабельную патерну я эту вашу штуку не пущу.
- А как тогда кабель протягивать? Может, Вы покажете?! - агрессивно завелся я, смертельно обиженный недоверием к творению своего ума.
Окорочков обречено вздохнул, устало приподнялся из-за стола и вышел в коридор. Он грустно посмотрел на распахнутый кабельный колодец ввода, в стенке которого зияло отверстие злополучной трубы, потом перевел взгляд на аппаратную в дальнем конце коридора и снова вздохнул. Потом молниеносным движением схватил проходящего мимо агепешного кота Ватсона, мгновенно затянул у него на хвосте узел из кабеля метеостанции и, сунув ошалевшего кота в трубу, неожиданно крикнул ему под хвост: "ПУ-У-У!"
Бедный Ватсон, потрясенный человеческим вероломством, половину трубы проскочил вообще молча, и только у аппаратной из-под земли донесся замогильный рев: "МА-А-А-У!". Через секунду, освобожденный от своих пут Аладушкиным, Ватсон нетвердой походкой убрался восвояси, мимо нас с Окорочковым он пролетел стрелой, злобно шипя. Александр Васильевич грустно посмотрел коту вслед и вернулся в кабинет.
Я остался стоять в коридоре, потрясенный происшедшим не меньше Ватсона. Всего за несколько секунд Окорочков сходу решил поставленную ему задачу, над которой я проломал голову не один час! И вот тогда-то мне впервые пришла в голову мысль:
"Они, старые, мудрые майоры, знают что-то такое, что нам, прочим, неведомо!"
 
ВАТСОН
 
Во время службы в Заполярье многие обзаводились домашними питомцами.
Полчасти, например, разводило декоративных рыбок в аккумуляторных банках, списанных с узла связи. Банки были из сантиметровой толщины зеленого стекла, рыбок в них разглядеть можно было с трудом, а уж породу определить - совершенно невозможно, зато раздобыть такую банку можно было у связистов практически даром - не пропадать же добру!
Жившие на территории части неженатые двухгодилы держали леммингов. Лемминги двухгодилам тоже доставались даром - их приносили в общежитие дневальные по отделам (пушистые зверьки безбоязненно шмыгали по казармам). У дневальных был свой резон - они с удовольствие наблюдали, как глупые двухгодилы собираются по вечерам у распахнутого окна общаги, выпускают на подоконник своих леммингов и зачарованно смотрят на них в напрасном ожидании, что те начнут прыгать с четвертого этажа, как и положено нормальным леммингам.
Начальник четвертого отдела майор Герцен, по его словам, «разводил на продажу породистых доберманов». Доберман, правда, у него был всего один, и то какой-то больной - то уши у него вовремя не вставали, то ноги не вовремя подкашивались. Жена Герцена в морозы и метели самоотверженно выгуливала этого добермана на руках в надежде на скорое исцеление несчастного животного. Куда там! Хитрый цуцик быстро просек, что болеть выгодно - и, знай себе, пердел и кашлял, не собираясь слезать с рук до скончания жизни.
У нас на астрономо-геодезическом пункте жил кот Ватсон, официально числящийся «средством борьбы с биологическим вредителем», а попутно выполнявший другие полезные функции, как то - протягивание кабелей в патернах и создание на техническом здании неповторимой ауры домашнего уюта. По примеру большинства советских воинов, служебными обязанностями Ватсон себя не утруждал - с биологическим вредителем боролся без энтузиазма, предпочитая мышам столовские харчи, кабель через патерну протянул всего один раз, и то не добровольно, а с подачи начальника АГП майора Окорочкова. Что же касается неповторимой ауры домашнего уюта, то после случая с патерной мстительный кот периодически гадил под дверью окорочковского кабинета, и уж такая при этом аура была на здании - будь здоров! Неудивительно, что в моих глазах Ватсон был просто банальным кошаком, ничем особенным из рядов своих помойных соплеменников не выделявшийся. Но жизнь полна сюрпризов.
Как-то раз, на подходе к техническому зданию, мое внимание привлекла странная дыра в сугробе метрах в пяти от крыльца. Приглядевшись внимательнее, я рот раскрыл от удивления - в сугробе зияло средних размеров отверстие, из которого по направлению к зданию вилась змейка кошачьих следов. Именно от дыры к зданию - следов, ведущих от здания к загадочной дыре, не было! Это противоречило всему, что я до сих пор знал о котах, но было совершенно очевидным фактом - морозной полярной ночью кот спал в сугробе, а утром вылез из него и пошел на здание завтракать! И этим котом мог быть только Ватсон, сидящий на обледенелых ступеньках и насмешливо косящий в мою сторону - что, мол, Дуст, не ожидал от меня такого?
Взбудораженный невиданным явлением, я бросился делиться своим открытием со старшими товарищами. Первым, кто мне попался, был старший лейтенант Вовка Агапов, смотревший в комнате отдыха телевизор и фальшиво подтягивающий певцу Добрынину, убеждая кого-то не сыпать ему соль на рану.
- Это кто ж его так достал на здании? - вяло отреагировал Агапит на новость о том, что Ватсон ночует в окрестных сугробах, и снова уткнулся в телевизор.
Несколько разочарованный Вовкиной реакцией на очевидное-невероятное я поспешил в аппаратную, где заполнял журнал приема-сдачи дежурства капитан Королев. «Академик» был человеком здравым, и рассказ про необыкновенные способности Ватсона не должен был просто так проигнорировать. Правда, налетали на него в последнее время периодические приступы дебильного веселья - наверное, переслужил в Заполярье - но сегодня, похоже, он был в норме.
- Ну, надо статью писать в журнал, - задумчиво протянул «Академик», выслушав мой рассказ. Потом глаза у него загорелись адским огнем. - В «Советский воин», ха-ха-ха!
Я молча вышел из аппаратной и зашагал по коридору к учебному классу. Злости на «Академика» не было, я грустно размышлял о том, на какой стадии своей жизни умные, образованные люди перестают замечать удивительное, адекватно реагировать на неведомое? Неужели и меня со временем одолеет этот вирус равнодушия ко всему на свете?
Нет, не бывать этому! «Академик», сам того не подозревая, дал мне хороший совет - конечно же, надо написать про Ватсона в научный журнал! Правда, из научных журналов про животных мне был известен только «Юный натуралист» и еще мистический журнал «Свиноводство», на который офицеры четвертого отдела, якобы, каждый год подписывали Герцена. Масштабы моего открытия сразу отметали «Юный натуралист», что же касается «Свиноводства», то, во-первых, я не был до конца уверен в его существовании, а во-вторых, Ватсон, хотя и был временами порядочной свиньей, все-таки формально относился к кошачьим.
Справедливо рассудив, что узнать про другие солидные журналы можно будет в библиотеке, я отправился к нашим бойцам за фотоаппаратом - снежная лежка Ватсона, следы и сам виновник происшествия должны быть надежно запротоколированы для истории! По пути мне внезапно пришло в голову название журнала «Нешнл Джиогрефик» и я поймал себя на том, что уже знаю, как будет называться моя статья на английском - «Рашен Сноу Кэт».
В учебном классе паковал материалы регистрации рядовой Аладушкин.
- Саша, у тебя есть фотоаппарат? Я сейчас такое обнаружил! - завопил я с порога.
- А в чем дело, товарищ лейтенант? - искренне заинтересовался Аладушкин, которому смертельно наскучило паковать материалы регистрации.
Увидев неподдельный интерес к своей истории, я возбужденно поведал Аладушкину о таинственной норке, следах и очевидных необыкновенных способностях Ватсона. «Рашен Сноу Кэт» сидел тут же на подоконнике, с удовольствием слушая дифирамбы в свой адрес.
- Ну что ты об этом скажешь?- на пафосной ноте закончил я свой рассказ. - Можешь как-нибудь по-другому все это объяснить?!
Вопрос был риторический, но Аладушкин задумался, а потом спокойно сказал:
- Думаю, что могу, товарищ лейтенант.
Взяв за шкирку не особо возражавшего Ватсона, Аладушкин решительно направился к выходной двери. Я, опешив, последовал за ним. Выйдя на крыльцо, Аладушкин молча метнул кошака в знакомый мне сугроб. Ватсон пролетел метров пять по воздуху и, извернувшись, ловко приземлился в снег, образовав в сугробе аккуратное отверстие средних размеров, из которого сейчас же выскочил и поскакал обратно, оставляя цепочку следов, ведущую к зданию.
- Утром снова насрал у товарища майора и пытался свалить на Хунаева, - сурово пояснил Аладушкин и ушел обратно в класс.
Я остался стоять на крыльце, чувствуя себя полным идиотом. Рядом вылизывался довольный Ватсон, периодически бросая лукавые взгляды в мою сторону.
- Ну ты, Дуст, и лошара! - сияли его бесстыжие зеленые глаза.
 
ПРО  МОЖАЙКУ
 
ВСТУПЛЕНИЕ
 
Уважаемые коллеги! Воодушевленный вашими положительными отзывами на цикл рассказов «Будни АГП», я решил претворить в жизнь свою давнюю задумку - написать повесть о курсантской жизни. И написал. Хочу представить на ваш суд несколько отрывков из нее - остудите мой графоманский пыл, пока не поздно, ибо в случае вашего одобрения я постараюсь ее в следующем году издать.
 
ОТРЫВОК 1 (УТРО)
 
- Смирно! - самозабвенно вопят в гардеробе у входа в казарму, гулко бухают сапоги дежурного. - Товарищ полковник, во время моего дежурства происшествий не случилось, дежурный по курсу младший сержант Голосов!
Из гардероба доносится львиный рык - это черной молнией, сметая все на своем пути, в расположение курса врывается наш железный начальник, неустрашимый татарин Расым Ахметович Ишкаев. Появляясь утром на курсе, он, прежде всего, ошарашивает нас каким-нибудь необычным высказыванием, затем доводит до общего сведения какой сегодня день недели, а потом приступает к «разбору полетов» за прошедшие сутки.
На курсе воцаряется гробовая тишина.
- Товарищ Голосов, у вас на курсе до порядка так же далеко, как до Луны! - рычит Папаша и, подумав секунду, добавляет. - Хотя до Луны ближе, согласно новому Уставу!
Курсовой Леандр Юра Присяжнюк в первой шеренге закатывает глаза и тихо подвывает от восторга - он коллекционирует Папашины изречения. Теперь должен последовать второй акт Марлезонского балета - доведение до нас текущего дня недели.
- Здравствуйте, товарищи курсанты! - молодецки приветствует нас Расым, появляясь в центральном коридоре - смуглый, жилистый, гладко выбритый, фуражка лихо заломлена на левое ухо.
- Здравия желаем, товарищ полковник! - грохочем мы в ответ, грудь колесом, вид «лихой и слегка придурковатый», как завещал нашему брату Петр Первый.
Папаша выходит на середину строя, пожимает руку старшине Харламову, обводит нас орлиным взором черных татарских глаз и сообщает:
- Сегодня вторник, товарищи курсанты!
Строй тихо стонет от удовольствия, командиры учебных групп начинают озабоченно оглядывать свои отделения - сейчас Папаша должен перейти к раздаче слонов, и сержанты усиленно припоминают прегрешения своих людей.
Юрка Савченко, командир нашей группы, стоит с каменным лицом - он предчувствует, что сегодня мишенью будем мы. Вчера в кухонном наряде ребята из отделения Вовы Важкого где-то раздобыли картонный ящик сухого льда и во время обеда курсов развлекались, бросая ледяные осколки прямо в борщ. Борщ дико бурлил в бачках, извергая клубы белого морозного пара и брызжа свеклой и капустой на манер гейзера. Глумливая попытка накормить этим борщом «пиджаков» однозначно будет припомнена нам сегодня. Савченко укоризненно смотрит на Важкого - вот, мол, что творят твои уроды! Расстроенный Вова собирается переадресовать упрек Лосеву, бросившему кусок замороженной углекислоты в очко столовского туалета, но тут Папаша, расхаживающий перед строем взад-вперед, словно лев в клетке, внезапно замирает у первой группы.
Командир первой группы Юра Самко, более известный как «Северный Олень», слегка опешив, недоуменно смотрит на него - в чем, мол, дело?
Расым обводит Юрину группу пронзительным взглядом:
- Товарищ первая группа! Товарищ старший сержант Самко! - Папаша темнеет лицом и начинает расходиться. - Вы собираетесь сдавать зачет по технике безопасности?! Так вот, товарищ старший сержант, я вам докладываю, что вы его не сдадите! Вы все сдадите его на два балла!
- Это еще почему? - в свою очередь заводится Северный Олень.
- А потому! Потому, товарищ сержант, что ваша группа занимается расхищением учебно-материальной базы кафедры эксплуатации! И кафедра уже доложила начальнику факультета! - Папашина речь помаленьку теряет связность. - Где сапоги?! Вы проводили утренний осмотр?! Товарищ Самко, у вас не группа, а банда мародеров! Где сапоги, я вас спрашиваю?!
Папаша выдыхается и останавливается перевести дыхание. Я начинаю, наконец, понимать, в чем дело, вокруг тоже понимающе ухмыляются. Как пить дать, Юрина группа вчера разула Иван Иваныча, центральную фигуру тренажера по «откачиванию мертвого человека» на кафедре эксплуатации.
С одетого в солдатскую форму резинового Иван Иваныча курсанты всех факультетов постоянно стаскивают новые сапоги, заменяя их своими стоптанными бахилами и показывая чудеса сноровки, отвлекая внимания проводящих занятия инженеров. Первая группа, как следует из возобновившихся криков Папы, проявила в этом деле небывалый цинизм, сымитировав обморок у курсанта Боцвы, вызванный якобы жутким видом манекена и необходимостью дуть ему в раскрытый рот. Минутной отлучки капитана за нашатырем было достаточно, чтобы в очередной раз переодеть Иван Иваныча в просящую каши подменку.
- А вас, товарищ Боцва, я вылечу! Я вас отправлю на гауптическую вахту! Товарищ Самко, предупреждаю - сколько веревочке не виться, а конец все равно будет!
Это немного разряжает обстановку, по строю прокатываются смешки - нам нравится, что «конец» все равно будет.
Сопровождаемые Папашиными угрожающими напутствиями, спускаемся в третью столовую, где сегодня на завтрак нас ждет «синяя птица».
На Красного Курсанта гулко бухает большой барабан, сопровождаемый заливистой дробью своего младшего собрата. Стройными рядами идут коробки. Не доходя метров тридцать до генералитета, начальники курсов рычат: «Курс, смирно! Равнение на-право!» Сержант из первой шеренги рявкает: «Счет!», и печатающий шаг монолит строя дружно откликается: «И-и-раз!», одновременно поворачивая сотню голов направо. Где-то у Барочной, забросив работу, прильнули к окнам фабрики «Красное Знамя» юные ткачихи, отмечая озорными возгласами каждое курсантское «И-и-раз».
Корпуса Можайки, раскинувшиеся на несколько кварталов, вбирают в себя курсантские колонны, напитывая опустевшие на ночь коридоры и аудитории. Печатают шаг бравые младшие курсы, спешат из общежитий и от молодых жен отягощенные тяжелыми портфелями старшекурсники, упругим шагом идут офицеры-преподаватели, с достоинством шествует профессура. Наш курс под уханье барабана длинной лентой вползает в институтские ворота и бодро шлепает по лужам к серому кирпичному корпусу третьего факультета, где у нас сегодня первой парой лекция по матанализу.
Легко взлетаю на третий этаж, приветствуя знакомых. Народ спешит забрать конспекты и другие учебные причиндалы из личных сейфов. Сейфы нашей группы - серые железные шкафы четыре на четыре ячейки каждый - стоят в коридоре кафедры радиоэлектронной борьбы. Они уже окружены нашими ребятами, которые щелкают замками, извлекая учебники и конспекты. Вокруг спешат по аудиториям третьекурсники, двое тащат тяжелый осциллограф, кто-то, чертыхаясь, несет учебные плакаты - бедлам!
Открывая сейф, с удивлением обнаруживаю рядом с собой преподавателя кафедры майора Каторина, невообразимо задравшего правую ногу прямо на верхушку сейфа и делающего растяжку. Вот какие кремни несут нам высшее образование! Каторин - известный на факультете каратист. Без всякого сомнения, он выбрал для тренировки это неудобное место с целью укрепления своего конзе. Мы уважительно здороваемся с Каториным, и факультетский сенсей доброжелательно кивает в ответ. Проходящий мимо профессор Посохин с любопытством лицезреет это зрелище - не подозревал, какие оригиналы служат на родной кафедре!
Скоро звонок, коридор постепенно пустеет, наши уже рассаживаются по местам в аудитории - пора и мне. Захлопываю сейф, подхватываю сумку с конспектами - и внезапно слышу позади жалобный голос:
- Товарищ сержант! Товарищ сержант! Помогите, я за сейф зацепился!
Это Каторин, геройски державшийся на людях, обессиленно обмяк и обвис на своем сейфе с высоко задранной ногой. Я сразу понимаю, в чем дело - каблук его сапога зацепился за металлический выступ, идущий по верху сейфа. Сколько же он провисел здесь, бедняга? Не в добрый час потянуло его помахать с утра ногами около сейфов!
Хватаю Каторина за ногу и дергаю ее вверх. Освобожденный каратист падает на паркет, бормоча слова благодарности. Поднимаю полевую сумку и, довольный собой, бегу к аудитории. Настроение приподнятое - мы, младшие сержанты, любим, когда нас называют просто сержантами, да и майоров не каждый день спасаешь!
 
ОТРЫВОК 2 (ДЕНЬ)
 
Воскресное утро сияет ясным солнышком, теплый ветерок приятно гладит стриженые затылки. Счастливо избегнув участия в «спортивном празднике» и благополучно пройдя проверку у дежурного по факультету, увольняемые нашего курса весело разбегаются от КПП красных казарм в разные стороны. Мы с Истоминым шагаем к «Петроградской» и, вынырнув на свет божий у Технологического института, трясемся на трамвае до Дерптского переулка, в котором прячется старое общежитие Технолужки.
У дверей в общагу веселая компания из трех местных девиц и молодой человек в черных брюках и бушлате, очевидно курсант военно-морского училища. Хотя нет, кантики на погонах красные - значит из Военно-медицинской академии, и в этом случае мы его хорошо знаем. Подходим к компании, и Игорь хлопает морячка по плечу:
- Слава советской медицине! Здравствуйте, девочки!
- Горячий привет доблестной академии Можайского! - церемонно приветствует нас морской медик, а это никто иной, как Валька Домбровский, воздыхатель одной из здешних второкурсниц. Он, как и мы, примелькался в Переулке, и давно нас знает. Учится Валька на третьем курсе и поэтому пытается держаться с нами покровительственно, но мы его быстро осаживаем. Ну, понеслось.
- Девчонки, слушайте загадку, - с воодушевлением заводит Валька. Он сворачивает кукиш и поднимает его дулей кверху. - Что это такое?
Подруги ответа не знают, мы с Игорем тоже помалкиваем, ожидая подвоха. Когда курсанты в зеленой форме встречаются с курсантами в черном, без взаимных выпадов не обойтись. Так положено, и освященные веками традиции мы свято соблюдаем, хотя и относимся друг к другу с уважением.
- Это курсант строительного училища - вот голова, а это плечи: одно больше другого, чтобы стройматериалы носить! - радостно поясняет Валька и, не дожидаясь реакции публики, видоизменяет свой кукиш, оставляя с каждой стороны дули симметрично по два пальца.
- А это курсант ВИФКа - вон какие здоровые плечи!
Студентки выражают одобрение - про ВИФК знают все.
Валька бросает на нас лукавый взгляд, сжимает кулак и показывает его слушательницам.
- А это курсант Можайки. Вот голова, - показывает на кулак. - А внизу все остальное!
Девчонки сдержанно улыбаются, искоса поглядывая на меня с Игорем. Нас они не знают, но чувствуют, что анекдот рассказан неспроста. По-моему, тупой анекдот, ну да чего еще ожидать от Айболита, переодетого во Врунгеля!
Надо отвечать, но в голову, как назло, ничего остроумного не приходит, Игорь тоже в затруднении. Можно, конечно, проигнорировать гнусную Валькину рассказку, но мы не привыкли оставлять за соперником поле боя, и я начинаю:
- Два курсанта-медика лечат больных на стажировке, проверяющий смотрит, чему их научили в академии. Приходит мужик, жалуется на головную боль. Один курсант - другому: «Вася, выпиши ему пурген!» У следующего болит нога. «Вася, выпиши ему пурген!» Подползает больной с кашлем. «Вася, выпиши ему пурген!» Проверяющий не выдерживает: «Товарищи курсанты! Почему вы всем прописываете слабительное?!» Те в ответ: «Так ведь всем помогает, товарищ майор! Вон приходил мужик с кашлем - а теперь стоит в сторонке и кашлянуть боится!»
Студентки смеются - про волшебные свойства пургена химики наслышаны. Домбровский тоже заливается - не знал этого бородатого анекдота, да и нет там, в принципе, ничего обидного. Положенный по традиции обмен ударами состоялся, и можно снова дружить.
На втором этаже распахивается окно и оттуда, привлеченная общим хохотом, выглядывает стриженая под мальчика незнакомая мне девица. Некоторое время она молча созерцает нашу компанию, потом меняется в лице и издает пронзительный вопль:
- Можайка приехала! Скажите всем!
Рядом с ней появляется еще одна студентка и машет нам рукой:
- Привет, ребята! Мы вас ждали!
Одновременно выглядывают из соседнего окна, с третьего этажа тоже слышен треск раздираемых рам и приветственные возгласы.
Заносчивый Валька потрясен нашей с Игорем популярностью, я тоже несколько ошарашен, поскольку никого из этих девиц вроде бы не знаю, а на третьем этаже у меня уж точно никогда знакомых не было. Настораживает и фраза «скажите всем» - это каким таким «всем»? Замешательство разрешает стриженая, которая просяще вопрошает:
- Мальчики, когда своим матан сделаете, поможете нам? У нас по практике завал!
Ну, все понятно. Похоже, сегодня придется решать задачки не только нашим знакомым, но и всем, кто сядет им на хвост. Я открываю дверь в общежитие, Истомин задерживается, чтобы сказать Домбровскому:
- А ты приходи в период месячных, может, и твои таланты потребуются!
- Пошли вы в жопу, - бурчит Валька, уныло плетясь за нами.
По крутой лестнице поднимаемся к вахте. На Дерптском замечательная вахта - дежурство попеременно несут бравые старички, питающие явную слабость к военным и пропускающие нас в общежитие беспрепятственно. Сегодня дежурит бодрый лысый дед, доброжелательно глядящий на нас из-за стола. Я ему козыряю по всей форме, и морщинистое лицо расплывается в улыбке. Снизу подтягиваются Игорь с Валькой.
- Заждались вас девчата, - сообщает нам дед. - Проходите скорее!
С вахты выходим прямо в общий коридор второго этажа, спугнув чахлого молодого человека со впалой грудью, видимо, представителя немногочисленной мужской части населения общежития. Похоже, местные дохляки не имеют большого успеха у своих сокурсниц - вылетевшая откуда-то рыжая девчушка метеором проносится мимо своего невзрачного соседа и с восторженным визгом прыгает на шею Вальке. Радостно хохочущий Домбровский кружит ее в воздухе, развевается халатик, летят в стороны тапки, сияют глаза! Сделав ручкой ободрившемуся Вальке, расходимся - я сворачиваю к ближайшей двери, Игорь направляется дальше - комната его ненаглядной Эли находится в самом конце коридора. Хорошее имя «Эля», теплое такое. Жаль, что со временем оно неизбежно превратится в какую-нибудь Эльвиру или Элеонору.
Таня открывает, едва я прикасаюсь к двери - уже оповещена о нашем прибытии. Мы шутливо тремся носами. За время моего долгого отсутствия она как-то неуловимо изменилась - повзрослела, что ли - хотя на ней хорошо знакомый халатик в горошек, а лицо горит всегдашним румянцем.
- Пришел пропащий Ветер - значит, снова поцапался со своей Мариной, - проницательно определяет Танюха и затаскивает меня к себе.
Комнаты на Дерптском большие и светлые, с высокими побеленными потолками. Кровати и нехитрая мебель студенток, прижавшиеся к стенам, сиротливо теряются на фоне такого простора. Положение несколько спасают наклеенные почти до потолка плакаты с лохматыми обезьянами и похожими на них волосатыми рокерами - «грязными битлсами», как выражается наш зам генерал Широков. Танькиных соседок нет - грешно торчать в общаге в такое чудесное воскресенье - и я вальяжно разваливаюсь на чьей-то кровати, пока Таня накрывает на стол.
С некоторым сожалением отрываю зад от мягкой кровати, но тут же взбадриваюсь - на столе появляется круглая жестянка дефицитного индийского кофе, с глянцевого бока которой мне подмигивает веселый пузан с явно излишним количеством конечностей. Литровая банка сахарного песку, батон и кусочек сыра довершают картину предстоящего праздника желудка. Урча от сладостных предвкушений, сбрасываю китель и галстук.
Танька между делом объясняет, что на кофейной банке вовсе не веселый пузан, а, скорее всего, индийская шестирукая богиня смерти Кали. Свистит, конечно, какой дебил нарисует богиню смерти на пищевом продукте? Никто ж покупать не будет! Шумно отхлебнув смертельного кофе из большой треснутой чашки «Олимпиада-80», собираюсь изложить свои соображения, но не успеваю - в дверь нетерпеливо стучат, и на пороге появляется давешняя стриженая студентка. В руках у нее подношение - тарелка с половинкой вафельного торта «Арктика», под мышкой конспект, а за спиной еще кто-то. Освобождаю место на столе, Танька смеется, девицы вваливаются в комнату - ну, понеслось!
Два часа пролетают незаметно. Чувствую, как начинает затекать спина, несмотря на периодические потягивания, деревенеют пальцы. Красны девицы из Технолужки вьются вокруг с нежным воркованием, подсовывая очередное задание и жалобно хлопая ресницами. Практически никого из них я не знаю, что, впрочем, не мешает им приятельски чмокать меня в щеку и фамильярно называть Ветром. Матанализ, физика, аналитика - интегралы, сантистоксы, миноры - голова потихоньку начинает идти кругом. Откладываю очередную тетрадку, исчерканную формулами, и обреченно гляжу на вновь распахивающуюся дверь. На пороге возникает девица в белом и плачущим голосом причитает что-то про «образ...» и «лап-лап...». Ну что за наказание - кто-то ее назвал образиной и облапал - мне теперь и с этим разбираться? Танька пододвигает очередной стакан смертельного кофе, а чья-то рука в фенечках подкладывает новую тетрадку с сомнительной надписью «Анал», очевидно по аналитической геометрии.
Девицу в белом оказывается никто не обзывал образиной и не лапал - просто у нее задача на преобразование Лапласа, которую я быстро решаю. Прекрасное окружение с тихим восхищением взирает на меня, отдавая должное военной математической школе. Возвращаю последний конспект и устало потягиваюсь - все! Подруги радостно галдят и благодарно меня тискают. Уходить, похоже, никто не собирается - повеселевшие студентки, оживленно болтая, расположились на всех стульях, подоконниках и кроватях.
Лениво прислушиваюсь к разговору, и благодушие меня быстро покидает - беседа принимает опасное направление. Рыженькая девчушка на смятой кровати взахлеб описывает прошлогоднюю масленицу, на которой мы с Игорем водили компанию дерптских первокурсниц в ЦПКО кататься на финских санях. Сходили мы тогда действительно чудесно - катались на санях по тихому белоснежному парку, слушали композитора Гладкова, исполнявшего нам с холодной эстрады песню про эскимоса, играли в снежки и целовались. На выходе из парка к девчонкам привязались два хулигана, на свою беду не заметившие нас с Игорем. После короткой рукопашной один из них сбежал, напутствуемый пинками, а второй был сброшен с низкого мостика прямо в замерзшее озеро. Вид торчащего по пояс изо льда хулигана привел наших подруг в неописуемое возбуждение - увести их с мостика стоило немалых усилий. Достойным завершением похода стала посиделка в пышечной на Технолужке. Рыженькая, видимо, была тогда с нами - кое-что путает, но в целом рассказывает верно.
Я уже предчувствую, к чему такие разговоры приведут - умиротворенных красавиц однозначно потянет на приключения. Настроение портится. Не то чтобы я не хотел пошляться по Ленинграду в обществе десятка веселых студенток - вовсе нет. Просто прогулки с девицами по городу предполагают покупку им мороженого и воздушных шариков, кормление пирожками, оплату проезда и аттракционов. А я сейчас совершенно пустой - конец месяца все-таки, какие уж там прогулки! Потерянно ерзаю на стуле и затравленно оглядываюсь. Предложить красавицам самим платить за проезд и развлечения у меня язык не повернется - не только потеряю лицо, но и брошу тень на курсантов как класс. Но что же делать?
Девицы между тем входят в раж:
- Давайте в Пушкин! В Камероновой галерее выставка костюма!
(Боже ты мой!)
- Поздно туда ехать, да и Ветру неинтересно будет...
(Точно, точно!)
- ...лучше погнали в Парк Авиаторов на чешские аттракционы!
(Кошмар-то какой!)
- А давайте голышом искупаемся в ЦПКО - откроем сезон!
(Какая здравая мысль!)
- Да ну, холодно еще, лучше покатаемся там на катамаранах!
(А все так хорошо начиналось!)
- Может, просто купим портвейна и посидим у Тани?
(Ну почему нам так мало платят?!)
Лицо у меня, должно быть, отражает эти мысли - краем глаза ловлю лукавый Танин взгляд. Перегнувшись через стол, шепчу ей на ухо:
- Таня, выручай, у меня финансово-сексуальный кризис (Это когда лезешь в кошелек за финансами, а там - х...й! Прим. автора).
Танюха тихо кивает и незаметно исчезает из комнаты - у меня появляется надежда, настроение улучшается, и я благосклонно откликаюсь на поступающие предложения, время от времени бормоча: «Да-да» и «Точно-точно». Физически ощущаю, как тянется время. Интересно, у Истомина такая же ситуация?
Трах! Дверь с грохотом распахивается от мощного пинка, и на пороге возникает здоровенный мариман с красной повязкой на рукаве - патруль! Он обводит комнату свирепым взглядом и тычет в меня пальцем:
- Вы арестованы! Следуйте за нами в комендатуру!
В проеме двери виден Истомин, которому крутит руки второй патрульный, держащийся к нам спиной. Девицы потрясенно молчат, и я медленно поднимаюсь с трагическим выражением лица:
- Прощайте, девочки, жаль, что так получилось...
Времени, кстати, терять нельзя - ошеломление продлится недолго - хватаю китель с фуражкой и выскакиваю в коридор. Тут уже вовсю причитают Таня с Элей, обзывая «патрульных» уродами и сатрапами. Игорь вопит: «Прощайте, товарищи!», Валька Домбровский картинно выворачивает ему руки, стараясь держаться спиной к торчащим из двери девчонкам - на рукаве красная повязка с вызывающей надписью «ДНД» - умора!
Притихшие красавицы потрясены разыгрывающейся перед ними трагедией и не решаются выйти из Танькиной комнаты. «Патруль» волочет нас к выходу, еле сдерживая хохот, дед на вахте тоже улыбается - видимо, в курсе происходящей спасательной операции. Благодарно целую Таню на прощание и с видом мученика машу выглядывающим в коридор подругам.
На улице еще видно солнце, мы почти бежим за угол ближайшего дома, задыхаясь от смеха, пришедшие в себя девчонки вопят из окон общаги проклятия «патрульным». Под истошный крик «Козлы!!!» забегаем за дом и разражаемся хохотом, к которому присоединяются подбежавшие Эля и Валькина девчонка. Здоровенный мариман оказывается первокурсником из Ленкома, которого Таня перехватила прямо на улице, а план нашего спасения придумала Эля. Она же достала реквизит - повязки местных дружинников.
Мы прощаемся. Игорь с Элей идут к остановке, Домбровские возвращаются обратно в общагу, первокурсник ложится на прежний курс, гордый, что помог старшим товарищам. А мне пришла пора подумать о достойном завершении столь плодотворно начатого дня, поэтому, дошагав до Московского проспекта, направляюсь к ближайшей остановке и мчусь к Парку Победы, откуда совершаю марш-бросок к СКК. Сегодня здесь выступает группа «Пудис», бесспорно лучшая немецкая группа со времен «Чингисхана». Билета у меня, конечно же, нет, зато есть фактор внезапности и красная нарукавная повязка, которую я по-рассеянности утащил с Дерптского. Нахально надавив на контролеров, я имею реальный шанс прорваться на концерт под видом патрульного, отставшего от начальника патруля и имеющего законные права здесь находиться для поддержания порядка. Кстати, вот и серебристая шайба СКК, патруль - на выход!
 
ОТРЫВОК 3 (ВЕЧЕР)
 
Булочная-кондитерская на пересечении Чкаловского проспекта и Большой Зеленина почти пуста. За окнами синеет вечер. Хлебный отдел уже закрыт, там темно, и только в маленьком кафетерии у столиков стоят запоздалые курсанты, запивая песочные полоски и сдобные булочки горячим кофе с молоком. Бабулька-продавщица за стойкой с философским спокойствием взирает на последних посетителей, она давно привыкла, что курсантская мафия околачивается здесь и до и после закрытия заведения.
Выхожу на Чкаловский с приятным чувством сытости и тепла. Моих монеток хватило на кофе и две полоски - последние радости прошедшего увольнения. Прорваться на «Пудис» не удалось - непреклонные контролерши у входа в СКК доходчиво объяснили, что на сегодня лимит хитрожопых курсантов с различного рода повязками и значками исчерпан. А тех, у кого на повязке написано «ДНД», вообще надо гнать подальше поганой метлой.
Не спеша бреду по направлению к красным казармам третьего факультета, на каждом шагу приветствуя знакомых. Нас много в этот час на Чкаловском, Зеленина и Пионерской - это наш район. Из Музыкантского переулка навстречу вываливает толпа распаренных девчонок и курсантов - закончились танцы, и я как будто вижу, что сейчас происходит в клубе. Ансамбль уже попрощался и собирает инструменты, в гардеробе давка, и лишь последние пары в нерешительности стоят на лаковом паркете танцевального зала, не желая прощаться с праздником, не веря, что все уже закончилось. И как чудо, с оркестрового балкона вдруг доносится тихое постукивание палочки, задающей ритм, и музыка вновь врывается в зал, отражаясь от белых колонн:
 
Вот, новый поворот,
И мотор ревет - что он нам несет?
 
И девчонки, как сумасшедшие, сбрасывают туфельки и пускаются в самозабвенный пляс в одних колготках, и огонь горит в их глазах, и в этот момент я их всех люблю! Сколько раз я сам летел с ними по пустому залу!
Сторонюсь, пропуская танцоров, и закоулком срезаю угол на Пионерскую. Маленький скверик у памятника вредоносным пионерам, подносившим в революцию снаряды для обстрела нашей казармы, полон народу - здесь тихо шепчутся перед расставанием влюбленные пары. Друг друга никто не стесняется, здесь все свои. На другой стороне улицы яркие лампы освещают плац третьего факультета за красным кирпичным забором, черная железная дверь КПП распахнута настежь, открывая проход возвращающимся увольняемым. Беззаботность службы обманчива - в тени двери притаился дневальный по КПП, зорко следящий, чтобы на плац не юркнул посторонний.
Дневальным сегодня стоит Сашка Франков из первой группы. Он не одинок - приблизившись, замечаю, что Франка сзади нежно обнимают за шею, не давая пропадать воскресным вечером. Видимо дежурный по факультету куда-то отлучился, не то бы вмиг разогнал эту идиллию! Поздоровавшись с Франком и его подругой, ныряю в дежурку, где за столом усталый помдеж Ясинский с четвертого курса контролирует прибытие увольняемых и отмечает увольнительные записки. Меня он приветствует вялым кивком, не отрываясь от телефонной трубки, и быстро ставит на записку время прибытия с росписью. Выскальзываю обратно, не мешая помдежу - его окружают многочисленные родители и девушки, упрашивающие вызвать на КПП своих многочисленных сыновей и возлюбленных. Замученный Ясинский, сладкая мечта всех Оленек и Светочек из секретной части факультета, самоотверженно старается выполнить все заявки, не упуская при этом бразды правления факультетом - в раскрытую мною дверь он замечает творящееся на КПП безобразие и рявкает на Франка:
- Ну-ка, хорош там лизаться! За входом смотри, как следует!
Осторожно прикрываю дверь в дежурку, присоединяюсь к ребятам, и Франк делится последними новостями.
Оказывается, сменившийся дежурный по институту был очень беспокойным человеком, решившим взять за зад всех самоходчиков со старших курсов, проживающих в общежитии на Белоостровской. Ничего не подозревающие самоходчики после проведенной по комнатам вечерней поверки как обычно нарядились в гражданку и исчезли навстречу упоительной ночи. Подвоха они не ждали, но хмурое утро встретило неприятным сюрпризом - дежурный по институту, собрав и факультетских дежурных, приехал в общагу и установил кордон у вахты, злорадно поджидая гуляк, возвращающихся помыться и переодеться. Предупрежденные самоходчики, сгруппировавшись за мусоросборником напротив входа, лихорадочно искали выход из положения, офицеры дежурной службы спокойно ждали, зная, что тем некуда деваться. Затянувшееся ожидание было внезапно нарушено ворвавшимся со двора всклокоченным курсантом, который, распахнув дверь, обвел столпившихся на вахте офицеров диким взором и отчаянным голосом прокричал: «Вы вот здесь стоите, а там человек полез на десятый этаж и разбился!» Похолодевший полковник со свитой бросились наружу и, обежав общежитие, увидели беднягу, для которого это утро оказалось последним - неестественно вывернув руку и раскидав ноги в тяжелых ботинках, он нелепым ворохом одежды ничком распластался под балконами. Дежурному по институту стало плохо с сердцем, и он осел тут же у стены, остальные в ужасе кинулись к искалеченному трупу, надеясь на чудо и отлично понимая, что чудес в жизни не бывает.
Но этим утром чудо все-таки произошло. «Покойник» внезапно принял упор лежа, взял низкий старт и, не оглядываясь, вприпрыжку припустил через дорогу к подошедшему сороковому трамваю! За спинами оцепеневших дежурных гулко хлопнула тяжелая дверь - последний из самоходчиков исчез в глубине общежития. Потрясенное молчание сменилось облегченным хохотом офицеров, оценивших выполненный маневр - в этом месте Франк не выдерживает и тоже прыскает вместе с нами.
Дежурный по институту красоты маневра, однако, не оценил и доложил о происшедшем начальнику института генерал-полковнику Холопову, в результате чего на службу после обеда были вызваны все начальники курсов - контролировать воскресные миграции курсантов в своих подразделениях. Оказывается мы, уволившиеся в город с утра, и не подозревали, как нам повезло - после трех заявился Папаша, злой как зверь из-за испорченного воскресенья, и на курсе начались нескончаемые построения, проверки и уточнение расхода личного состава, вконец отравившие жизнь тем, кто сегодня не попал в увольнение. Раззадорившийся Папаша даже самолично сходил на стадион «Петровский» на Ждановке - проверить, играет ли в футбол большая группа любителей спорта, смотавшаяся туда по рапорту, подписанному старшиной Харламовым. Самоходчиков он, разумеется, не нашел и в гневе кинулся обратно на курс организовывать их розыски, однако за время его отсутствия на курсе написали новый рапорт, заменив стадион «Петровский» на стадион «Балтика» и мастерски подделав подпись Харлама. Разъяренного Папашу удалось убедить, что он ошибся, а второй раз, да еще на «Балтику», расположенную у черта на рогах, Расым не пошел.
Франк ждет, пока мы немного успокоимся, прежде чем продолжить - оказывается, это еще не все! Папаша пробыл на курсе до ужина, после чего, ко всеобщему облегчению, ушел. Облегчение, однако, продлилось недолго - уже сделав нехилый крюк по Красного Курсанта, Музыкантскому переулку и Пионерской, и добравшись до факультетского плаца, на котором стоял его желтый «Жигуль», Папаша внезапно вспомнил, что забыл в канцелярии свою папку. Зайдя к дежурному по факультету, он принялся названивать на курс, чтобы дневальный принес ему эту самую папку, однако безрезультатно - телефон курса был железно занят. Сначала наивный Расым не придал этому особого значения и даже обсудил с дежурным по факультету тонкости уборки закрепленной территории в надежде, что телефон вскоре освободится. Однако время шло, а просвета все не было. Папаша стал нервничать - перспектива тащиться обратно на курс, да еще и подниматься на четвертый этаж, радовала мало. Но выбора не оказалось - прождав полчаса, взбешенный Расым рысью кинулся назад, взлетел по лестнице и остановился как вкопанный, потрясенный открывшимся перед ним зрелищем. У тумбочки дневального стоял дежурный по курсу сержант Ермолаев в черных очках и пел в телефонную трубку: «...to say, I love you...», подражая слепому американскому певцу Стиву Уандеру, а дневальный со штык-ножом на заднем плане изображал чайку, добиваясь особенного сходства с популярным видеоклипом. Увидев Папашу, Ермолаев в замешательстве застыл со злосчастной трубкой, похожий в своих очках на кота Базилия, а дневальный еще успел по инерции пару раз взмахнуть руками и выкрикнуть: «Курлы-курлы!». Этого Папаша вынести уже не смог - он издал леденящий душу вопль, обежал три раза вокруг тумбочки дневального и умчался как дикий человек в неизвестном направлении, забыв от ярости снять Вовку с наряда, не говоря уже о злополучной папке.
Франк рассказывает в лицах, то сбивая набекрень фуражку, то прикладывая к глазам «очки» из большого и указательного пальцев, я задыхаюсь от хохота, девица тоже близка к истерике - у нас не соскучишься!
Бдительный Сашка тем временем прерывает рассказ и внимательно оглядывает очередную посетительницу, несмело заглядывающую с улицы на КПП. Это совсем юная пэтэушница, маленькая и полупьяная, как все пэтэушницы в воскресный вечер, на милой мордашке - застенчивая улыбка. Она оглядывает нас чистым взглядом подведенных глаз, хлопает чудовищно накрашенными ресницами, пошатывается и полушепотом произносит:
- Мне бы Юру! - улыбка при этом становится блаженной, а глаза начинают закатываться, словно одно это имя доводит ее до экстаза.
Мы переглядываемся - это что еще за чудо? Франк терпеливо объясняет гостье, что Юр в институте пруд пруди, и чтобы заполучить конкретного Юру хорошо бы знать с какого он факультета и курса, а в идеале - его фамилию.
Девчушку это не смущает - она снова покачивается и туманным взором впивается в круглую крепостную башню, темнеющую в глубине плаца.
- Он живет вон там, в башне, на четвертом этаже! - замирающим от волнения голосом сообщает она о своем принце.
Вообще-то у нас в этой башне туалет, и жить там ее принц мог бы лишь в случае хронической диареи, но мы ей об этом не говорим, а пытаемся выяснить хоть какие-нибудь приметы этого Юры, который, похоже, все-таки с нашего курса.
- Он... красивый! - выдыхает малышка, приваливаясь к стене, словно ноги отказываются держать ее при одном воспоминании о прекрасном Юре.
- Вот, к примеру, тоже Юра, и тоже красивый! - поддразнивает ее Франковская подруга, показывая на меня.
Пэтэушница смотрит на меня, и в ее раскрашенных глазах мелькает ужас. Она даже слегка отшатывается, потрясенная нашим святотатством.
- Нет! Мой Юра взаправду красивый! Он... как солнышко!
Франк понимающе кивает и идет в дежурку вызывать Присяжнюка, я прощаюсь и выхожу за ворота - пора идти на курс. На душе легкая досада - неужели я выгляжу НАСТОЛЬКО хуже Присяжнюка?!
 
ОТРЫВОК 4 (ПОСТРОЕНИЕ)
 
Еще не подведены итоги ПХД, еще не вернулись с объектов все рабочие команды, еще не высох свежевымытый паркет казармы, а на курсе уже начинается суета. Бытовка забита народом, все гладятся, за утюгами очередь, жужжат электробритвы, из умывальника дикие вопли любителей помыть голову ледяной водой из крана, за каптерщиком Лехой Портновым - длинная очередь прихлебателей. Это особая суета, всегда волнующая курсантское сердце - это суета перед увольнением.
Я критически осматриваю свою парадную форму и остаюсь доволен. Даже гладить не надо, и рубашка почти свежая. Не спеша переодеваюсь, споласкиваю лицо дешевым одеколоном и устраиваюсь на подоконнике нашего спального расположения в ожидании построения. Слегка разморенный весенним солнышком, лениво наблюдаю за народом, который вовсю готовится к предстоящему увольнению.
Вот Слава Раков сосредоточенно нюхает носки, определяя, можно ли в них появиться в приличном обществе. Результаты явно неутешительные - это видно и от окна. Стирать поздно, не успеет высушить до увольнения - народ гладится, за утюгами очередь в полбытовки. Но разве есть безвыходные ситуации для советского курсанта? На лице у Славы появляется решимость - он поливает носки одеколоном «Айвенго». Это все равно, что сыпать сахар в пересоленный суп - получается натуральное дерьмо, в чем Слава немедленно убеждается, в очередной раз осторожно нюхнув носок. Растерянность на лице Ракова снова сменяется решимостью, и он куда-то убегает в своих носках к искренней радости остальных обитателей спального расположения.
Из дальнего угла, скрытого рядами двухъярусных кроватей, доносится бренчанье гитары, голоса и взрывы хохота. Это начала свою работу неформальная организация, стихийно возникающая каждые выходные - «Клуб лишенных увольнения». Клуб объединяет всех, кого лишили вожделенного увольнения за учебу или «политику», а также не попавших в заветные тридцать процентов. Сейчас те, кто по воле судьбы оказался в этом углу, с завистью смотрят на суетящихся увольняемых, отпускают шутки в их адрес и натужно стараются показать, что им тоже весело и хорошо.
- Увольняемые, выходи строиться! - кричит дневальный.
Из расположений учебных групп высыпают увольняемые, на ходу заправляясь и приглаживая волосы, чтобы они сошли за короткую аккуратную прическу. Спрыгиваю с подоконника и выхожу вместе со всеми.
Старшина Харламов медленно обходит строй, придирчиво оглядывая каждого. Обычно, при осмотре слабым местом всегда является прическа, которая, по идее, должна соответствовать плакату «Образцы причесок военнослужащих», висящему в бытовке. Эти образцы настолько кошмарны, что о появлении с такой прической в приличном месте даже речи быть не может. Харлам, будучи человеком здравомыслящим, не требует подобных крайностей, но, стоит кому-то обрасти чуть более установленной им нормы - и нарушитель безжалостно изгоняется из строя.
Сегодня с прическами у всех полный порядок. В четверг был внезапный строевой смотр факультета, о котором Папаша предупредил нас за две недели, и мы привели себя в требуемый уставной вид. Харлам, бегло пробежавшись по нашим затылкам, переходит на проверку цвета носков, наличия носовых платков и расчесок в чехлах, обязательных 10 рублей и тому подобных мелочей. Осмотром он остается доволен - удивительный факт - и собирается раздать увольнительные записки, как вдруг от тумбочки дневального орут:
- Курс, смирно!
- Товарищ подполковник, во время моего дежурства происшествий не случилось, курс готовится к увольнению, дежурный по курсу сержант Соболев! - рапортует кому-то дежурный в вестибюле казармы.
Кто это там заявился? Я выглядываю в вестибюль - ага, это подполковник Репин, заместитель начальника факультета по службе войск. С чего это он пожаловал к нам в субботу - да еще и не один?! Рядом с низеньким плотным Репиным стоит элегантная женщина лет тридцати, с интересом озираясь по сторонам.
Мы недоуменно переглядываемся, но в это время Портнов, проходящий за строем, громким шепотом сообщает, что это ревизор, прибыла для проверки учета материального имущества на курсе.
Харлам докладывает Репину, тот благосклонно принимает доклад, поворачивается к нам и угукает:
- Здравствуйте, товарищи курсанты!
- Здравия желаем, товарищ полковник! - гаркаем мы в ответ.
У всех дурное предчувствие, поэтому выкладываемся на всю катушку, выпячиваем колесом усыпанные значками груди, но не помогает.
- Напоминаю вам о правилах поведения в городе, товарищи курсанты! - важно изрекает Репин и начинает «напоминать», изредка бросая косые взгляды на свою молодую спутницу.
Напоминание затягивается. Я пропускаю избитые фразы из одного уха в другое, мне обидно за дергающихся в строю от нетерпения ребят - у них же весь небольшой остаток времени в городе расписан по минутам! Харлам, уже инструктировавший нас, тоже неодобрительно посматривает на Репина - но тому, конечно, хоть бы хны! Электрические часы на стене с неумолимым щелканьем перебрасывают тяжелую черную стрелку вперед, озвучивая убиваемые минуты. Хочется материться.
Ага, похоже, материться не придется. Наступившая на курсе гробовая тишина выталкивает меня из задумчивости и заставляет восстановить в памяти последнюю фразу Репина. А фраза эта весьма примечательна, особенно если учесть стоящую рядом прекрасную ревизоршу:
- А ботинки у курсанта должны блестеть как у кота что?
Неуместность вопроса доходит до Репина уже после самой фразы, он замолкает и, скосив взгляд на заливающуюся краской женщину, с растерянным видом ждет, когда из монолитного строя злых на него увольняемых донесется неизбежный ответ этот несложный вопрос.
Молчание затягивается - все с удовольствием созерцают застывшего с открытым ртом Репина. Наконец кто-то, сжалившись, бросает:
- Глаза, товарищ полковник!
- Правильно, глаза! - облегченно вскидывается Репин и, от греха подальше, приказывает Харламу поскорее отправлять увольняемых.
 
ОТРЫВОК 5 (НАРЯД)
 
Столовая внезапно наполняется шумом, стуком и веселым гомоном. Это точно по расписанию, тремя мощными потоками, в основной и запасные входы в нее вливаются толпы голодных сослуживцев. Я широко шагаю к варочной, толкая перед собой трехъярусную тележку. Вот, кстати, показались и наши:
- Игорь, Ветер, привет! Что сегодня на ужин?!
Я помалкиваю, а громыхающий за мною Истомин безжалостно крушит их мечты вкусно покушать:
- Сегодня, ребятки, кашка-парашка, приятного аппетита!
Глядя на кислые рожи однокурсников, я вдруг чувствую себя в чем-то виноватым, хотя ко включению в меню ячневой каши не имею никакого отношения. Сворачиваю в предбанник варочной, где толстая Нюра накрывает дежурному по институту столик, за которым тот будет «снимать пробу пищи из общего котла». У нас бытуют сильные подозрения, что для дежурного поварихи варят кашу в отдельной кастрюльке, может быть даже на молоке.
- Ты ему из общего котла ложи, слышишь, Нюр? - добродушно советует Истомин, проезжая в варочную.
Нюрка выразительным движением толстой задницы посылает нас куда подальше. Умеет же! Мы смеемся.
Аникин с полной тележкой уже выруливает навстречу, он ухитрился на оба яруса своей тележки поставить бачки в три ряда. Из крайних, сильно наклоненных к центру бачков, каша не выплескивается, а это возможно только при солидном недоливе. Впрочем, нас такое положение дел более чем устраивает, ведь с такой тележкой можно обслужить сразу полтора зала!
- Поберегись! - маленький Аникин с усилием толкает непослушную тележку к выходу, набирает скорость, и дальше уже тележка тащит его.
Мы с Истоминым шарахаемся в сторону, Андрюшка пролетает мимо, каким-то неимоверным финтом поворачивает и с гиканьем устремляется по широкому коридору к залам, пугая опоздавших.
Заезжаем в варочную. Сапоги скользят, как по льду. Каждый наряд при смене драит кафель варочной посудомоем, но жир здесь, кажется, навсегда въелся во все поры.
Ага, вот и разгадка недолива! Над огромным электрическим баком с кашей возвышается длинная фигура Сашки Кураева. Ирмы-раздатчицы нет, и Сашка делает для зальных доброе дело, накладывая по пол-корца.
- Наливай! - я со стуком припарковываю свой броневик к баку. Сзади подруливает Игорь, легко пиная меня своей телегой в мягкое место. Черныш, наполняющий чайники у чайного бака, матерится - по всей видимости, обжег кипятком руку.
- Первый! - начинает свое черное дело Сашка, плюхая половину большого половника в бачок на моей тележке. Серая клейкая жижа отвратительно булькает. Второй ему наполнить не удается - появляется Ирма, с трогательным бесстыдством подтягивая трусики под белым халатом.
- Шурик, спасибо, родной, - бормочет она и тяжело взгромождается на лавку у бака.
- С облегчением! - Сашка церемонно возвращает ей половник.
Ирма хапает толстой рукой инструмент, явно недовольная кураевской заботой, и тут замечает мой бачок.
- Да ты что, охренел, Саня?! - вопит она, азартно запуская половник в бак. - Знаешь, как нас за недолив дерут!
- Эй, эй! - одновременно орем мы с Игорем, предчувствуя недоброе. - Ее все равно никто не ест!
- А мне-то что, - безжалостная Ирма плюхает мне целый половник. - Уплочено!
Из открытого прохода слышны стуки, звон и вопли - курсы уже расселись, мы катастрофически опаздываем. Черныш, скользя по полу, тащит свою тележку к выходу, расплескивая чай.
- Я сейчас, мужики! - кричит он.
Мне жарко в душной варочной, лицо все мокрое от пота, я раздраженно кричу на Ирму:
- Шевелись быстрее!
Ирма работает с быстротой автомата, лицо красное, толстые руки мелькают как крылья ветряной мельницы. Хватаю мгновенно нагревающиеся бачки и устанавливаю их на нижний ярус. Серая каша расплескивается через края, руки завтра будут в ожогах, как и всегда, впрочем. Краем уха слышу, как Ирма орет кому-то истошным голосом:
- Какое еще, в жопу, взвешивание?! Курсы пришли!!
Разгибаюсь и вижу сконфуженного дежурного по столовой. Ага, попался под горячую руку толстухе! Выволакиваю непослушную тяжелую тележку в коридор и почти бегом припускаю к конечным залам. Там первые курсы, они еще употребляют подобные кулинарные извращения, курсы постарше предпочитают добрать свое в буфете у Аллочки.
На всякий случай заезжаю в два попутных зала и интересуюсь:
- Парашу будет кто есть?
Народ с негодованием отказывается, я еду к первокурсникам и разгружаюсь. Ешьте, ребятки, подрастайте быстрее.
Ускоренным шагом иду обратно, пора развозить чай.
- Начальник! Начальник! - это Аникин. Стоит с пустой тележкой у зала «пиджаков» и призывно машет рукой.
Так, похоже, без эксцессов сегодня все-таки не обойдется. Тяжело вздохнув, шагаю к «пиджакам».
Полузащитники уплетают за обе щеки кашку-парашку и возмущенно орут на Аникина. Тот лупает глазами и выразительно смотрит на меня - разбирайся, мол, начальник. Мое появление подливает масла в огонь - опознав во мне старшего, пиджачины немедленно переносят на меня весь пыл своего возмущения. Лопочут они что-то маловразумительное про свои нарушенные права, режим питания, жалобы и наказания.
- Приятного аппетита! - издеваюсь я над ними и, повернувшись к старшинскому столику, делаю официальное лицо. - Товарищ старшина, наведите порядок в зале! Какие у вас претензии к действиям наряда?
Лысый очкастый старшина пискливым голосом легко успокаивает своих правдоискателей, поворачивается ко мне, неожиданно принимает строевую стойку и выпаливает:
- Мы предъявляем претензии вашему наряду по сервировке и обслуживанию нашего зала! На столах нет вилок и маленьких ложечек - одни большие ложки! И чай холодный!
Я с сожалением смотрю на пиджачного старшину - стоит за столом, как на плацу, руки по швам. Интересно, ему не приходит в голову, что он довольно нелепо выглядит? Удивительно, почему самые рьяные строевики получаются именно из «пиджаков»? Скорее всего, тут комплекс неполноценности перед кадровым составом, стремление изо всех сил показать, что «тоже военный».
Пришедшие в Можайку после четырех лет обучения в гражданских вузах, курсанты спецкурсов - «пиджаки» - вызывают глухую неприязнь у всех кадровых курсантов, независимо от курса и факультета. Весело прожигавшие студенческую жизнь в то время, когда мы постигали военную науку в нарядах и на учениях, «пиджаки», по общему мнению, получают погоны на халяву. За полноценных офицеров их тоже считать не будут, и в войсках наградят презрительной кличкой «полузащитник». В пестрой толпе «пиджаков» есть много отпрысков влиятельных военных, которым сановные папаши предложили наилегчайший путь к получению офицерского звания. А недостающие четыре года выслуги эти ребята легко наберут службой в льготных районах, куда их распределят после выпуска. Я недолюбливаю эту публику и невольно переношу нетерпимость к ним на всех «пиджаков», а они только усугубляют ее своей абсолютной неприспособленностью к армейской жизни и незнанием ее неписаных законов.
Сейчас я стараюсь внушить себе, что «пиджаки» - вполне нормальные ребята, по каким-то жизненным обстоятельствам поменявшие место учебы. Может, семью молодую нечем кормить, а у нас стипендия на старших курсах девяносто пять рублей против сорока студенческих. А может, Родину внезапно возлюбили как-то особо сильно? Внушение удается - я добрею душой и решаю ограничиться простым посыланием их всех подальше. Тем более что самолично приказал расставить им чайники за полчаса до основной раздачи, чтобы после прихода курсов было меньше работы.
- Эти случаи неоднократны, и мы будем добиваться у дежурного по институту вашего наказания! - продолжает меж тем на беду себе и всей своей братии очкастый старшина.
Лучше бы он не будил во мне зверя! Чувствую, как свирепею.
- Сейчас мы привезем вам горячий чай, - сообщаю старшине, глядя на взбодрившихся фальшивых пятикурсников.
Довольные неожиданно легкой победой над кадровыми курсантами, они оживленно переговариваются между собой, демонстративно не обращая на меня внимания, дескать, давай, парень, работай! Ну-ну, ребятки.
Не проходит и пяти минут, как Черныш уже вкатывает в зал тележку с дымящимися чайниками. Пузатые алюминиевые монстры, налитые до краев кипятком, так и пышут жаром. Маленькая незадачка - все чайники без ручек. Издевательски торчат алюминиевые ушки.
Некоторое время открывшаяся предо мной картина напоминает атаку своры кобелей на ежа. Затем накал стихает. Обожженные полузащитники, так и не сумевшие снять с тележки ни одного чайника, наконец-то понимают, что над ними жестоко посмеялись. В очередной раз. Теперь зал смахивает на новгородское вече - все орут дурными голосами. Подскочивший за своим столом очкастый старшина от возмущения даже онемел, и лишь диким взором, усиленным очками, смотрит на меня, как на источник всех бед. Долговязый молодец с прыщавым лицом более решителен - прямо от тележки он прыгает ко мне с явно угрожающим видом.
- А ну-ка убери пакши! - орут сзади Истомин и Аникин. Мое отделение уже почти все в сборе.
- Приносим извинения за некоторые неудобства, но других чайников уже нет, - фарисейским тоном объясняю «пиджакам». Открытый вооруженный конфликт со спецкурсом мне не нужен, боже упаси.
- А вот мы сейчас это проверим, - неожиданно спокойно кивает мне старшина и направляется к котловой. За ним пристраивается белобрысый коротышка, который, поравнявшись со мной, со значением объявляет:
- Я секретарь комсомольской организации курса!
Я пожимаю плечами - будь ты хоть Папа Римский. Меня сейчас больше интересует вопрос, доберется ли ранее улизнувший Аникин до котловой раньше пиджачной делегации. Кто-то из моих, идущих позади, недвусмысленно называет секретаря козлом, но бодрый комсомолец делает вид, что не слышит. Он преисполнен сознанием важности своей миссии.
Старшина уже уверенно стучит в дверь котловой. Комсомолец тоже становится рядом и даже осмеливается пару раз пнуть дверь сапогом.
Оббитая жестью дверь слегка приоткрывается, и оттуда глухо осведомляются:
- В чем дело?
- Мы представители общественного контроля, пустите! - решительно тянет на себя дверь очкастый. Однако я его недооценил.
Впрочем, он нас тоже: дверь внезапно распахивается, и на пороге возникает огромный Сашка Кураев.
- Куда без спецодежды?! - Сашка грубо отпихивает пиджачного старшину и горделиво тычет себя пальцем в грязную, залитую комбижиром, когда-то белую рубаху. - Я не позволю разводить тут антисанитарию!
Рыскающий кураевский взор безошибочно находит комсомольца, и глаза у Сашки наливаются кровью:
- Это ты пинал дверь ногами?! Это после тебя мы должны чистить двери до ночи?! - диким голосом орет он и топает ногами, как психопат. Багрово-красная, покрытая бисеринками пота кураевская рожа выглядит устрашающе. Особенно для тех, кто не знает, что он только прискакал из варочной, где флиртовал у горячей плиты с поварихами.
Делегаты отшатываются в сторону, разворачиваются и молча шагают обратно. Они поняли, что проиграли, и теперь спешат по опустевшей столовой к своему залу, чтобы успеть хотя бы перехватить хлеба с маслом и догнать курс. Поскольку я не вижу рядом Черныша, можно с уверенностью сказать, что ни хлеба, ни масла бедолаги уже не найдут.
Расслабленно опираюсь на свою тележку и, слегка отпихиваясь ногами, въезжаю в предбанник варочной. Вот и конец наряда. Седенький дедушка в полковничьих погонах с повязкой на рукаве - дежурный по институту - довольно вытирается салфеткой, ужин ему явно понравился. По всей видимости, он искренне рад, что мы так вкусно кушаем, и с отеческой лаской смотрит на меня. Эх, дедушка, если бы ты отведал нашей кашки-парашки, то немедленно бы скончался, не приходя в сознание. Это же просто здорово, что тебе варят отдельно! И я тоже ласково, по-сыновнему, улыбаюсь дежурному.
Старичок-полковник поднимается из-за стола, одергивает портупею, которую тут же снова оттягивает вниз тяжелый пистолет, церемонно целует Нюрке толстую руку и важно удаляется, довольный своим аристократическим жестом. Мне смешно, потому что я знаю, что скажет на это Нюрка.
- Всю руку обслюнявил, старый пердун! - нечувствительная к джентльменству толстуха быстро собирает тарелки со стола
Я снимаю грязную, когда-то белую рубаху, бросаю ее Савченко и иду в наш зал ужинать. Все. Для зальных наряд закончен.
 
ОТРЫВОК 6 (НОЧЬ)
 
Над Ленинградом синеет белая ночь. Тоскливо мигают желтые глаза светофоров на пустынных перекрестках, у разведенных мостов тихим табором устроились на тротуарах и гранитных парапетах опоздавшие и влюбленные, постукивая рельсами, плывут в неизвестность загадочные пустые трамваи.
У темнеющей двенадцатиэтажки можайской общаги на Белоостровской две девицы с суровыми лицами целеустремленно выводят желтой краской на тротуаре: «ВИКИ КОЗЛЫ!» Какой-то полуночник с одиннадцатого этажа вяло пытается их отпугнуть, периодически бросая с балкона наполненные водой пузыри презервативов.
Из окна крепостной башни «красных казарм» на Пионерской устремил отрешенный взгляд в пространство дежурный по курсу сержант Ермолаев. Он не замечает плаца, где выполняет пируэты ката дежурный по факультету майор Каторин, не видит люмпенов, пытающихся отодрать от памятника бронзовую голову пионера, не обращает внимания на сияние башни телецентра. Потоки воды хлещут из заткнутых газетами писсуаров, пенясь водоворотами в стоке на кафельном полу туалета, поднимая облака мелких брызг, пахнущих земляничным мылом прапорщика Ясюли. Морская свежесть веет в затылок сержанта, журчат водопадами писсуары, гортанным альбатросом каркает кружащийся по плацу факультетский каратист Каторин - Ермолаев сейчас далеко...
 
ГЛАВКОМ  (ИКШВИ-2000)
 
В середине девяностых Военно-космические силы, где я в ту пору служил, присоединили к РВСН. Стратеги, блюдя высшие государственные интересы, немедленно направили все причитающееся ВКС финансирование на наращивание числа своих «Тополей», не особо заморачиваясь всякими спутниками, носителями, командно-измерительными комплексами и тому подобной малопонятной байдой. Результаты не заставили себя долго ждать - полностью деградировала многострадальная группировка ГЛОНАСС, с низких орбит пропали связные «Стрелы» и практически вся разведка, а болтающиеся без топлива вокруг рабочих точек полуживые стационары, в большинстве своем просто занимали орбитальные позиции, чтобы их не отобрал Международный Союз Электросвязи.
Раззадорившиеся стратеги паровым катком прошлись и по оргштатной структуре ВКС, сосредоточившись, в основном, на частях управления космическими аппаратами, как на структуре явно бесполезной (действительно, ракету ведь запустил по врагу - и все дела, чего там еще управлять?). Расформировывались соединения, резались должности, сокращался личный состав - солдат срочной службы стал в частях ВКС редкой птицей, места за пультами управления и в дежурках заняли офицерские жены, сменившие платьица на кителя рядовых. В довершение ко всему мерзкие ракетосы внедряли на завоеванных территориях свои сомнительные ценности и обряды - «красную» форму с шевроном типа «елда в кустах», написание личных планов на день-неделю-месяц и т.п.
Неудивительно, что «космонавты» считали ракетчиков козлами, и главным козлиной, естественно, был их главком Яковлев - каждый желающий мог убедиться, какой это гнусный тип, только взглянув на его недовольное лицо с холодно прищуренными глазами и брюзгливо опущенными уголками губ, взирающее с развешанных по всем углам портретов.
Не минула кипучая реформаторская деятельность засидевшихся в шахтах стратегов и академию Можайского. Знаменитую Можайку, alma mater всех «космонавтов», ракетчики решили закрыть - ведь у них уже есть академия Дзержинского в Москве, зачем нужна еще одна в Питере? Встревоженное руководство академии металось из стороны в сторону, стараясь этого не допустить - академию срочно переоформили в университет, коридоры и аудитории увешали «елдой в кустах», а построенный инженерами и курсантами микроспутник «Можаец» переименовали в «РВСН-40» (в честь 40-летия РВСН), но даже эта подхалимская выходка желаемого результата, увы, не гарантировала.
И тогда светлые умы Можайки решили поразить ракетчиков доселе невиданной формой учений - исследовательской командно-штабной военной игрой (ИКШВИ). По высшему замыслу, прибывающую с инспекторской проверкой группу высших чинов РВСН во главе с Яковлевым надлежало встретить в состоянии полной боевой готовности, ведя беспощадную борьбу с условным противником на картах условных штабов, и при всяком удобном случае демонстрируя недалеким стратегам инновационные разработки кафедр, худо-бедно привязывая их к тематике игры. Подразумевалось, что темные ракетосы, потрясенные полетом можайской мысли, тут же отрекутся от своих грязных планов насчет академии. Непосредственное проведение ИКШВИ было возложено на адъюнктов и 32-ю кафедру 3-го факультета - адъюнкты отвечали за инновации, а кафедра - за организацию командно-штабной игры. Выбор, в общем-то, был сделан правильный - ушлые адъюнкты под угрозой возвращения в войска могли подать свои диссертации под каким угодно соусом, а на 32-й кафедре уже год служили такие ветераны командно-штабных тренировок, как я.
Академия перешла на военное положение - коридоры заполнились молодыми старлеями и капитанами с отрешенными взглядами, бредущими к библиотеке в надежде пополнить свои знания об РВСН, чтобы подогнать под их нужды свои научные достижения.
В 209-й аудитории 32-й кафедры, которая после демонтажа старого «Куба» служила, главным образом, для проведения «мероприятий по сплачиванию воинского коллектива», спешно развернули командный пункт условного ОКИК, которому предстояло стать центром грядущей драмы. С замыслом учений решили не мудрить, разыграв традиционный сценарий КШТ ВКС: «синие» проводят воздушно-космическую операцию против ОКИК, который мужественно продолжает управлять орбитальной группировкой военных спутников. Мерзкие америкосы пускают в ход самые гнусные средства - бомбежки, ДРГ, забрасываемые передатчики помех и «пятую колонну», но тщетно - группа боевого управления (ГБУ) командного пункта ОКИК восстанавливает разрушения силами отряда восстановления боевой готовности, ликвидирует диверсантов и сепаратистов силами подвижного резерва и уничтожает ЗПП силами отдыхающей смены, вооруженной «лисоловами». По занавес отчаявшиеся янки идут на откровенную подлость и бомбят окрестную атомную электростанцию, радиоактивное облако от которой накрывает несчастный ОКИК, что, собственно говоря, и является финалом игры.
Никто, конечно же, не ждал, что стратеги оценят сценарий - это было бы для них слишком сложно - однако вполне естественно полагалось, что если по стенам развесить красивые разрисованные карты, включить какие-нибудь мигающие огоньки и периодически что-то докладывать грозным голосом, то «ракетный пипл» схавает все как надо. А уж если добавить сюда адъюнктов, которые, по замыслу игры, должны были влетать в аудиторию в самые напряженные моменты с возгласами: «А вот адъюнкт Пупкин предлагает по этому случаю такую-то инновацию!», то в успехе ИКШВИ сомневаться не приходилось.
Для создания мигающих огоньков была спешно сколочена сбродная группа кафедральных инженеров во главе с капитаном Мироновым, а ответственным за разрисованные карты был назначен я, как ветеран командно-штабных сражений в составе ГБУ многих ОКИК.
Подготовка карт к КШТ является, скажу я вам, весьма муторным занятием, требующим философского взгляда на жизнь. Начинается все вполне безобидно - надо получить секретные карты участков местности, склеить из них большую карту поля битвы, поднять ее, написать заголовок: «Рабочая карта начальника ОКИК», нанести утверждающие и согласующие надписи и таблицы ресурсов. После этого, по идее, можно браться за поднятие самого ОКИК - нанесение радиотехнических средств, ВОПов, полевых районов, маршрутов движения патрулей и т.п. Но это по идее. Как только будет нанесен заголовок и утверждающе-согласующие надписи, на горизонте обязательно возникнет некое вышестоящее начальство, которое потребует в них что-нибудь изменить - место расположения на карте, шрифт, число строк, должность, фамилию и т.д. А поскольку внести нормальные правки в жирно выведенные черной тушью надписи без потери презентабельности карты является нереальным, то забракованная карта сдается в секретку на уничтожение, склеивается новая, и все повторяется снова. И снова на горизонте появляется некое начальство, имеющее свои соображения насчет надписей - и этот процесс может длиться бесконечно, превращая подготовку к КШТ в чрезвычайно утомительное занятие.
Как я быстро убедился, подготовка к ИКШВИ по степени утомительности могла дать фору всем частям, в которых я служил. Во-первых, клеить карты и писать на них надписи тушью пришлось мне самому - солдат-помощников в академии не полагалось, а курсанты были на занятиях и самоподготовках. А во-вторых, всевозможных начальников в Можайке оказалось раз в десять больше, чем в части, и воображением они обладали куда более богатым. Короче говоря, после трех суток подготовки к ИКШВИ я окончательно вымотался.
Не меньше досталось и группе Миронова - ей было поручено реанимировать древнее табло, многие годы пылившееся в 209-й аудитории и представлявшее собой огромный экран размером 2Ч3 метра, составленный из квадратных сегментов, на вид сильно смахивавших на туалетные стеклоблоки. Откуда здесь появилось это табло и что это, собственно говоря, такое никто не знал - документации на него не было, а старожилы кафедры утверждали, что табло было всегда. Одно было совершенно ясно - это военная техника, поскольку темные стеклоблоки были обрамлены металлическим коробом серого цвета, внутри которого густо переплетались сотни проводов, щедро приправленных пылью и паутиной. Кто-то выдвинул предположение, что табло является экраном древнего ЦУПа, на который можно выводить буквенно-цифровую информацию, и если сопрячь сей исторический раритет с персоналкой, то в ходе ИКШВИ можно будет печатать на табло данные об орбитальной группировке, изображать скачки оперативного времени и т.п. После трехсуточной возни со злосчастным табло ребята Миронова сопрягли-таки его с персоналкой, но сами еле ноги передвигали.
Мы так замотались, что даже не сразу поняли, что ИКШВИ уже идет. Впрочем, это неудивительно - никто из ракетчиков к нам так и не заглянул, на бой условного ОКИК с условным противником им было глубоко наплевать. Проведя несколько оперативных скачков, руководство ГБУ удалилось «по делам», под шумок смотались остальные офицеры оперативной группы - к обеду в опустевшей аудитории остались только я, Мирон, и три его верных помощника. Нам не хотелось никуда уходить. Нам хотелось расслабленно сидеть на стульях, вытянув уставшие ноги, и тупо смотреть в темные глубины табло, на котором застыло время следующего оперативного скачка.
Мирон, впрочем, сидел недолго - оглянувшись на дверь, он достал из кармана дискету, подошел к стоящей рядом с табло персоналке, постучал по клавишам - и внезапно унылое табло осветилось всеми цветами радуги! Оно оказалось цветным! Но это было не все - на огромном экране внезапно возникло огромное изображение жопы, лукаво глядящей прямо на нас своим «шоколадным глазом»! Изумленный вздох сменился ревом восторга - как мало, в сущности, нужно человеку для радости! Но и это был не конец - из бесстыжего ануса веселой жопы внезапно полетели блестящие искорки, которые, вращаясь, вырастали в буквы, складывающиеся в слова:
ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ИКШВИ-2000!
СЛАВА РВСН И ЛИЧНО ТОВАРИЩУ ЯКОВЛЕВУ!
Наш рев перешел в судорожное всхлипывание - честное слово, не помню, чтобы я когда-нибудь так смеялся! Довольный автор тем временем пояснил, что сделал это в Power Point, который, оказывается, поддерживает мультипликацию, и для просмотра лучше отойти от экрана подальше, к двери, тогда «зерна» совсем не будет видно.
Повернувшись к двери, мы увидели, что один ракетчик в 209-ю аудиторию все-таки пришел. Был он небольшого роста, с широкими красными лампасами, фуражкой-аэродромом, погонами генерала армии и до боли знакомым лицом.
- Товарищи офицеры! - обреченно скомандовал я. - Товарищ генерал армии, группа офицеров третьего факультета... э... проводит... э...
Яковлев с минуту простоял молча, с явным любопытством ожидая, как я охарактеризую текущее времяпрепровождение «группы офицеров», но не дождался - мне на ум так ничего и не пришло. По цветным бликам на стене было видно, что неугомонная жопа принялась по второму кругу прославлять ИКШВИ-2000 и лично товарища Яковлева. Все молчали.
- Поздравляю, товарищи офицеры, - изрек, наконец, главком. - Это лучшее научное достижение из всех, что я увидел сегодня в вашей академии.
Некоторое время мы ошалело стояли, пялясь на захлопнувшуюся за спиной главкома дверь. Потом Мирон задумчиво спросил:
- Я вот не понял, а кто кого сейчас обосрал?
 
Нынче Юрий Анатольевич Ветринский работает на
кафедре радиотехники и телекоммуникаций СПбГПУ, преподает ряд дисциплин. По прежнему ярок и креативен, любим студентами.
 
Я позвонил ему на кафедру - хотел узнать, что за астрономическая фотоустановка была на АГП - был ли в этом качестве КТ-50, СКТ либо что-то другое. Юрий Анатольевич сделал вид, что не понимает о чем речь - видимо, достали... Пришлось и мне прикинуться - что я ошибся адресом.