ПАРХОМОВСКИЙ П.М. Род. в 1902 г. Член КПСС с 1927 г.
Командир гаубичного артиллерийского полка Войска Польского в годы Великой Отечественной войны.
 
Из всех долгих и коротких боев военных лет особенно помнится мне штурм Берлина.
По ожесточенности и необычности боевых действий обеих сторон, пожалуй, не было ему равных
в годы Великой Отечественной войны.
 
 
В апреле 1945 г. я командовал 8-м гаубичным артиллерийским полком 1-й Польской армии. Полк входил в состав 2-й гаубичной артиллерийской бригады, поддерживавшей польские стрелковые соединения, которые вместе с войсками Советской Армии выполняли задачу по окружению Берлина.
 
В 5 часов утра 27 апреля командный состав бригады прибыл в штаб 2-й танковой армии. Командующий артиллерией армии генерал-лейтенант Г. Д. Пласков разъяснил задачу, указал районы сосредоточения полков, места огневых позиций. Нашей бригаде предстояло поддерживать части 12-го гвардейского танкового корпуса.
 
Полковник И.И. Таранов, командовавший артиллерией корпуса, поставил задачу нашему полку: подавить огневые точки вдоль Шпрее и Ландвер-канала, уничтожить вражескую артиллерию, сосредоточенную в Тиргартене, а затем сопровождать наступление танков по Рихард-Вагнерштрассе, Бисмарк- и Флотовштрассе до рейхстага и Альт-Моабитштрассе.
 
Было 7 часов утра, когда танковый корпус сосредоточился в районе Сименсштадта, а полки нашей бригады заняли огневые позиции в Народном парке.
 
Танки пошли в бой с ходу. Наступила и наша очередь. На первых порах было сравнительно нетрудно, но часа через два, когда танки обогнули рукав Шпрее, между нами оказались многоэтажные дома. Стрелять из тяжелых гаубиц навесным огнем стало невозможно.
 
Осмотр прилегающих домов убедил меня в необходимости стрелять только прямой наводкой  иначе мы можем ударить по своим войскам.
 
Батареи поручиков Ефименко и Корягина выкатили свои орудия на улицы и с расстояния в 200 м стали уничтожать танки, обстреливать здания, из которых вели огонь фашисты. Наши танки продвинулись немного вперед, но не успели они свернуть на следующую улицу, как оборвалась связь между батареями. Наши гаубицы снова замолчали, танки попали под прямой огонь немецких огневых точек, а мы ничем не могли помочь.
 
Любому подразделению крайне трудно вести боевые действия, не имея связи с командованием, НП, соседями. Но для артиллерийских частей лишиться связи  все равно что лишиться глаз, не знать, куда направлять огонь. Батареи были связаны между собой и со штабом, дивизионы  между собой и со штабом и т. д. Многочисленные провода, кабели шли в разных направлениях, и каждое повреждение телефонной линии ставило перед нами труднейшую задачу. Осложнялась она еще и тем, что в те дни в Берлине подразделения всех родов войск тянули свои провода, и найти нужный кабель в темноте под ураганным обстрелом бывало далеко не просто.
 
Восстанавливать связь отправились поручик Мжельский и бомбардир Вильконский. Короткими перебежками, прижимаясь к стенам и используя для укрытия каждый выступ, подъезд, пробирались смельчаки по телефонным проводам в поисках разрыва.
 
Одновременно с Мжельским и Вильконским отправились восстанавливать связь в других направлениях старшие сержанты Адам Готвальд, Антони Бласяк и сержант Здислав Узар. И скоро мы снова стали «видеть»  ожили, заговорили наши батареи, расчищая путь танкистам и стрелковым частям.
 
В течение всего дня 27 апреля наше продвижение измерялось десятками метров. С большим трудом овладев кварталом, мы вдруг оказывались в окружении: во многих подвалах домов, на первых этажах, хорошо укрепленных, заранее подготовленных к упорной обороне, оставались вооруженные немцы, зачастую старики и подростки. Но так силен был внушенный геббельсовской пропагандой страх перед Советской Армией, что даже в самом безвыходном положении немцы сопротивлялись фанатически. А у нас не хватало людей, не было физических сил прочесывать все подвалы и квартиры, обеспечивать себе тыл. И мы получали «гостинцы» со всех сторон: нам стреляли в спину из автоматов, в орудия и машины летели фаустпатроны, а иной раз в только что освобожденном квартале оживал пулемет.
 
И все-таки мы продвигались вперед. 28 апреля наши танкисты были уже на Берлинерштрассе  мы подходили к сердцу вражеского логова, и это придавало силы, заставляло забывать о Том, что прошла еще одна бессонная ночь, что снова где-то застряла кухня. Но больше всего нас мучила жажда - воды не было нигде...
 
Сейчас даже трудно себе представить, как хватало у нас сил в ге дни: ведь не спали по нескольку ночей, недоедали. Осталось только ощущение, будто было все это не наяву, а во сне...
 
Когда и меня не миновал вражеский огонь и два осколка угодили в правое колено, я категорически отказался отправиться в тыл. Капитан Кунцевич, наш полковой врач, наложил мне на ногу лубки. Это было мое седьмое ранение за войну, но уйти из Берлина, когда мы уже добивали врага, я не мог.
 
Около полудня мы повернули на Гверигештрассе. Впереди слышались ожесточенная пулеметная стрельба, взрывы фаустпатронов, но из-за едкого черного дыма, заполнявшего улицу, ничего нельзя было видеть. Когда я выходил из полуразрушенного помещения в первом этаже углового дома, кто-то окликнул меня.
 - Что случилось? - спросил я у полковника с золотой Звездой Героя на гимнастерке.
 - Артиллерия, давай скорее огня! Танки горят!
 
Оказывается, танки вынуждены были остановиться у завала, и фаустники. укрывшись за стеной, били по ним. Надо было немедленно разворотить стену, иначе могла погибнуть бригада.
 
К сожалению, я не запомнил фамилию командира бригады, но отчетливо помню отчаянную храбрость танкистов. Оказалось, на перекрестке двух улиц немцы соорудили баррикаду из рельсов, шпал, булыжника. И когда первый танк с разбега ударил в нее, баррикада даже не дрогнула. Танк попятился и снова ударил, но пробить заграждение так и не смог. А когда он остановился, в него полетели фаустпатроны.
 
Горели уже три танка.
 
Нужно разрушить стену, но, если стрелять прямой наводкой, мы сами пострадаем от своих же осколков - слишком невелико было расстояние от позиции, на которую мы выкатили гаубицу, до стены. Но прошло совсем немного времени, и наша гаубица оказалась в большой гостиной на третьем этаже девятиэтажного дома, а ствол ее через балконные двери был направлен на баррикаду. Свыше 20 снарядов пришлось выпустить, чтобы разрушить ее.
 
29 апреля тяжелые бои продолжались. Мы потеряли счет времени, не замечали смены дня и ночи и только изредка, продвинувшись вперед, поглядывали на окна домов, где все чаще вывешивались белые флаги: простыни, наволочки, скатерти  знаки капитуляции.
 
Но сопротивление гитлеровских войск не ослабевало. И польских и советских солдат зачастую выручали не только беззаветная храбрость и боевой опыт, но и смекалка, находчивость, товарищеская взаимовыручка.
 
Рассказывая об участии в штурме Берлина, я называю лишь несколько фамилий. Но надо иметь в виду, что наш полк представлял собой крупную боевую единицу, и только надежно отлаженный механизм боевого взаимодействия всех подразделений позволял выполнять стоявшие перед нами задачи. Отвага, мужество, боевая сноровка каждого артиллериста были неотъемлемой чертой боевых действий всего полка. Командующий артиллерией корпуса ежедневно при докладах командиру корпуса неизменно отмечал слаженность орудийных расчетов и отвагу польских воинов.
 
Именно эти качества позволяли нам продвигаться вперед, расчищать дорогу танкистам.
 
К исходу дня 29 апреля ко мне на наблюдательный пункт пришли генерал-лейтенант Г.Д. Пласков и полковник И.И. Таранов. Несмотря на усиливавшуюся боль в ноге, я постарался по всей форме доложить обстановку.
 - Карту!  потребовал генерал.
 
Командующий склонился над картой Берлина.
 - Вот здесь. - спичка в пальцах генерала замерла на развилке двух улиц. - наступление приостановилось. Сюда, на передний край, надо выслать разведку и засечь огневые точки противника. Пошлите офицеров.
 - Слушаюсь, товарищ командующий.
 
Группу разведки возглавил помощник начальника штаба полка капитан Цукерман. Кроме него на передний край отправились поручик Дмитрий Ефименко, старшие сержанты Ричард Иванциов, Зенон Штейн и еще несколько отважных наших командиров.
 
Какое-то время мы могли видеть, как разведчики, будто вжимаясь в развалины, в стены домов, укрываясь в подъездах, за разбитыми машинами, пробирались вперед. Но вскоре они скрылись из виду, и я стал прислушиваться к переговорам генерала по телефону. Командующий артиллерией армии связывался с соседями, уточнял обстановку и сразу же наносил ее на карту. Картина боя постепенно прояснялась, но не хватало данных о самом переднем крае.
 
Медленно тянулось время. Ожесточенный огонь не утихал ни на минуту. Тревога за разведчиков, охватившая меня, сменилась вдруг разрядкой: разведчики вернулись целыми, невредимыми.
 
 - Разрешите доложить, товарищ генерал! - обратился Цукерман к генералу Пласкову, и по торжественному голосу, по лихорадочному блеску воспаленных глаз (ведь капитан, как и все мы, не спал третьи сутки!) я понял, что разведка была успешной.
 
Менее получаса понадобилось нашим батареям, чтобы уничтожить огневые точки, которые засекла разведка. Танки пошли вперед по Берлинерштрассе.
 
1 мая мы находились уже в районе Тиргартена - в предполье рейхстага, где оказалось особенно много дотов и дзотов, подземных гарнизонов и большие запасы боеприпасов.
Мы приближались по Берлинерштрассе к зданию политехнического института, уже занятого нашими передовыми частями. Но из правого крыла дома упорно продолжал бить вражеский пулемет, держа под прицелом проезжую часть улицы, по которой двигались советские войска.
 
Наши батареи еще не успели занять боевые позиции, когда на близлежащий к политехническому институту район немцы обрушили шквал огня. Все, кто находился посреди улицы, бросились в укрытия. Остановились полуторки с ящиками боеприпасов шедших вслед за нами стрелковых частей, укрылись за грудами щебня автоматчики.
 
Рядом со мной на передовом НП оказались два политработникахорунжий Чеслав Волянин и подпоручик Максимилиан Бартман. Я уже несколько раз поглядывал на стоявшую недалеко от нас гаубицу. Мы видели, как командир этого орудия сержант Рыдлицкий вынужден был оставить его на опустевшей улице, так как остался без прикрытия. Но сейчас заставить замолчать фашистский пулемет могла только эта гаубица  она стояла метрах в двухстах от здания института, и стрелять из нее можно было бы прямо по огневой точке немцев. Для раздумья времени не оставалось.
 
 - Хорунжий Волянин, подпоручик Бартман! Подавите огневую точку той гаубицей, что стоит на Берлинерштрассе!
 
Хотя я и испытывал некоторое колебание, отдавая этот приказ, я надеялся на успех. Не только отвага и трезвый расчет должны были помочь им - хорунжий имел большой боевой опыт, он воевал в Польской армии с момента ее создания, командовал взводом противотанковых ружей в 1-й пехотной дивизии - словом, был не новичок в боевых делах. Бартман тоже прошел трудный боевой путь, но по-прежнему имел вид сугубо гражданский и никак не мог выработать в себе воинскую выправку. Адвокат по профессии, он, признаться, мало подходил к роли заряжающего...
 
Бартман шел по пустынной улице подчеркнуто спокойно, даже не пригибаясь. Воротник шинели поднят, руки в карманах  вроде прогуливается человек, что-то обдумывая. Наверное, не у одного меня перехватило дыхание, пока он шел по особо опасной части улицы. Но Бартман будто не замечал взвизгивавших и цокавших пуль, не слышал взрывов снарядов и свиста осколков. Подпоручик спокойно приблизился к орудию и склонился над замком гаубицы.
 
Тем временем к нему присоединился Волянин. Он тоже выбрал прямой путь, но преодолел его как положено - перебежками, рискуя разумно, по-солдатски.
 
Я с облегчением вздохнул, когда увидел, что оба офицера спокойно готовят гаубицу к выстрелу. И в этот момент сквозь пулеметный треск и орудийный грохот ясно послышался крик:
 - Панове офицеры! Почекайте!
 
Это кричал Рыдлицкий. Спустя две-три минуты он подбежал к артиллеристам с другой стороны и, отстранив Волянина от приборов, стал наводить гаубицу на цель через ствол - на близком расстоянии при стрельбе прямой наводкой это вернее.
Немцы усилили обстрел. Было слышно, как отскакивали от металлического щита гаубицы осколки, как рикошетили от асфальта пули. Сержант наконец приготовил гаубицу и выстрелил.
 
Ко второму выстрелу артиллеристы приготовились почти мгновенно, и снова раздался грохот. И первый и второй снаряды накрыли цель безошибочно - это было видно и невооруженным глазом: в правом крыле нижнего этажа здания института образовалась зияющая пробоина. Путь был свободен.
 
Первыми на улице оказались советские автоматчики и бросились к стоявшим поодаль полуторкам с боеприпасами. На одной из машин что-то дымило. Это заметил и хорунжий Волянин  машина стояла недалеко от орудия. Несколько прыжков, хорунжий в кузове, и оттуда полетел дымящий ящик. Подоспевшие бойцы быстро погасили его. Спустя несколько минут, когда Волянин и Бартман вернулись и доложили о выполнении задания, по Берлинерштрассе уже полным ходом шли советские части.
 
...Потом, когда уже наступил полный, настоящий мир, я пытался восстановить в памяти последовательность событий тех последних дней войны. И не смог. Не то чтобы я не помнил, что делал и видел,я все прекрасно помню, но вот восстановить полностью события, связанные со штурмом Берлина, не смог.
 
Но день 1 мая помню хорошо. Солнце наконец прорвалось сквозь тучи, сквозь дым и гарь. Казалось, оно выглянуло, чтобы приободрить нас, прибавить нам сил, помочь закончить эти бесконечные уличные бои.
 
К концу дня 1 мая я ушел с передового наблюдательного пункта и спустился в подвал, где расположились штабы танкового корпуса и бригад. Сильно болела нога, надо было немного передохнуть. Я устроился в довольно удобном кресле недалеко от командира корпуса. Только я сел, как зазвонил телефон, и связист передал генералу трубку.
 - Пятый слушает.
По ответам генерала было ясно, что он говорит с вышестоящим командиром, но содержание разговора было мне непонятно.
 - Слушаюсь, будет выполнено! - сказал генерал и положил трубку, пытаясь сосредоточиться на только что услышанном.
Затем, обращаясь к начальнику штаба корпуса, генерал произнес:
 - Командующий приказал выслать представителей к Ландвер-каналу, чтобы встретить парламентеров от танковой группировки немцев и отправить их в штаб армии. Подготовьте офицеров и сопровождающих. По переднему краю отдан приказ не стрелять.
 - Слушаюсь, товарищ генерал! На какое время назначена встреча?
 - На двадцать два по берлинскому времени.
 
Начальник штаба склонился над столом рядом с командиром корпуса, согласовывая состав наших парламентеров.
 
Генерал повернулся в мою сторону:
 - Пойдешь с парламентерами? Такое дело - надо, чтобы и от польских артиллеристов кто-то был. Да и язык ты хорошо знаешь...
Я ответил не сразу. Подумал и о том, что мучительно болит нога, и о том, что это, может быть, последние часы войны, и о том, что фашисты не раз предательски расстреливали безоружных парламентеров. Но тут же мысль о воинском долге оттеснила все, и я ответил:
 - Я пойду, товарищ генерал. Разрешите взять с собой поручика Мжельского.
 - Хорошо, полковник.
 
И мы стали обсуждать маршрут. Было уже темно, времени у нас оставалось мало. Если идти по карте, можно не успеть к назначенному времени, да и риск большой: в развалинах домов сидело еще немало недобитых фашистов.
 - Товарищ полковник, а если пойти по кабелю?  предложил вдруг один из назначенных в сопровождение автоматчиков.
Идти по кабелю  значило пробираться вдоль протянутой телефонной линии. Конечно, это был бы кратчайший путь, но можно себе представить, где он проходил, этот кабель, в разрушенном городе. И все же мы решились идти по телефонной линии. Один из автоматчиков взял в руки наш кабель, и мы цепочкой, друг за другом двинулись в путь. До моста через канал мы пробирались чуть ли не на четвереньках: провод вел нас сквозь проломы в стенах, окна, через груды битого кирпича. И только у широкого моста с высокими бетонными парапетами удалось передохнуть. Настораживала тишина: мы уже забыли, что это такое.
 
И вдруг раздались автоматные очереди. Мы бросились на мост, не понимая, кто стреляет. И только когда сопровождавшие нас автоматчики подали голос, стрельба прекратилась. Стрелявшие в нас поняли, что по мосту идут свои. К нам подбежал старший лейтенант - как оказалось, командир роты, охранявшей мост. К счастью, никто из нас не пострадал нас защитил высокий парапет.
 - Не было нам приказа не стрелять, братцы. Вы уж не держите на нас зла, успокаивал нас командир роты. Со всех сторон третьи сутки пальба ни на минуту не стихала, а тут почитай уже два часа немцы молчат. Мы и решили, что готовится провокация.
Мы не стали выслушивать дальнейших объяснений старшего лейтенанта и поспешили вперед: время было на исходе, а идти предстояло еще не меньше четверти часа.
 
На противоположном конце моста мы натолкнулись на сооруженную немцами баррикаду. Кое-как преодолели ее и оказались на широкой улице, погруженной в темноту. Сполохи отдаленной канонады позволяли рассмотреть, что улица пустынна. В непривычной тишине мы остановились, решая, что предпринять. В спешке мы не захватили ни мегафона, ни свистка.
 - У товарища подполковника голос басовитый, может, покричать им? - предложил кто-то из сопровождавших.
 - В самом деле, подполковник, делать нечего, надо как-то дать о себе знать, - обратился и я к парламентеру-подполковнику.
 
Басистый подполковник сложил ладони рупором и прокричал:
 - Говорят представители советского командования! Выходите на переговоры!
 
Через несколько минут один из наших автоматчиков, опустившись на колени и вглядываясь в даль, предупредил:
 - Идут!
К нам приближались два человека. Когда они подошли, я осветил их фонариком  это были два унтер-офицера.
 - Где ваши парламентеры? -спросил я.
 - Господа офицеры были здесь в двадцать два часа. Когда у вас началась стрельба, господам офицерам было приказано вернуться.
 - Но стреляли ведь на нашем участке! Ступайте за парламентерами и приведите их сюда.
 
Минут через пятнадцать к нам приблизилась группа - три офицера и два унтер-офицера. Внешний вид парламентеров говорил о том, как тщательно готовились они к этой встрече. Перчатки, безукоризненная форма, начищенные сапоги, гладко выбритые подбородки. Я даже почувствовал запах одеколона... Я посмотрел на свой измазанный известкой китель и измятые брюки... Немногим лучше выглядели и мои товарищи. Ну что ж, нам было пока недосуг заниматься туалетом, занимались более важным делом  выбивали фашистов из их последнего логова. А эти прусские последыши, видно, заботились о том, чтобы сохранить хорошую мину при плохой игре!
 
Унтер-офицеров мы отправили обратно, а офицерам предложили идти с нами. И снова через баррикаду, по кабелю, по развалинам
 
Подполковник из штаба армии повел парламентеров дальше, а я спустился в подвал. Врач сделал мне перевязку, и я тотчас уснул.
 
Часа через три меня разбудил Мжельский.
 - Вставайте, товарищ полковник. Идите смотреть, что делается!
 
Я вышел на улицу. Мы находились совсем недалеко от рейхстага, в начале одной из главных улиц Берлина  Унтерден-
Линден. Зрелище было незабываемое: капитулировали части берлинского гарнизона. Вдоль всей улицы походной колонной шли немцы без оружия, с опущенными головами  затылки, затылки, затылки...
 
Путь наш лежал мимо Бранденбургских ворот, через площадь, где не раз устраивали фашисты свои сборища. Но в тот день, 2 мая 1945 г., на площади происходило нечто доселе здесь невиданное: советские солдаты, кто под аккордеон, кто под мандолину, гитару, плясали русскую барыню на том самом плацу, где еще совсем недавно печатали шаг гитлеровские вояки. И как радостно было видеть веселье нашего воина, пришедшего после четырехлетней изнурительной войны в логово фашиста и искренне, во всю русскую ширь праздновавшего свою победу!..
 
От философски-блаженного раздумья меня отвлек голос поручика Звержанского, начальника штаба дивизиона:
 - Смотрите, друзья, наш флаг!..
Он сказал это с таким ликованием в голосе, с такой неподдельной и неожиданной радостью, что все мы одновременно закричали:
 - Нех жие Польска!
В воздух полетели конфедератки.
 
Да, радость каждого поляка была безмерной: польский флаг на Бранденбургских воротах означал окончательное освобождение Польши от фашистского ига.
 
Так закончилось наше участие в последнем штурме этой величайшей из войн.
 
После завершения битвы наш полк наградили орденом Александра Невского, а бригада получила наименование Поморская. Многих наград, советских и польских, удостоены воины полка. Мне выпала честь получить от польского командования самый почетный орден - крест «Виртути милитари».
 
Велико значение того факта, что рядом с прославленными советскими войсками в суровых боях участвовали польские воины. Этот боевой союз навеки скрепил дружбу между Советской Армией и Войском Польским, между народами Советского Союза и Польской Народной Республики.
 
Сейчас, вспоминая совместные боевые действия советских и польских войск, я испытываю чувство благодарности ко всему составу полка, с которым прошел нелегкий путь от Буга до Шпрее, и склоняю голову перед погибшими боевыми товарищами.
 
Честь и слава им! Честь и слава всем, кто в едином боевом строю отстоял свободу родной земли во имя счастья и равенства народов.