Воспоминания ветерана пл. 3Д
 Юрия Викторовича Исакова
 
Записки солдата срочной службы
 
«Служба на Сары-Шаганском наземном измерительном пункте»
 
Начало службы в КИК
 
В следующем разделе своих записок - «Служба в Центре КИК в Москве» я рассказываю о прохождении срочной солдатской службы в период с мая 1964 по сентябрь 1965 года в Москве. Однако основой для этого периода явилась также очень интересная служба с июня 1962 по май 1964 года на Сары-Шаганском НИПе (площадка «3Д») сначала на станции «Бинокль», а затем на «Каме» на постах оператора передатчика и приемника. Призван был сразу после окончания Московского Радиомеханического техникума.
 
Нетрудно представить себе все климатические и бытовые условия, в которые мы попали в центральном Казахстане в начале 60-х годов. Однако на площадке уже многое заканчивалось строительством, а главное - рядом, в 300-400 метрах было озеро Балхаш, его несоленое крыло. За это солдаты и офицеры были в душе благодарны первому начальнику части, который, как говорят, в свое время убедил руководство разместить НИП-3 именно в этой точке, а не в глубине пустыни Бетпак-Дала.
 
Мы - «салаги» призыва лета 1962 года из Москвы, Ленинграда и Свердловска сразу попали в исполнители всех хозяйственных задач, так как «старики» в этот период готовились к первому сдвоенному орбитальному полету Николаева и Поповича. Нам тогда не полагалось знать причину наших перегрузок, и мы тяжело «переносили трудности и лишения солдатской службы» - без конца подметали территорию, безвылазно мыли посуду и чистили овощи на кухне, выгребали помойные ямы и выполняли различные такелажные работы. Потом, когда уже сами стали работать на станциях, мы очень радовались, когда, благодаря объявлению готовности к очередному пуску изделия или витку объекта, старшина роты не имел права поставить нас в наряд или послать на хозработы.
 
В 1963-1964 годах «боевых работ» было много. Но это было только в радость, т.к. к тому времени жили мы уже в хорошей казарме, вместо старенького «Бинокля» у нас уже была новенькая «Кама», а начальником у нас был самый лучший офицер части - ст. лейтенант Колесник Виктор Михайлович. Об этом человеке я и, наверняка, все кто служил под его руководством, всегда вспоминаем с огромной благодарностью за его отношение к нам - солдатам, к нашим заботам и бедам.
 
Изо всех работ особенно запомнилась подготовка к полету Терешковой-Быковского и сам полет. Между нами - расчетами нашей «Кама-1» и соседней «Кама-2» было устроено полномасштабное соревнование по технической и политической подготовке, а особенно - по ФИЗО. Это испытание наш расчет прошел более успешно, чем соседи, и поэтому получил право работать «по Женщине». Сработали мы успешно, да особенно никаких сложностей ни у меня на передатчике-приемнике, ни у моих товарищей, работавших на постах управления антенной, не было. А вот у расчета «Камы-2» были проблемы, т.к. орбита Быковского немного отличалась от расчетной. Но в конце концов все закончилось хорошо.
 
Другой особо запомнившейся работой были траекторные измерения изделия, проходившего через зону ионизации после атомного взрыва в атмосфере. В сумерках вспышка второго солнца далеко в северо-восточной стороне неба была впечатляющей.
 
Были конечно и срывы. Так однажды я не смог настроиться на частоту ответчика, сорвал работу станции и получил за это пять нарядов вне очереди. Хорошо, что соседняя «Кама» сработала нормально, и Центр получил от Сары-Шаганского НИПа достаточную информацию.
 
А вообще мы были ещё молоды и энергичны. Было очень много спортивных занятий и художественной самодеятельности. Весной на несколько дней Бетпак-Дала покрывалась желтыми и красными тюльпанами и мы приносили их в казарму. Старшина особо не возражал.
 
Самым радостным событием дня было получение письма от родных и любимых. Посылки радовали особо, т.к. в 1962-1963 годах кормили нас плохо из-за того, что в стране был неурожай зерновых. Ячневая каша, щи на костном бульоне, сухая картошка и серый хлеб, в который был добавлен горох, были нашими основными продуктами питания. В какой-то степени выручали трофеи офицерских охот на сайгаков и добыча хозяйственного взвода на рыбной ловле.
 
«Хытрый»
 
Был в самом начале моей службы на 3Д (июль1962г.) такой полусмешной и полупечальный эпизод. Мы только недавно приехали сюда и, конечно, начали свою службу с «Карантина» - «Курса молодого бойца». Что это такое - все однополчане наверняка знают: усиленные строевая и ФИЗО, политзанятия и самые трудоемкие и неприятные хозработы, а по вечерам, переходящим в ночь, чистка картошки. Тогда она ещё в части была. Плюс к этому - «Отбой-подъём» на время: 60 сек. на отбой и 40 сек. на подъём. Многократный (пять или семь раз подряд) «Отбой-подъём», помню, был только один-два раза за этот месяц, да и то, не в качестве издевательства над «молодыми», а по какой-то провинности.
 
Также вот и я с приятелем, койка которого стояла рядом с моей, провинились перед нашим сержантом. Дело было в том, что вдруг сержант начал применять безотказный способ выдачи наряда вне очереди: «Завтра утром, тот, кто последним выбежит из казармы на зарядку, получает наряд вне очереди». Опять же я уверен, что это не было никаким издевательством над «молодыми». Не знаю точно, но сейчас домысливаю, что сержант тогда получил приказ очистить яму, куда сбрасывались отходы кухни. Вот направить на такую работу «очередника» было бы несправедливо. Для этого подходили только «внеочередники», и их нужно было немедленно набрать.
 
 Мы, конечно, ничего не знали о том, для чего сержанту понадобились «внеочередники», но думали о том, как бы этот внеочередной наряд не получить. Нам всем и очередных нарядов хватало. Придумали мы ускориться при подъёме за счет досрочного надевания носок. Летом в Сары форма была «тропическая», в том числе - носки и ботинки вместо зимних портянок и сапог. Мы с приятелем решили - как проснемся перед подъёмом, то тихонько под одеялом наденем носки, снова ляжем и будем ждать команды «Подъём», т.е. выбежим раньше остальных и внеочередного наряда точно избежим.
 
Да не тут-то было. Наш маневр сержант заметил, т.к. уже стоял в дверях казармы, и глядел на пока ещё спящий «Карантин» и готовился дать команду «Подъём!!!». Мы с приятелем этого его маневра не заметили, а потому, выбежав из казармы первыми, встали в строй и очень довольные своей придумкой стали ждать - кому же теперь достанется внеочередной наряд. Однако, когда все выбежали и построились, сержант вызвал нас с приятелем из строя, дал по два наряда и «приклеил» каждому из нас прозвище «Хытрый». Он был по национальности узбек или татарин и букву «И» после «Х» не выговаривал.
 
Отрабатывать эти наряды нам пришлось тяжело. Нужно было совковыми лопатами загрузить тракторную тележку уже забродившими, т.е. дурно пахнувшими отходами кухни. Но ведь могло было быть и хуже, т.к. ямы солдатских сортиров в то время тоже очищались совковыми лопатами. Автоцистерны с фекальным насосом в части тогда ещё не было. Отмывались мы потом долго. Хорошо, что сержант разрешил нам это сделать на Балхаше.
 
А в то время, когда мы с приятелем возились вокруг этой ямы, все антенны наших станций были направлены в небо и плавно двигались. Уже в обед мы узнали, что сегодня наш НИП начал работать по полету «Николаев-Попович». Потом, когда я уже служил в Москве, как-то рассказал все это Павлу Романовичу. Он очень смеялся и тоже стал называть меня «Хытрый». По его просьбе я рассказал ещё раз эту историю А.Г. Николаеву. Но Андриан Григорьевич был гораздо сдержанней в проявлении своих эмоций, чем П.Р. Он только хмыкнул…
 
«А где-то в людном мире, который год подряд….»
 
Солдаты знают и помнят, что для них значат и значили письма, бандероли или посылки, присылаемые родными и близкими, а особенно - любимыми девушками.
 
Почта к нам в роту поступала после обеда или чуть позже, поэтому, воротясь из столовой, никто никуда не расходился. Все надеялись и терпеливо ждали торжественного момента, когда дневальный принесет стопку конвертов. Помню, что если на первом году два-три дня не получаешь письма, то становится очень тоскливо, а полученное письмо перечитываешь каждую свободную минуту. Мне, например, на первом году службы к Новому году пришла посылка с синтетической ёлкой и несколькими игрушками. В то время это изделие отечественной химической промышленности было довольно редким, а потому она украсила собой телефонную тумбочку около поста дневального по роте. Казарма на какой-то срок стала чуть приветливее.
 
В конверт мама часто вкладывала десять рублей. Тогда можно было пойти в наш магазинчик и купить сгущенку, печенье и мясной паштет, чтобы в карауле ночью нескучно было стоять. Солдаты- строители находившегося рядом стройбата тоже ходили в наш магазинчик, но выносили они оттуда коробки с флаконами «Тройного» одеколона. Ничего другого спиртосодержащего в магазинчике не продавалось. По-моему, никто в 14045, а уж точно - в нашей роте одеколон не употреблял.
 
Количество конвертов и извещений о поступлении бандероли или посылки с адресом «В/ч 14045. ФИО» было обратно пропорционально количеству месяцев, прошедших после приезда очередной группы «молодых». Ребята второго а, тем более, третьего годов службы получали почту редко, а, соответственно, и сами писали также редко. Но так даже и лучше, чем после года почти ежедневной нежной переписки получить короткое письмо: «Больше мне не пиши. Я устала ждать. Выхожу замуж».
 
В связи с тем, что пища наша была очень простой, всегда было хорошо получить посылку. Для этого нужно было с полученным извещением идти в клуб, где царил наш киномеханик, а по совместительству - почтмейстер Володька Коваль из Южно-Сахалинска. Потом получатель приносил посылку на станцию, где она быстро исчезала, т.к. бывала, особенно на первом году, в основном продуктовой. На втором году службы в посылках стали часто приходить учебники и пособия для подготовки в ВУЗ.
 
С одной из полученных мной на первом году службы бандеролей произошла веселая история. Получил я как-то бандеролью две большие глянцевые цветные фотографии типа современных постеров. Это были страницы из какого-то крупноформатного импортного календаря - рекламы часов. Это теперь такими картинками никого не удивишь, а тогда это было редкостью. На одной странице была девица в «бикини» на пляже, но она нам не понравилась. Зато на другой была крупным планом сфотографирована очаровательная молодая брюнетка в очень легком пеньюаре, сидящая на раскрытой постели и держащая на откинутой ладошке будильник. В казарме этой «даме» было не место, а потому я отнес её на «Каму». Парни, как солдаты, так и молодые офицеры, приходили на неё полюбоваться. Эту фотографию никак нельзя было отнести не только к разряду порнографических, но даже и эротических, но впечатляло. Ст. лейтенант Колесник, для того, чтобы прекратить хождение к нам на станцию посторонних, приказал припрятать «очаровашку». Я прикрепил её на внутреннюю сторону дверцы шкафа передатчика, что стоял на антресолях. Наши знали, куда она спряталась, а посторонние постепенно забыли о ней.
 
И вот как-то на «Каму» пришел полковник Краковский - начальник НИП-3. Он некоторое время всё ходил по нашей аппаратной и к всё чему-то присматривался. Ни наш командир, ни мы никак не могли понять - зачем он пришел. Наконец полковник не выдержал и спросил прямо: «Куда вы её спрятали? Я знаю, что у вас здесь есть очень интересная фотография». Пришлось ему подняться на мою антресоль и заглянуть в передатчик. Полковник полюбовался этим произведением природы и фотографов-рекламщиков, закрыл дверцу шкафа, ничего не сказал и ушел. После этого наш командир приказал мне убрать фотографию ещё дальше.
 
«Подарки» природы
 
В рассказах ветеранов, служивших на Сары-Шаганском НИПе, много раз недобрым словом вспоминается местный климат. Он был и остается резкоконтинентальным, т.е. враждебным для европейского человека.
 
Одним из самых тяжелых природных явлений были пыльные бури. Во время их прохождения передвигаться по территории части можно было, только держась одной рукой за натянутую между зданиями веревку, т.е. вслепую. Вторая рука плотно закрывала голову полами верхней одежды, для того, чтобы спасти глаза, нос, уши, волосы от мельчайшей пыли, подобной цементной. Эта пыль не приносилась ветром откуда-то. Эта пыль была нашим «грунтом», только поднятым в воздух.
 
Облачных дней, дождей не было или они бывали крайне редко, иначе наш НИП здесь бы не разместили. Ведь для того, чтобы выполнять свои функции, НИПу нужно было иметь над собой чистое небо, а таким местом в зоне первой после старта с космодрома фазы полета «Изделия» был центральный Казахстан. Хорошо ещё, что здесь же был Балхаш.
 
За зиму немного снега накапливалось, да и то, только в ямах или траншеях, построенных стройбатовцами. Именно - «построенных» пневмобурами, взрывчаткой и отбойными молотками, а не выкопанных лопатами, т.к. под слоем пыли был монолитный камень.
 
Сейчас, когда я смотрю на фотографии площадки 3Д периода 80-х годов, то радуюсь сравнительно большому количеству взрослых деревьев, зная на собственном опыте каких трудов стоило их посадить и вырастить в этих климатических и почвенных условиях. Ведь в том, что они растут здесь, есть, наверное, и наша заслуга. Написал «наверное», т.к. из посаженных тоненьких топольков и карагачей, выживали немногие. Мы тогда набирали на берегу Балхаша плодородный грунт и на себе таскали мешки, чтобы засыпать посадочные ямы. Дневальные по роте весной, летом и осенью были обязаны периодически открывать и закрывать водопроводные краны на трубах, которые были подведены к каждому деревцу, посаженному возле казармы. Тоже самое делали офицеры и их семьи возле своих двухквартирных домиков. Так же, как и при борьбе с мухами, смена не принимала дежурство по роте, если почва вокруг деревцев не была увлажнена.
 
Помню, что иногда очень хотелось присесть или прилечь на землю, а сделать это было невозможно, т.к. под ногами был слой мельчайшей пыли. Это все равно, что сесть в кучу цемента. Песок, на который можно было опуститься, а потом слегка отряхнутся и идти дальше, был только на берегу озера.
 
Температуры воздуха зимой часто опускались до 40 градусов. Это было терпимо, когда они не сопровождались сильным ветром. Снега бывало очень мало.
 
У зимы по сравнению с летом было большое преимущество. Оно заключалось в том, что за зимой следовала весна. В первой декаде мая окружающая нас «пылекаменное», слегка волнистое пространство - пустыня Бетпак-Дала расцветала тюльпанами. Это были низкорослые растения с зеленоватым стеблем, слабыми листиками и небольшой цветочной головкой красного или желтого цветов. Но их было много и они были яркими. Они прорастали из каких-то трещин и ямок, в которых за зиму набиралось какое-то количество снега. Вот только продолжалось это цветение очень недолго - максимум четыре-пять дней. Потом безжалостное солнце и ветры все высушивали.
 
Кроме этого, весной начинали зеленеть кустики «перекатиполе». Они оставались зелеными подольше, чем тюльпаны, но потом превращались в шары из меленьких веточек. Корень этих кустиков был очень слаб, а потому ветер быстро срывал эти шары и катал их по пустыне.
 
Живые существа в нашем краю, конечно, были, но лучше бы их не было. Разные змеи, фаланги и мыши попадались часто, когда мы изредка по воскресеньям выходили за территорию площадки. Для того, чтобы предохранить себя от случайностей, мы брали с собой «дрыны». Завидя змею, греющуюся на солнце, мы начинали «играть в городки», где битами были «дрыны», а фигурой - змея. Убивать змею мы не собирались, да она и не позволяла нам этого сделать, т.к., различив подлетающую к ней палку, мгновенно исчезала. Змей вокруг было много, и мы развлекались этой игрой. Змеи боятся такого страшного существа, как человек, и уползают, если на неё не нападать или не наступить случайно.
 
Другое дело было - фаланги. Это вариант нашей медведки, но в исполнении «для пустыни». Медведка - она не кусачая и не ядовитая, а уж если фаланга укусит того, кто по неосторожности оказался поблизости, то ему мало не покажется. Помереть то не помрет, но место укуса болеть будет долго и тяжело. Из воспоминаний одного из ветеранов узнал только сейчас, что фаланги убегали от катящихся «перекатиполе».
 
Еще были бродячие, одичавшие собаки. Их приходилось убивать, но не отстреливать, ведь патроны нужны были для офицерских охот - для увеличения мясного рациона.
 
Солдаты и офицеры - они были обязаны здесь жить и работать, а вот женщины и дети… Хорошо, что руководство в/ч 32103 вело постоянную ротацию офицеров между НИПами, а солдатская служба была «всего» три года. Думаю, что многим не хочется и вспоминать о своем пребывании в «Сары-Париже», тем более тем, которые попадали сюда с других НИПов не за какую-то провинность, а по распределению. Наверное, какие-нибудь денежные доплаты к офицерским окладам не компенсировали «экологические условия службы». Сверхсрочников и «солдаток» на 3Д в начале 60-х годов не было. В Приозерске (тогда его называли «Полуостров») девицы в солдатской форме появились, но проблем с ними было много, а потому полковник Краковский Ю.Е. не допустил «этого безобразия».
 
Если говорить о хорошем, то это - об озере Балхаш. Во время сильных ветров нырять под набегающую волну, а затем плыть с ней к берегу было большим удовольствием. Летом вода быстро прогревалась. Наш солдатский пляж был большим и находился на значительном удалении от офицерского, где купались дамы и детишки, так что можно было спокойно купаться в костюме Адама. Вдоль берега росли высокие камыши, т.е. всё было комфортно, если бы в самый приятный момент не звучала команда «Строится!!!» и не надо было возвращаться в казарму.
 
Рыбалка на Балхаше, наверное, была, но мы - солда
ты этим не занимались. У нас не было возможности потом возиться с пойманной рыбой. Судаков, пойманных сетями солдатами хозвзвода, мы видели уже только в ухе, которую, почему-то, давали нам не в обед, а на ужин. По-видимому, прессованная картошка тоже заканчивалась.
 
            Прекрасная половина 3Д
 
Вот уж в честь кого действительно нужно было бы поставить на нашей площадке что-нибудь очень красивое, так это в честь жен наших офицеров. Хотя может быть тот, уничтоженный теперь фонтан и можно считать символом их слез, которые наверняка были у них нередки. Судьбы офицерских жен всегда были очень непростые, а для тех, кто вместе с мужьями приехали сюда - особенно тяжелыми.
Хотя, кто знает, может там, откуда они приехали, им было не легче. Но, наверняка, полное отсутствие работы, почти полное - медицины и того, что называется живой природой, невозможность купить необходимые продукты и что-нибудь приличное из одежды, угнетали женщин больше, чем, вероятно, проблемы с жильем, с взаимоотношениями с родственниками мужа и т.п.
 
А уж когда появились маленькие дети, которых нужно регулярно показывать врачам, делать прививки и лечить, кормить свежими молочными продуктами, фруктами и овощами, с которыми надо гулять на воздухе, защищать от всяких обстоятельств, то офицерские семьи горевали «по полной программе». Бабушек, дедушек, как и других родных, привезти сюда было невозможно, на помощь мужей рассчитывать было сложно, т.к. служба у них часто бывала круглосуточной. Поэтому женщинам приходилось рассчитывать только на себя.
Конечно, здесь их мужьям не приходилось воевать, и они возвращались домой целыми и невредимыми. Наверное, и зарплату мужья приносили неплохую, и внешний вид их был хорош, да и «сухой закон» действовал безотказно. Так, что за своих мужчин женщинам можно было быть спокойными. Мужья находились здесь, чтобы выполнять очень важную для всей страны работу, а не «играть в солдатики».
 
Большинство женщин были молодыми, энергичными, а потому и младенчиков становилось всё больше и больше, и двухквартирные домики становились уютнее, и, пусть медленно и с большими потерями, но прибавлялось зелени в палисаднике, в клубе расцветала самодеятельность и спортивные занятия.
 
Самым опасным, то, с чем нельзя было бороться, было соседство с пустыней. Причем, это были не песчаные барханы, по которым ещё как-то можно было ходить, как товарищу Сухову, а соленая пыль, от которой невозможно защитить ни себя, ни детей. Маленькая царапинка сразу воспалялась, т.к. в неё сразу попадала соленая пыль (или пыльная соль). Женские и детские волосы, глаза и уши были под постоянной угрозой «засолки». Летом всегда хотелось пить, а при этом сразу возникала опасность дизентерии. Была непрекращающаяся борьба с мухами. Постоянные и сильные ветры заносили пыль в дома, а, следовательно, многократное в течение дня мытьё полов было непременным условием обеспечения домашней чистоты и уюта.
 
Знаю, что особенно трудно приходилось новобрачным. Знаю потому, что пришлось по команде старшины роты помогать одному молодому лейтенанту в подготовке выделенной ему квартирки к приезду молодой жены. Мы с ним побелили потолки, поклеили новые обои, покрасили полы, заменили кое-где стекла в окнах, и он стал ждать. Она приехала, вытерпела только неделю-полторы и они расстались. Считаю, что понять её было можно, но простить - нет.
 
Женщины 3Д активно участвовали в самодеятельности. Без них наши хоры и интермедии потеряли бы много. Кроме того, что они от природы артистичны, они ещё занимались реквизитом, гримированием, декорациями. У нас - солдат на это времени не было, а уменья - тем более.
Большим успехом у наших зрителей пользовался номер с инсценированным пением «Старого клена». В конце этой песни, которую мы исполняли дуэтом с Колей Власовым в сопровождении гармони, мы отходили в стороны от гармониста, и становилась видна одна из офицерских жен в роли деревенской красавицы, которая «любит гармониста».
А из чисто мужских номеров бисировалось исполнение «Калинки-малинки». Дело в том, что это была любимая песня полковника Полещука. Он приходил послушать её даже на наши репетиции, и, в конце концов, добился её действительно хорошего исполнения. Кроме того, слова «Под сосною, под зеленою, спать положите вы меня….» были для всех выражением мечты о русской природе. В этой песне много мест, когда требуется петь соло, а я никогда не мог их вытянуть. С трудом, но с большим успехом мы нашли в автохозяйстве нашей части украинского парня, голос которого «осчастливил» начальника части. Полковник на праздничных концертах сидел обычно на первом ряду по центру и гипнотизировал нас при исполнении «Калинки…».
 
Помню, как мы однажды были приглашены в соседнюю часть «на гастроли». Волнение наших женщин невозможно описать. Ведь мы должны были выступать не перед своими, которые, в случае чего, и простят какую-нибудь оплошность, а перед чужими, которые будут ревниво сравнивать «приезжих артистов» со своими. Ведь могут и свистнуть. И что тогда делать? Но все прошло хорошо. Ведь та часть, куда мы приехали, тоже была техническая, т.е. зрители были корректные и выдержанные.
У меня с этой поездкой связано ещё такое воспоминание: после концерта ко мне подошли их солдаты - «артисты» и предложили организовать совместную вокально-инструментальную группу, т.к. голосистых парней у них не хватало. Но я не рискнул.
 
Как-то после одного из праздничных концертов, наши женщины угостили нас - мужскую часть «труппы» хорошей водкой с домашней закуской. Конечно, это застолье было проведено секретно от их мужей и от командования части, иначе к недоброжелательству нашего старшины добавилось бы недоброжелательство офицеров - ревнивцев.
 
О нашем командире
 
Обязан, хоть немного, но рассказать о нашем командире - начальнике станции «Кама» Викторе Михайловиче Колеснике. В то время ему было, наверное, лет 35. В Сары-Шаган или, как горько шутили офицеры - в «Сары-Париж», он попал после окончания Харьковского военного ВУЗа. С ним приехала и его жена, т.е. это был хороший инженер и семейный человек. Вот только деток у них тогда не было. Я думаю, что все это сыграло свою роль в его отношениях к нам, т.к. мы чувствовали его почти отеческое к нам отношение. С другой стороны, это был образцовый офицер, как «технарь», так и «строевик». По-моему, только по ФИЗО у него были проблемы. Я это только предполагаю потому, что из-за того, что я долго не мог перепрыгнуть через «коня», командир ежедневно, отправляя меня в «личное время» в спортзал, сам рядом со мной прыгал и подтягивался на турнике. А ведь мог просто поручить заниматься со мной нашего сержанта.
 
 Наш расчет, состоявший из шести - семи человек, был одним из лучших по всем показателям не только в роте, но и во всей в/ч 14045. Сержанты у нас были тоже только свои, что называется «доморощенные» - В. Державин, затем - В. Разумов из Ленинграда, а затем - Б. Руковишников из Свердловска. Выбор из состава расчета достойного парня, подготовка его к роли младшего командира в этом же расчете и последующие за этим служебные, строевые и бытовые взаимоотношения в расчете были, наверное, для ст. лейтенанта Колесника предметом долгих раздумий. Не могу вспомнить ни одного случая того, что сейчас называется «неуставные отношения», но даже какого-либо открытого или скрытого конфликта в расчете. Этим фактом я хочу показать, что и педагогом наш командир был отличным. Кстати сказать, ни в роте и, по-моему, во всей части «дедовщины» в наше время не было. 
 
Уверен, что в том, что в конце второго года службы я был отправлен служить в Москву, основная роль была нашего командира. Дело в том, что почти у всех нас было среднее радиотехническое образование, и каждый из нас стремился после окончания службы сразу, без потери года поступить в ВУЗы, соответственно, Москвы, Ленинграда и Свердловска. На станции в учебной комнате лежали многие учебники и пособия по подготовке к вступительным экзаменам. Виктор Михайлович это все конечно знал и, вероятно, очень переживал, т.к. ведь он мог отпустить на сдачу вступительных экзаменов только одного человека. Командиру опять нужно было делать нелегкий выбор. На моем примере можно видеть, как ему удавалось найти выход из, казалось, безвыходного положения.
 
Было много эпизодов, которые показывали душевную щедрость нашего командира. Одним них была целая эпопея с нашим рядовым - дизелистом Ю.Ращупкиным. Это был огромный парень, тракторист из Воронежской области, веселый, добрый, но без среднего технического образования. Он любил свой дизель-генератор, все время возился с ним у себя в дизельном сарае, и очень скучал по дому, по своим племянникам. Он так себя и именовал: «Дядька Юрка». С отпусками домой на побывку у нас в части было очень непросто и наш Юра, вероятно, так и прослужил бы все три года без отпуска, если бы командир не нашел выхода и из этой ситуации. Наверняка он предварительно получил «Добро» от начальника части полковника Краковского Ю.Е., когда пообещал Юре отпуск за то, что тот реставрирует огромный дизельный транспортер, числящийся за  нашим расчетом еще со времен «Бинокля». Этот транспортер со времен организации НИП-3, т.е. уже несколько лет без движения и без обслуживания стоял открытый всем пыльным бурям, сорокаградусным минусовым и плюсовым температурам и прочим воздействиям. Когда Юра через 2-3 месяца закончил этот «сизифов труд» и получил обещанный командиром отпуск, счастье его было беспредельным.
Еще один маленький, но очень показательный случай был в связи с «нашей рационализаторской работой». Было и такое. «Кама» в то время была новым комплексом и наш командир искал и нашел узел, который можно было усовершенствовать, конечно, согласовав всё с ОКБ «МЭИ». Мы тоже как-то участвовали - что-то подрисовывали, как-то подсобляли ему. Однако в итоге мы то и оказались самими рационализаторами и получили гонорар - по 10 руб. С учетом того, что мы получали в месяц свои солдатские 3-80, такой подарок был почти царский.
 
После отъезда в Москву  я потерял с ребятами всякую связь. Я оказался невероятным «везунчиком», а они остались там, «куда Макар телят не гонял». Что-то останавливало меня написать им о себе. Я вспоминал выражение их лиц, когда прощался с ними, и мне становилось стыдно за свалившееся на меня счастье. Очень надеюсь, что командир нашел для каждого из них такое решение, за которое они, также как и я, будут помнить его всю свою жизнь.
 
Друзья - однополчане
 
Нормально, когда для молодого человека дата его дня рождения является праздником. Для солдата во время его срочной службы в армии день рождения является замечательным, т.к. в этот день он выделяется из всей массы и пользуется особыми благами. Так было в далекие 60-ые годы. Не знаю, как это обстоит сейчас.
 
С особым чувством вспоминаю один из таких дней, когда мне исполнился 21 год, т.е.06.02.63. В этот день я получил от своих друзей - однополчан по НИП-3 подарок, который бережно храню вот уже 48 лет.
 
Во-первых, о друзьях. Нас было пятеро. Вот наши имена: Коля Власов из Москвы, Владик Заярин из Свердловска, Юра Заруцкий из Ташкента, Юра Макаров из Ленинграда и я - Юра Исаков из Москвы. Служили мы в разных расчетах («Кама» и ПРЛ «Подснежник»), а объединяли нас общая казарма роты и активное участие в художественной самодеятельности. Помню, что мы доставляли много проблем ротному старшине, когда ему нужно было составлять список очередного наряда, а по указанию замполита части «этих артистов» приходилось часто освобождать от хозяйственных работ из-за репетиций праздничных концертов. Срок службы и возраст у нас был одинаков. Все мы имели среднее техническое образование и планировали поступление после «Дембеля» в ВУЗ. Мы были абсолютно равны между собой и свободны от условностей землячества. «Дедовщиной» у нас в роте и в целом - в части и не пахло.
 
    Во-вторых, о подарке. Я думаю, что можно себе представить моё состояние, когда утром я получил от друзей этот подарок.
 
 
В-третьих, о процессе празднования. В день праздника на утреннем разводе новорожденного поздравляли перед строем роты, освобождали от всяких нарядов и занятий и разрешали целый день находиться там, где ему нравилось. Идти на берег Балхаша, а ведь только там можно было почувствовать себя свободным, в лютом казахстанском феврале было бессмысленно. Поэтому приходилось сидеть в казарме, прислонясь спиной к батарее центрального отопления и, лакомясь сладостями из посылки, которую к этому дню присылала мама, ждать праздничного обеда. На свой праздничный обед каждый новорожденный имел право пригласить двух гостей и угостить их тем, что для этого приготовили повара - тоже солдаты срочной службы, но из Узбекистана. Конечно, это были блюда узбекской кухни и компот из сухофруктов. После обеда новорожденному разрешалось поспать. Вечером на станции «Кама» в своем расчете мы жарили картошку, которую удавалось накануне достать на продскладе и доедали основную (мясную) часть посылки. Спиртное, если и удавалось его добыть, было в микроскопических объёмах, т.к. действовал «сухой закон», а никаких увольнений не существовало. Ведь с одной стороны у нас была пустыня Бетпак-Дала, а с другой - озеро Балхаш.
 
Сержант
 
В продолжение рассказа о реставрации транспортера необходимо вспомнить еще об одном из моих однополчан - о Борисе Рукавишникове.
 
Ко времени окончания Юрой Расщупкиным своей тяжелой и очень грязной работы по восстановлению из состояния «Утиль» нашего транспортера, входившего в свое время в состав «Бинокля», Боря Рукавишников был повышен в звании, прикрепил к погонам две тонкие лычки младшего сержанта и стал нашим непосредственным командиром. Конечно, это было выбором В.М.Колесника. Конечно это не подлежало никакому обсуждению и, конечно, было абсолютно справедливо со всех точек зрения. Доказательство тому не замедлило произойти.
 
Юра Расщупкин очень хотел предъявить свой транспортер в полном блеске, а это было трудно сделать, т.к. многолетняя грязь на гусеницах сцементировалась. Для того, чтобы удалить её скребками и тряпками нужно было очень много времени и сил, а Юра очень хотел приехать домой на побывку прямо к севу. Все мы прекрасно понимали его мечту - показать односельчанам, что навыки тракториста у него не пропали.
 
Короче, - даже не поставив в известность нашего командира, т.е. по собственной инициативе, но под руководством Бори Рукавишникова, мы забрались в кузов транспортера, Юра Расщупкин сел за рычаги, и мы поехали на озеро.
 
Была уже весна, льда на озере было немного, только на мелководье, т.е. условия для очистки траков гусениц были очень подходящие. Эта процедура так хорошо начиналась, но кончилась плохо. Мы не учли, что на этом типе транспортера было очень небольшое расстояние между поддоном и грунтом, и со всего маха сели брюхом на каменную глыбу, чуть скрытую водой. Мотор ревел, гусеницы катались в воде, машина - ни с места, а выбраться из кузова нам было невозможно, т.к. кругом воды было выше колен.
 
Вот здесь и показал себя наш младший сержант. Нет, не зря выбрал его Виктор Михайлович в свои заместители. Боря сбросил сапоги, босой спрыгнул из кузова в ледяную воду, приказал нам не суетиться и потащил трос на берег, чтобы закрепить его там и сдернуть транспортер с камня его же собственной мощной лебедкой. Все это им с Юрой удалось, однако Борины ноги были изрезаны льдом, т.к. ему пришлось прорубать себе дорогу в прибрежном льду голыми пятками.
 
Так что все закончилось хорошо, а именно: Борины сапоги остались целы, транспортер стал чище, Юра уехал в отпуск, раны на ногах молодого сильного парня быстро зажили, мы загордились своим младшим сержантом, и никто, ни в роте, ни в части, ни даже наш командир не узнали об этом происшествии.
 
Попал в случай
 
Для того, чтобы получить отпуск и поехать на побывку домой, солдатам нашего Сары-Шаганского НИПа нужно было сделать что-то очень важное, очень значимое для части, как минимум - оживить старый транспортер. Однако у командиров была еще одна возможность поощрить солдата за хорошую службу - отправить его в командировку на 2-3 дня в Москву. Для москвичей или для подмосковных это было особо ценно.
 
По технологии КИКа в то время было необходимо вызывать в Москву из НИПов офицеров для получения и доставки обратно на НИП важного для работы станции «ПРЛ» элемента, называвшегося «Колодки». Офицеру полагался сопровождающий, т.е. солдат. Поездки были нечастыми, но систематическими, и солдаты второго и третьего годов службы, работающие на станциях, рассчитывали когда-нибудь попасть «в случай».
 
Я почувствовал, что могу рассчитывать на это к осени 1963 года. В благоприятный момент, наверное, после успешного окончания какой-то боевой работы я попросил В.М. Колесника при случае вспомнить обо мне, когда будут подбирать кандидатуру на командирование. Он согласился, что я имею на это право.
 
Не знаю, как долго мне пришлось бы ждать, но «не было бы счастья, да несчастье помогло». Это произошло в конце сентября 1963 года. На ПРЛ случилось «ЧП» - подготовленные к очередной работе «колодки» повредили. Это событие было очень тяжелым и все с тревогой ждали последствий. Для того, чтобы смягчить заслуженный гнев руководства КИКа, в Москву пришлось ехать начальнику части полковнику Краковскому Ю.Е. Мне выпало его сопровождать. Не знаю, обсуждалась ли моя кандидатура или в штабе была составлена какая-то очередь и все прошло автоматически, но моя мечта свершилась - я летел на побывку домой.
 
Дорога из Сары-Шагана в Москву не была ничем особо примечательной за исключением того, что я в первый раз в жизни летел самолетом.
 
После двухдневного пребывания дома я явился на Гоголевский бульвар, подошел к бульварной скамейке, на которой сидел полковник Краковский и два других офицера, и, став по стойке «Смирно», доложил о прибытии. Это было 30 сентября, т.е. в день больших именин всех прекрасных дам, которых звали Вера, Надежда, Любовь и Софья. Офицеры были в праздничном настроении, если не сказать больше, и встретили мой доклад словами: «Ну и солдата ты, Юра, себе выбрал в сопровождающие!!!». Ответ моего командира был таков: «У меня все такие!!!». Мне стало чуть-чуть обидно, ведь в части я был правофланговым Первой роты, штатным запевалой и «артистом», отличником БиПП, а строевая выправка была выработана еще до армии в спортивной школе, да и личность моя была «справной».
 
Летели мы из Внуково в Алма-Ату тяжело, однако уже на трапе самолета утром в Алма-Ате командир был почти в форме, но позавтракать в ресторане ему потребовалось. Я, конечно, отказался от его предложения выпить за завтраком чего-то покрепче чая, но на сосиски налег со всей солдатской силой. Потом был купейный вагон поезда «Алма-Ата - Свердловск», который благополучно довез до ст. Сары-Шаган. Здесь нас ждала машина и уже через час-полтора он был дома, а я - в казарме.
 
Пикантность всей этой истории заключалась в том, что наш командир беспощадно наказывал подчиненных ему военнослужащих, которые позволяли себе нарушить действующий на НИПе «сухой закон».
 
Я потом, когда уже служил в Москве, задумался как-то: «А не было ли одной из причин моего перевода в Москву стремление полковника предохранить свое «реноме» от солдатского радио. Рассказать об этом я тогда никому не соблазнился.
 
Немного о солдатском быте тех лет
 
1962 - 1963 годы были неурожайными в стране, и потому хлеба нам давали мало и был он темно-серым с примесью гороха и чего-то ещё. Макарон или лапши не было совсем.  Кормили нас в основном ячневой кашей, которая нам быстро опостылила. Было ещё одно «восхитительное» варево из  сублимированной картошки. Даже гороховое пюре было редкостью.
 
Скорее всего, наши офицеры и их семьи питались почти также, а уж молодые, несемейные офицеры, которые жили в гостинице и питались из солдатской столовой, тем более. Хозяйственники части делали, я считаю, многое, для того, чтобы улучшить ситуацию. Была организована рыболовецкая бригада из солдат хозроты, они же завели свинарник, благо отходов от солдатской кухни было в избытке. Однако из озера Балхаш добывали в основном судака для ухи, а свинина была очень жирная, т.к. отходами кухни была та же «кирзуха».
 
Тогда была организована офицерская охота на сайгаков. Не знаю, в какой зоне Бетпак-Далы наши охотники находили сайгаков, но в солдатском рационе иногда появлялись котлеты из сайгачатины.
 
Для нас солдат эти охоты были в тягость, т.к. сайгаков били из наших солдатских автоматов. После двух-трех таких охот все в ротах стали «слушать солдатское» радио с особым интересом, и как только приходила весть, что завтра офицеры снова поедут на охоту, мы начинали дежурить около пирамиды с автоматами. Когда офицеры перед охотой приходили в роту за нашим оружием, то получали от нас очень плохие отзывы о их точности и кучности. Конечно, такое могли себе позволить только «старики», так что после возвращения наших офицеров с охоты «молодые» все свое свободное время и после «отбоя» проводили за чисткой стволов. Поставить в пирамиду автомат с налетом пороховой копоти старшина роты не допускал.
 
Другой проблемой в организации охот был дефицит патронов. Ведь мы были технической частью и стрельбы проводились, в основном, только при больших инспекторских проверках. Короче, мяса хотелось всем, а для того, чтобы палить по сайгакам из автоматов, трясясь в кузовах автомашин, патроны нужно было накопить в приличном количестве.
 
Мы - солдаты тоже активно участвовали в этом накоплении по мере своих возможностей. А возможность у нас была только одна и состояла она в так называемой «подстраховке». «Подстраховка» организовывалась старшиной роты, т.к. патроны солдатам выдавал он. При построении шеренги из пяти или семи человек перед выходом на  огневой рубеж «молодые» и те из «стариков», которые не показали себя умелыми стрелками, ставились между «умельцами». Перед «умельцами» ставилась задача одним-двумя патронами поразить свою мишень, а затем, чуть довернув автомат, попасть также одним-двумя патронами в мишень соседа-неумехи. Неумехам вообще прикасаться к курку запрещалось. Небольшая сложность заключалась в том, что стрелять полагалось, поставив флажок в положение «Автоматическая», и выпустить только по один-два патрона, да ещё сделать это дважды, надо было уметь. Тех, кто это умел, старшина очень ценил и они могли рассчитывать, что в очередном наряде они попадут волей старшины на хороший пост в карауле. В результате старшина мог с гордостью дать офицерам роты для охоты хорошую порцию дополнительных патронов.
 
К концу 1963 года выезды на охоту прекратились, т.к., говорят, сайгаки стали попадаться облученные.
 
О том, для чего мы здесь служили
 
Думаю, что всякие бытовые подробности солдатской жизни не очень интересны. Поэтому расскажу о «боевой» работе. Слово «боевая» взял в кавычки потому, что никакого боя не было и не могло быть. Были, конечно, спутники, или как тогда это называлось - «объекты» военного и двойного назначения. Но для нас, т.е. для расчета станции траекторных измерений, назначение спутника было безразлично. Нам не полагалось знать о том, какую функцию выполняет очередной «объект».
 
Чаще всего работа по одному витку спутника, продолжавшаяся 5 - 7 минут, плавно переходила в работу по следующему его витку, т.к., уйдя из нашей зоны видимости, спутник появлялся снова примерно через полтора часа. Это могло повторяться два - три раза подряд, т.к. спутники того времени летали преимущественно по таким орбитам. После двух - трех сеансов орбита спутника уже не попадала в зону видимости НИП-3 и следовала команда «Отбой». Следующая серия сеансов связи с этим спутником могла состояться через несколько часов, а чаще - на следующие сутки. По-видимому, траекторных измерений, сделанных нашими «Камами» в течение двух - трех сеансов связи, хватало, чтобы произвести расчеты орбиты этого спутника на следующие сутки.
 
Для меня - оператора блока «Передатчик - приемник» такая работа была самая простая. В этом случае включать передатчик не требовалось. Нужно было сделать следующее: уловить на экране приемника появление маленького импульса - сигнала от бортового передатчика, произнести ожидаемое всеми слово «Приём», определить отклонение частоты бортового передатчика от номинальной, также объявить об этом, чуть-чуть подстроится по частоте, следя за величиной «пичка», и всё. Правда, для полного спокойствия было необходимо дождаться ещё объявления оператора блока «Дальность» о захвате сигнала и заветного слова «Автомат». Дальше «Кама» всё делала сама. Можно было спокойно наблюдать на экране постепенное уменьшение «пичка» до его полного исчезновения. На этом очередная работа бывала закончена.
 
Во всем этом процессе был один нюанс, который заключался в негласном соревновании расчетов двух наших «Кам». Станции были «одногодки» по сроку ввода в эксплуатацию и идентичны по своему устройству, располагались в непосредственной близости одна от другой, наши командиры (ст. лейтенанты Колесник и Бондарь) были лучшими офицерами части. Какая-то разница могла быть только в квалификации солдат - операторов. Не помню точно, ведь с тех пор прошло почти 50 лет, но чаще именно наш Виктор Михайлович первым сообщал по громкой связи начальнику части или его заместителю: «Кама-1. Прием. Частота ответа …….», «Кама-1. Автомат». Когда я служил уже в Москве и пока ещё был направленцем «Элексира», а именно таким был в то время позывной НИП-3, то, получив по телетайпу это сообщение, и передавая его по громкой связи оперативному дежурному КИК, всегда радовался за свой родной расчет.
 
Всё было совсем по другому, когда мы работали по полету «Терешкова-Быковский».
 
Во-первых, мы знали, что в первый раз полетит женщина. Во-вторых, выиграли соревнование с расчетом «Камы-2», где призом была работа именно по «женскому спутнику». В-третьих, «вылизали» не только всю аппаратуру, но и начистились сами. После «вылизывания» аппаратуры мы тщательно проверили её работоспособность, т.к. знали, что отказы чаще всего происходят именно после профилактики. Ведь вся наша аппаратура была тогда ламповой, а блоки соединялись через разъёмы типа «ШР». Наш дизелист проверял и перепроверял свой агрегат, подачу солярки и воды, надежность электрической линии между дизельным сараем и зданием станции. Оператор блока фоторегистраторов что-то колдовал над своими химреактивами, ведь проявленные им пленки должны были быть немедленно отправлены в Центр.
 
Потом, когда я служил в Москве и был уже «оператором по отображению космической обстановки», то рассказал как-то капитану Терешковой В.В. об этом нашем старании. По-моему, ей это было приятно слышать.
 
В день пуска готовность была объявлена за пять часов до расчетного времени старта. Вот это был действительно праздник, а не то, что ………. Думаю, что наш замполит подполковник Потапенко простил бы меня, если я неправ.
 
Как я уже писал в одной из своих записок, по точности своей расчетной орбиты полет Терешковой проходил без нарушений. Об этом мне можно было судить по тому, что, когда операторы блоков «Угол места» и «Азимут», выставляли антенну на заданную целеуказаниями точку, я на приемнике сразу получал сигнал с борта. Слова нашего начальника «Кама-1. Прием», «Кама-1. Автомат» звучали радостно и даже торжественно.
 
Для оператора блока «Передатчик - приемник» непростой была работа при пусках с Байконура необитаемых спутников. Дело было в том, что в зону видимости НИП-3 входил почти весь активный участок выведения спутника на орбиту, а по окончании работы первой ступени и начале работы второй происходило включение нового бортового передатчика. Частота его незначительно, но отличалась от частоты первого. Таким образом, операторам приемников в очень ответственный момент приходилось перенастраивать приемник, и сделать это нужно было моментально, чтобы обеспечить переход с ручного на автоматическое сопровождение, почти исключая при этом влияние «человеческого фактора». В большинстве случаев перенастройка проходила нормально, однако однажды я найти частоту второго передатчика не смог. Соседняя «Кама-2» вела прием, автоматическое сопровождение и выдачу информации в Центр, наши вручную отрабатывали целеуказания, а я никак не мог найти бортовой сигнал. По-моему, я сорвал работу и смежного «Трала». Это воспоминание - самое тяжелое за всю мою солдатскую службу.
 
Действительно  боевыми можно считать работы по измерению траекторий «Изделий», т.е. тяжелых ракет. Жаль только, что в этих случаях чаще, чем бы этого хотелось, после команды «Изделие в воздухе. Следите» следовало «Отбой».
Я в какой-то из своих записок упоминал о работе по «Изделию», траектория которого проходила через зону ядерного взрыва в верхних слоях атмосферы. Видеть второе солнце было страшновато. Устойчивый вначале сигнал в определенный момент исчез, что, наверное, и следовало доказать.
 
Были наверняка работы по спутникам военного назначения, но нам не полагалось это знать и мы не ощущали разницы.
В начале 1964 года мы готовились, правда только морально, к боевым работам по спутникам военного назначения. Солдатское радио сообщало, что если всё пойдет так, как надо, то НИП перейдет на круглосуточное боевое дежурство, т.к. мерить орбиты таких спутников нужно будет постоянно. А для солдат это означало, что категорийность нашего питания будет значительно выше, чем сейчас, да и народу в части станет гораздо больше. Но этого не произошло, и, наверное, это было к лучшему.
 
Ещё был небольшой рабочий момент, когда наш начальник станции попытался поймать сигнал бортового передатчика американского спутника. На крыше «Камы» в одном блоке с антенной была укреплена небольшая подзорная труба, и командир попробовал её использовать. В темноте, когда небо было абсолютно чистым, я вручную подворачивал антенну, а ст. лейтенант ловил в трубу светящуюся точку, которая была хорошо видна невооруженным глазом. Был включен приемник и велся поиск по частоте. Однако никакого сигнала мы не нашли, т.к., скорее всего, наши «потенциальные противники» при пролете своего спутника над территорией СССР отключали бортовые передатчики, оставив только приемники. Также, видимо, делали и наши специалисты.
 
Праздник «Новый год»
 
Немного вспомню о новогодних празднованиях во время службы на Сары-Шаганском НИПе.
 
Таких у меня было два - 1962/1963 и 1963/1964. Следующий «Новый год» я праздновал уже в Москве.
 
В новогоднюю ночь 1962/1963 года мы - салаги стояли в карауле. Это было нормально и никакой «дедовщины» в этом не было. «Старики», конечно, заслужили привилегию не стоять на морозе в первую ночь нового года - года их дембеля. Те ребята, которые служили второй год, т.е. наши предшественники, тоже имели полное моральное право на «казарменный» Новый год, тем более, что старшина уже составил из них наряд на 1-2 января. Помню, что и начальник караула - офицер был из молодых лейтенантов. Не повезло только нашим разводящим - сержантам, которые служили уже по второму году, но вместо них ведь не пошлешь молодого.
 
Новогодняя ночь 1962/1963 выдалась очень морозной. Было где-то за 40 градусов с ветром, но у нас были хорошие тулупы, валенки и рукавицы. В связи с тем, что мороз был выше нормы, продолжительность смены вместо обычных двух часов была сокращена до одного часа. С одной стороны это было хорошо, т.к. отморозить  что-нибудь было не успеть, а с другой - спать солдату приходилось в два раза меньше. Ведь не успеешь уснуть, как тебя снова расталкивают и снова ведут на пост. Так мы и встретили тот Новый год в полусонном и полузамерзшем состоянии. Конечно, ни о каких новогодних угощениях мы и не думали.
 
В первых числах января 1963 года состоялся полный провал в моей «артистической карьере». Дело в том, что ещё в декабре жены офицеров почему-то выбрали меня на роль Деда Мороза на детском новогоднем празднике. Я легкомысленно согласился, получил пару страниц с текстом моих обращений к деткам и почти забыл об этом, надеясь, что на месте тогда сориентируюсь. Считал, что «снегурочка» все сделает вместо меня. Когда наступил момент выхода к детям в красной шубе и шапке, с бородой и посохом, я заволновался. Ведь не было ни одной репетиции, никаких «волшебных» слов я не учил и, вообще, как общаться с кучей галдящих и жующих конфеты детей разных возрастов я себе не представлял. Моя «снегурочка» - офицерская жена бальзаковского возраста только улыбалась, но никакой инициативы не проявляла, т.к., наверное, считала, что Дед Мороз скажет всё сам. Что мне было делать? Я принял позу памятника с посохом, молчал, краснел и только прятал в бороду свое лицо от бойкого парнишки лет десяти, который в конце концов меня разглядел и закричал: «Это салага из Первой роты!!!». В итоге я получил гонорар - пакет с конфетами, и в следующий раз уже на роль Деда Мороза не приглашался.
 
Следующая новогодняя ночь 1963/1964 не запомнилась ничем. Наверное, мы просто «отбились» чуть позже обычного, пожевав перед сном вкусности, которые получили в посылках из дома. А может быть, именно этот новый год получился трагикомичным - не помню. Помню только, что к какому-то празднику «старики» из расчета одной из наших станций достали где-то бутылку «Араки». Вечером перед отбоем они по чуть-чуть приняли «на грудь», рассчитывая, что к утру «все рассосется», но все-таки в качестве маскировки пожевали лавровый лист. Но на вечернюю поверку неожиданно пришел сам командир роты капитан Федоренко. «Араку» капитан вряд ли бы учуял, т.к. её было действительно «по чуть-чуть», а вот аромат лаврового листа чуялся во всей казарме. Источники этого аромата были вызваны из строя, получили по пять нарядов вне очереди и, в счет первого из них, пошли на почти всю ночь на кухню чистить картошку по мешку на брата.
 
Наша «Кама»
 
По должности в расчете станции «Кама» я был оператором передатчика и приемника. Наверное, интерьер всех этих станций, построенных на НИПах в период 1963-1965 годов, был одинаков. Те, кто служил также как и я - на «Каме», конечно, помнят наши аппаратные комнаты с антресолями, где располагались передатчик и приемник. Внизу находились остальные посты - дальности, угла места и азимута, фоторегистраторы и столик начальника станции. В здании «Камы» было еще несколько светлых и теплых комнат и коридор. Здание было кирпичное, одноэтажное, хорошо отделанное и отапливаемое из центральной котельной. Над нами возвышался параболоид антенны. То есть для нас были созданы все условия для надежной работы и учебы. Недалеко находился сарай, где размещалась дизель-генераторная станция.
 
Это раньше - на «Бинокле» мы ютились в тесном кунге, отапливаемом тепловентилятором.
 
Чаще всего в аппаратную мы приходили по команде «Объявляется двухчасовая готовность». Для нас это всегда была желанная команда не только потому, что мы работали по своей интересной специальности, полученной на гражданке, но и потому, что при этом выходили из подчинения старшине роты, и он не мог ни поставить нас в наряд, ни послать на какие-нибудь хозяйственные работы.  А таких работ было много, т.к. всё в части делалось руками солдат срочной службы. Гражданских лиц, кроме членов офицерских семей и «промышленников», которые монтировали и налаживали наши станции, в части не было. Не было и никаких сверхсрочников.
 
Приказы об объявлении готовности выдавались в связи с приближающимся пуском «Изделия» или сеанса связи с «Объектом».В нашем случае это означало, что через два часа в зону видимости войдет бортовой ответчик, на который надо было по полученным из Центра целеуказаниям  навести антенну, подстроить приемник, захватить сигнал на «Автомат» и сопровождать антенной до выхода его из зоны видимости. Результаты выполняемых при этом траекторных измерений уходили в Центр. Фотопленки проявлялись здесь же и в необходимых случаях отправлялись тоже в Центр.
 
Далеко не всегда работа заканчивалась штатно. Были случаи, когда почти сразу после команды «Изделие в воздухе. Следите!!!» поступала команда «Всем средствам отбой». Это означало, что пуск был «За бугор», а мы через некоторое время мы, конечно удрученные, должны были идти на строевые занятия, на ФИЗО или снова поступать в распоряжение старшины роты.
 
Чаще расчет «Камы» получал команду на работу по следующему витку, все повторялось, а в заключение начальник части полковник Краковский произносил свое традиционное: «Всем средствам отбой. Аппаратуру выключить. Привести все в порядок. Можно отдыхать. Спасибо за работу, товарищи». После работы по обитаемым объектам это звучало торжественно.
 
Особенно приятно было этот текст слышать ночью или ранним утром, т.к. для нас солдат это означало, что мы имеем право не вскакивать утром на зарядку, убирать койки с выравниванием полосок одеял по ниточке и не идти ещё до завтрака на «строевой тренаж». Мы притворялись ужасно уставшими от боевой работы, крепче прижимали головы к своим подушкам, полудремали и ждали момента, когда остальная рота строем уйдет в столовую, и нам можно будет не торопясь встать, умыться  и идти туда же, но уже без строя.
 
Не думаю, что кому-нибудь из наших солдат было приятно ходить в строю под пристальным взглядом и командой старшины, а тем более мне, который был не только правофланговым, но и запевалой. Утром строй не пел, а вот на «вечерней прогулке» запевание строевых песен типа «Не плачь, девчонка!» или «Солдат - всегда солдат» становилось очень нежеланным. «Не могу! В горле першит!» или другая подобная отговорка не действовали на старшину. Он ведь тоже, как и мы, был срочной службы, и к своему третьему году знал все солдатские увертки, а потому отвечал: «Будете ходить, пока не споете!!!». Здесь уже деваться было некуда, т.к. в строю начинался ропот.
 
С песней хорошо было идти по воскресеньям «в картину», как говорил наш старшина, или обратно из клуба мимо офицерских домиков, где около своих калиток стояли офицерские жены с детскими колясками. Тогда между ротами происходило что-то вроде конкурса солдатской песни.
 
Одной из таких песен была «С Черного я сам…». Её в часть привезли солдаты, переведенные к нам дослуживать после вывода из Кубы. Наверное, они тяготели к военно-морской службе, по крайней мере их офицеры ходили в морской форме, а потому кухня-столовая  у нас стала называться камбузом, а вместо слов «шарить полы» стали говорить «драить полы».
 
В расчете «Камы», да и во всей нашей  роте ни одного «кубинца» не было, и потому, о их настроениях, когда люди попали из тропического климата в резкоконтинентальный, ничего не знаю. Но можно себе представить эти настроения, особенно у офицеров и их семей, когда изо всей растительности в Сары-Шагане были только тюльпаны пять дней в году, перекати-поле и островки камыша на берегу Балхаша. Понятия «посидеть на траве» не существовало, т.к. под ногами был слой соленой мельчайшей пыли с вкраплениями мелких камней.
 
Для того, чтобы чем-нибудь озеленить территорию, нужно было, чтобы солдаты-строители из расположенного рядом стройбата пробурили находящийся под слоем пыли камень, заложили туда один или два взрывных патрона, после взрыва отбойными молотками зачистили яму, засыпали её чем-то похожим на плодородный грунт с берега Балхаша и к месту посадки подвели водопроводную трубу.
 
Уж если  заговорил о военных строителях, то необходимо продолжить горькое повествование.
 
Их было много, т.к. в этом регионе по берегу Балхаша много чего должно было быть построено. Призывали их из наших юго-восточных и южных республик. По-моему, основным поводом для того, чтобы послать этих  «загорелых» и черноглазых парней служить в стройбат, было незнание или очень плохое знание ими русского языка. Думаю, что некоторые из них в своих военкоматах, по каким-то причинам, может быть - по религиозным или по требованию их старейшин, скрыли свое умение говорить по-русски. По-видимому, были другие причины попадания этих ребят на тяжелейшие работы в условиях соленой каменной пустыни. В тридцатые, сороковые, пятидесятые годы 20-го века на такие работы, наверное, бросали зэков. Пересекались наши с ними интересы только в очереди в единственный магазинчик, где мы, на свои 3-80 в месяц, покупали сгущенку и печенье, а они - коробками выносили «Тройной одеколон».
 
В связи с этой темой вспоминается еще один случай, который вначале выглядел как трагический, но потом все закончилось «Хеппи Эндом». Как-то днем, по-видимому, это было воскресенье, я и двое моих коллег-«артистов» зачем-то зашли в наш клуб. В это время дня он бывал пуст, но сейчас со сцены слышалась музыка - кто-то играл на нашем стареньком и совершенно расстроенном пианино. Мы подошли и увидели очень симпатичного, если не сказать больше, молоденького парня. На наших «дровах» он играл что-то из музыкальной классики. Стали его расспрашивать и оказалось, что он из Азербайджана, недавно окончил чуть ли не консерваторию, и вот - был призван в армию и попал в этот стройбат. Привезли их только что, и он, пользуясь тем, что было воскресенье, пошел посмотреть куда он попал, набрел на клуб, увидел пианино и застрял.
 
Мы представили себе, что завтра уже утром ему дадут в руки лом, лопату или отбойный молоток, и он должен будет крошить камень. Естественно, мы не могли бы себе простить, если бы не попытались спасти его руки. Сам он на тот момент еще не представлял, что ждет его завтра или в ближайшие дни, а потому не очень и переживал, что попал в эти края. Один из нас остался с ним, чтобы тот  никуда не исчез, а я и Владик Заярин поспешили в наш штаб к дежурному офицеру. Не помню, кто им оказался, но дело закрутилось, и можно было рассчитывать на успех.
 
В результате, уже к концу дня до нас дошла информация, что политотдел нашего Приозерского гарнизона, которому по партийной линии был подчинены и мы и этот стройбат, уже принял необходимые меры и что профессиональный музыкант завтра будет переведен на службу в один из военно-музыкальных коллективов. Не знаю чем в конце концов всё завершилось. Думаю, что кроме нас было кому по должности отслеживать такие ситуации, но считаю, что и наши действия были нелишними.
 
О медицине
 
В 1962 году на НИП-3 медициной командовал военврач в звании капитана. Есть такая расхожая фраза: «Плохого о нем я говорить не хочу, а о хорошем - ничего не знаю». Здесь тот же случай. Единственное, чем он мне запомнился, было его поведение при появлении в части комиссии из Центра и при проведении ими проверки санчасти. Я оказался в это время в санчасти, а потому видел это своими глазами. При встрече с ними на пороге медпункта наш капитан в ответ на протянутую ему руку воскликнул: «Прошу освободить меня от рукопожатия!!». Так как он был уже в возрасте, то, наверное, уже много раз подавал рапорта о переводе его отсюда в любое другое место. Я это домысливаю, т.к. точно никаких его обстоятельств не знаю.
 
Основным бичом для нашей части были летние эпидемии дизентерии, однако не помню ничего из медицинских мероприятий этого капитана, кроме весеннего укола под лопатку, обильного посыпания хлоркой солдатских уборных и отправки заболевших солдат в гарнизонную больницу.
 
Очень многое изменилось после его исчезновения, когда руководить нашей медсанчастью стала жена нашего начальника полковника Краковского Ю.Е. Понятно, что у неё было гораздо больше рычагов воздействия на того, кто принимает решения, чем у того капитана.
 
Во-первых, летом 1963 года наши сержанты стали обязаны два-три раза в день водить нас на пляж для купания в Балхаше. Дело дошло до того, что ближе к осени мы на этот пляж уже смотреть не могли, а нас все водили туда и водили.
 
Во-вторых, каждый из нас должен был сделать себе из рейки и куска резины «мухобейку», носить ей у пояса и бить мух, как тех ненавистных «потенциальных противников». На разводах командиры всегда проверяли у своих солдат наличие и боевую готовность этого смертоносного для мух оружия. При смене дежурств в казарме роты принимающий сержант вместе со сдающим тщательно осматривали все угла и закоулки,  и, если обнаруживалась где-то спрятавшаяся муха, то смена не принималась, пока противник не бывал уничтожен.
 
В-третьих, были выполнены капитальные работы. Все уличные солдатские уборные были ликвидированы, чему способствовало окончание строительства наших благоустроенных казарм, в которых уже были водопровод и канализация. Помойные ямы исчезли с территории части и  кухонные отбросы теперь вывозились куда-то далеко вглубь пустыни. Очистные сооружения мы вообще никогда не видели больше.
 
В-четвертых, на поясе каждого солдата, чуть пониже спины теперь болталась фляжка в матерчатом чехле. Горе было тому солдату, во фляжке которого при проверке не булькала вода - внеочередной наряд был обеспечен. В казармах появились титаны, в которых постоянно кипятилась вода, и дневальные по роте обязаны были следить, чтобы она никогда не кончалась.  Наверное, это мероприятие и сыграло основную роль в резком сокращении заболеваний дизентерией. Летом пить ведь хотелось постоянно из-за наших «экологических условий», а за кипяченой водой иногда и некогда было пойти.
 
В окрестностях части было много бродячих собак, змей и ядовитых насекомых - фаланг, однако не помню случая, чтобы кого-нибудь они покусали. Истребление бродячих собак был одним из самых физически и морально тяжелых нарядов, который пришлось выполнять.
 
Пожалуй, еще только наши солдатские желудки находились под угрозой, и связано это было с нашей невоздержанностью в поедании сгущенки. Так в подсумке солдата, находящегося на посту в карауле, кроме рожка с патронами для автомата, как правило, находился кусок хлеба и вскрытая банка сгущенки. Т.к. на поясе всегда, согласно приказу, висела фляжка с кипяченой водой, а чаще - с чаем, то нахождение на посту, особенно в ночное время или на дальнем посту около станции «Пост-Д», превращалось в чаепитие. А сгущенка, если её много съешь, приводит к гастриту.
 
Вот такими были в наше время взаимоотношения солдата с медициной.  
 
Однажды в карауле
 
Недавно по телевизору показывали американский документальный фильм об обстоятельствах убийства Кеннеди. В связи с этим вспомнилась реакция на это событие нас - группы солдат и нашего офицера, находившихся на тот момент в карауле на Сары-Шаганском НИПе.
 
Нашим офицером - «начкаром» был молодой лейтенант, недавно прибывший на «3Д». Наверное, перед отъездом к нам он получил от своих родных в подарок чудо тогдашней «бытовой электроники» - радиоприемник «Спидола» с коротковолновым диапазоном. Лейтенант очень гордился этой очень редкой тогда вещью, и для того, чтобы скоротать бессонную ночь, принес приемник в караулку.
 
Я и еще четверо солдат «бодрствующей смены» вместе с лейтенантом глубокой ночью с удовольствием слушали какие-то песни в исполнении каких-то английских мальчишек какой-то группы «Битлс», когда очередная песня вдруг прервалась и кто-то на русском языке прокричал, что произошло покушение на президента США.
 
Реакцию офицера нетрудно себе представить, т.к. тогда, ещё совсем недавно закончился «Карибский кризис». Он скомандовал: «Караул, в ружьё!!», доложил дежурному по части и стал звонить на квартиру начальнику части. Наш разводящий начал будить «отдыхающую смену», что было сделать очень непросто, т.к. ребята только недавно уснули, а через час-полтора им надо было идти на посты.
 
В ту ночь  мы - солдаты, которых лейтенант лишил заслуженного отдыха, посчитали  его действия «перебдением», а сейчас, когда я посмотрел фильм о том, что в США тогда, в день убийства их президента творилось, думаю, что в чем-то молодой лейтенант был прав. Однако разбуженный среди ночи полковник отменил команды лейтенанта как чрезмерные, «отдыхающая смена» продолжила свой сон, а мы - «бодрствующая смена» стали готовиться ко сну, т.е. сапоги пока не снимали, но ремни уже расстегнули.
 
Я со стыдом вспоминаю, что «Битлс» и их песни для нас тогда были «Какие-то», но так именно было, и я не хочу соврать.
 
Последний день солдатской службы на Сары-Шаганском НИПе
 
Этот день имеет точную дату, а именно 05.05.64 года, т.е. с тех пор прошло почти 47 лет. Было уже так давно, а все еще помнятся очень многие детали и различные обстоятельства. Ведь этот день стал переломным во всей моей жизни, а не только в солдатской службе. Начался день с нарушением режима, т.е. команда дежурного сержанта «Рота, подъем !!!» прозвучала гораздо раньше обычного. Для этого была очень веская причина – плановая вакцинация. Кто служил у нас, тот конечно помнит, что в начале мая всем нам - солдатам, а также и всем офицерам, делали очень болезненный укол под лопатку и вводили большую дозу лекарства. Потом в течение дня все, или почти все, заболевали и к вечеру уже лежали с температурой. На следующий день утром все снова были здоровы.
 
Следующим событием этого дня для меня было срочное завершение оформления стенной газеты роты. Ведь тогда день 05.05 был «Днем печати», а я был «редактором роты». Причем, по моим планам и с одобрения замполита части, этот выпуск газеты в варианте «Лист ватмана, разукрашенный вырезками из плакатов с одиночными листиками заметок» должен был стать последним, т.к. я придумал тогда более, как мне казалось, современный тип стенной газеты в виде стенда со сменными «полосами и подвалами».
 
Однако выполнить обе эти задачи мне было не суждено, т.к. подошел срок произойти третьему событию. В комнату, где я что-то мазал и приклеивал, вошел командир нашей роты капитан Федоренко (позже Иван Евдокимович Федоренко станет полковником и возглавит НИП-3), посмотрел на мою работу и вдруг спросил: «Исаков, хочешь ехать в Москву, продолжать службу там?». Это он спрашивал у меня – москвича!!! Я почти потерял дар речи, но ответил: «Хочу, товарищ капитан». «Тогда убирай все это и собирайся. Вечером будет машина до Сары-Шагана». Так он сказал и ушел.
 
Все последующие события этого дня слились в один ком. Нужно было переобмундироваться, собрать все личное, как то попрощаться с друзьями. Ведь для них это было тоже удар, но, конечно, не оттого, что они теряют товарища, а оттого – почему такое счастье выпало другому, который ничем не отличается от них. Может быть, сыграло какую-то роль, что этот счастливчик был правофланговым роты и штатным ротным запевалой? Наверное, с какой-то степенью вероятности так это было, но я был избавлен от необходимости отвода «своих счастливых глаз», т.к. к 19-20-ти часам уже все ребята лежали на своих койках в казарме и перебаливали действие вакцины. Почти тоже самое происходило с нашими офицерами. Я убедился в этом лично, т.к. пришлось бежать к двоим из них на квартиры и просить срочно написать мне рекомендацию для приема в партию, ведь на новом месте службы меня никто не будет знать.
 
Потом была тряска в кузове грузовой машины, посадка на поезд «Алма-Ата – Свердловск» и только, забравшись на верхнюю боковую полку плацкартного вагона, почувствовал, что что-то у меня болит «под лопаткой сзади». Была ли у меня температура или нет – не знаю.
 
Заключительным событием этого дня было острое ощущение голода, т.к. солдатский обед был очень давно, сухой поек я проглотил еще в кузове машины, а в вагоне стоял запах жареных куриц. Я отвернулся от прохода и заснул.