Юлий Стойлик
 
Мемуар
Предисловие автора сайта:
 
Юлий Борисович Стойлик, служивший во втором Центре с тех давних времен, когда Центр был еще вторым управлением, давно обещал мне прислать свои воспоминания.  В наш последний телефонный разговор он сообщил, что уже начал писать историю своей службы, но позже связаться с ним было уже невозможно - Юлий Борисович скончался в апреле 2015 года...
 
Его мемуар остался неоконченным, оборвавшись в начале описания самого интересного - если судить по краткому содержанию. Этот текст был опубликован кем-то из его товарищей на "прозе.ру", откуда я его транслирую на эту страницу.
 
Мемуар винтика средних размеров из большой космической машины.
 
Краткое содержание мемуара
 
1. Зачем, зачем (для чего пишутся мемуары). Сайт КИК СССР и отцы-инициаторы данных текстов.
 
2. Путь в науку. «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам»- Карл Маркс. Отнюдь, только с удовольствием и увлеченностью можно достичь результата, за который не будет стыдно. Иначе «от любови бедной сыночек будет бледный» - Булат Окуджава.
 
3. Адъюнктура. Переквалифицируемся из глубокомысленных антенщиков в легкомысленных кибернетиков. Вот, где была не жизнь, а сплошное удовольствие в процессе научной работы. Теория случайных процессов отлично усваивалась в курилке или по ходу травли анекдотов.
 
4. Кратко-иронический очерк московской светской жизни конца 60-годов. Мой друг Дима Фурманов, внук великого пролетарского писателя. Кафе «Националь», Борис Александрович всегда на посту. Дом литераторов, Дом журналистов, Дом архитекторов.
 
5. Размещение центральной части большой космической машины или 32 чердака и 103 подвала. Второе управление. Люди, атмосфера. Старшие и просто режиссеры. Только в строгих костюмах, галстуках и крахмальных рубашках. А на Кубе в сандалиях ходят только священники и педерасты. Историческая вставка или как мой хозяин квартиры боролся с оккупантам в Одессе.
 
6. Испытательная работа. Организация и проведение. При всей серьезности и важности рабочая жизнь не без курьезов и анекдотов. «Пока Вы тут безответственно ломали ретранслятор, я как представитель Главного конструктора находился в туалете», «Вы ничего не знаете, генерал, они тут хоккей показывали», «Мужики, я ретранслятор не выключил». Испытания - это не только выдача команд на КА и анализ их результатов, но и подготовка и подписание документов на высоком уровне (обеспечение Олимпийских игр 1980 года).
 
7. Научная работа. Организация и проведение. Наше НИУ хоть и первой категории, а в негласной табели о рангах все равно осетрина второй свежести. Если бы сейчас было столько предложений от заказчиков, работа бы кипела, а исполнители бы ездили на мерседесах. Шлыков: «Пусть содержание Вашего отчета доложит полковник Левковский», а у того уже предынфарктное состояние. «Эльбрусиада»: радужные перспективы и бесславный конец, хотя никого не наградили, но и не наказали (и тем более не расстреляли), а 60 млн. руб. благополучно списали.
 
8. Подготовка научных кадров. Никто не мешал, но и не помогал. Знаменитый 43 отдел- кузница научных кадров. Ашманец, который бежал впереди паровоза. Отдельная лаборатория и «ученые евреи при губернаторе». Премия Ленинского комсомола.
 
9. Работа на перспективу и развитие. Роль Б.Н.Крылова, как стратега и толкателя этого направления. Группа Николая Семенова. «Семенов, где материалы, я еду в Генштаб». Как появились 37 и 41 техздания.
 
10. «Комиссары космоса». Замполиты-формалисты и замполиты-творцы. Создание сети информаторов. «Космос не упадет, а марксистско-ленинская подготовка должна проводиться по расписанию». Как мы решили углубленно изучить Ленина и к чему это привело. Появление новой специальности «Партийно-политическое обеспечение запуска КА и управления им в полете». Это Вам не баллистика, тут думать надо. А кто должен разрешать коммунисту выполнять пункт 2 Устава КПСС? (эпопея с Обществом Знание).
 
Зачем, зачем
 
1. Зачем, зачем (для чего пишутся мемуары). Сайт КИК СССР и отцы-инициаторы данных текстов.
 
1.1. И все-таки зачем пишутся мемуары и как, на взгляд автора, они должны выглядеть.
 
Мемуары жанр разнообразный и привлекательный. Это Вам не «Война и мир», тут каждый может что-нибудь нацарапать пером на бумаге. Большинство пишущих считает, что они внесли определенный вклад в историю и надеются там остаться. Личности крупного масштаба (Цезарь «Записки о галльской войне», Наполеон «Мемуар Святой Елены») пытаются оправдать свои не всегда благовидные действия, объяснить допущенные ошибки и улучшить свой имидж в глазах будущих поколений.
 
Личности заметно более мелкого масштаба (пример, большинство наших военоначальников) определенно пытаются убедить читателя в том, что, если бы их послушали, то все бы было гораздо лучше. При этом не стесняются искажать факты, особенно в части их умолчания. Однако, даже среди этой словесной шелухи советского периода 70-80 годов (понятно, какое главлитовское сито они проходили) встречаются удивительные вещи.
 
Так, в 80-годы, пролистывая записки некоего генерала Лисицина, командовавшего дивизией в период обороны Севастополя, встречаю информацию о том, что перед решающим немецким штурмом было принято решение об организованной эвакуации 200-250 политработников и командиров, остальным 30-50 тыс. защитникам было предписано податься в партизаны (об этом всегда молчали и литераторы и кинематографисты). Большего цинизма было трудно придумать. Мало того, что обезглавили оборону в самый критический момент, так еще и достигли такого негативного морально-политического эффекта, масштаб которого трудно переоценить. Уже в наше время, читая в интернете подробности этой эвакуации и неподготовленного шествия в партизаны, берет оторопь. Это все, естественно, не бросает тень на героизм защитников Севастополя, а даже его подчеркивает. Как видно из этого примера, среди серого и скучного потока мемуарной продукции конца советского периода, редко, но встречались факты, выпадавшие из общей розовой концепции освещения военной действительности. Однако, они ценны своей подлинностью и закрывают действительно белые пятна нашей истории.
 
Кстати, в этой связи весьма любопытно замечание историка Натана Эйдельмана, о том, что для истории гораздо более важно найти дневник парижской домохозяйки о посещениях рынка Чрево Парижа и ценах на нем, чем еще одно письмо Наполеона
 
Заметим, что современные мемуары недалеко ушли от советских, разве, что стали злее и ядовитее. Так, мой старый знакомый Евгений Ануфриенко, уехавший в Америку, разродился весьма объемными воспоминаниями (более1000 страниц, отрывок из них размещен на нашем сайте КИК СССР). Читая сей кирпич, я с трудом узнал весьма доброжелательного и тогда в меру объективного Е.А. Ануфриенко. Они страдают как излишней декларативностью (в части внутренней и внешней политики СССР), так и изрядной долей самовосхваления (как большинство мемуаров советских военоначальников). Однако, такой доли ядовитости и злости, вылитой на своих сослуживцев по ЦНИИКС, трудно было ожидать от него, даже на потребу американским читателям. Автор данного текста (с 1970 по 1990 год) сотрудничал с многими из названных им персоналий, но не замечал ни их научной ущербности, ни того, что их отношения напоминают отношения скорпионов в закрытой банке.
 
Можно еще назвать ряд источников, но, чтобы не утомлять читателя, отмечу, что тенденции и так просматриваются. По крайней мере, видно как не надо писать, и, следуя методу «от противного», можно отметить, что бы хотелось получить от предлагаемой писанины.
 
Во-первых, важно избежать нарочитой серьезности и изложения общеизвестных фактов (будем считать, что они сосредоточены на сайте КИК СССР, причем они продолжают с завидной скоростью накапливаться и извлекаться из забвения, благодаря благожелательности создателей и администрации сайта).
 
Во-вторых, хотелось бы в большей степени осветить атмосферу в среде людей, делающих большое и важное дело, и их самих, но без излишнего пафоса.
В-третьих, касательно фактов, попытаться уподобиться той парижской домохозяйке, которая скрупулезно фиксировала цены на рынке Чрево Парижа, чем имела возможность оказать неоценимую услугу современной исторической науке. Автор далек от мысли соперничать с указанной дамой, однако память сохранила целую россыпь различных случаев и фактиков, связанных с нашей работой, что игнорировать их было бы непростительно, тем более, что для большой истории они малоинтересны (выпадают из общего пафосного стиля), а атмосферу передают точно.
 
В-четвертых, важно избежать выпячивания собственной персоны (хотя это весьма трудно, ибо изложение идет от первого лица и видится его глазами) и тенденциозных оценок персоналий и описываемых процессов, что также трудно, в связи их субъективным восприятием.
 
В-пятых, при изложении мемуара будем стараться придерживаться иронического стиля, дабы избежать излишней парадности. Надеюсь, это не обидит героев настоящего повествования, моих сослуживцев. Хотелось бы следовать (насколько хватит способностей) стилю любезного моему сердцу Кузьмы Пруткова, уважаемых Ильфа и Петрова, и отчасти Михаила Веллера.
 
И несколько вопросов к самому себе.
 
Почему мемуар, а не мемуары или воспоминания? Мемуары- звучит претенциозно и предполагает определенную масштабность, особенно по времени. Здесь же временной интервал: 1966-2000 гг., а объект рассмотрения работы по созданию систем спутниковой связи в указанный период. Воспоминания, как жанр тоже содержит элементы большой серьезности, причем, как правило с привлечением архивов. Данный мемуар построен только на памяти автора, результатах бесед с ныне живущими участниками процесса и в отдельных случаях подглядыванием в тексты сайта КИК СССР.
 
Почему средний винтик, а не маленький или большой? То, что все мы винтики большой машины - это понятно без слов. Как будет видно из последующего изложения, центральная часть большой космической машины находилась в Москве и состояла примерно из 3000 сотрудников (это только в погонах). Таких как автор мемуара (должности заместитель начальника, начальник отдела) насчитывалось примерно 100-150 человек. Начальники управлений и командование порядка 30-50 человек. Это большие винты, остальные попали в мелкие.
 
Вот такова преамбула мемуара, а что получилось Вам судить.
 
Сайт КИК СССР
 
1.2. Сайт КИК СССР и отцы-инициаторы данных текстов.
 
Несколько лет назад я случайно наткнулся в сети на сайт КИК СССР. Поразился нескольким обстоятельствам.
Во-первых, его независимости от официальных инстанций.
Во-вторых, масштабам проведенной (и проводимой) работы по сбору и систематизации приведенной информации.
В-третьих, демократичности: организаторы принимали любые материалы (все мнения имеют право на жизнь), касательно подробностей службы и работы на НИПах и в Центре.
В-четвертых, большинство поставщиков материалов из категории мелких винтиков (в первую очередь из солдат срочной службы) осознавали важность и нужность своей работы в выполнении космических программ.
 
Естественно, я познакомился (по телефону) с создателем и администратором сайта Александром Ивановичем Немой и выразил ему свой большой решпект по поводу проведенной и проводимой работой.
 
Просматривая периодически содержание сайта, и это в-пятых, увидел, что он живет активной жизнью и пользуется возрастающей популярностью у большинства винтиков разного масштаба. Идет постоянное пополнение и уточнение имеющихся материалов (даже автору было позволено внести ряд материалов в историю 2 Центра).
 
Интересно, что в этот процесс начинают включатся ныне здравствующие (дай им Бог подольше здравствовать) ветераны, рядом с которыми автор просто мужчина средних лет. Так я с большим интересом прочитал ряд уточнений, касающихся траекторных измерений орбит первых трех спутников, сделанных непосредственными участниками событий (Шаклеин В.И., Паращенко Р.П.) по сравнению с изложением в классическом труде «История КИК…» бывшего нашего зама по НИР Я.Я. Сиробабы. Сей труд, конечно, все представлял так, как это было достигнуто только спустя полтора года. Или действительные подробности полета Гагарина с подробным перечнем всех возникших критических ситуаций. Ведь правдивое изложение-это залог преодоления проблем в будущем, а вот вранье (оно, к сожалению, временами появляется и сейчас) заставляет вспомнить небезызвестные грабли.
 
И вот на фоне этих отрадных явлений нахожу на нашем сайте многостраничное сочинение неких Колпакова и Кретова под названием «Комиссары космоса». Не могу сказать, что там искажены факты из истории КИК и освоения космоса, они достаточно подробно переписаны авторами из других известных источников. Однако, каждое событие или комплекс событий сопровождается изрядным перечнем политработников, степень участия которых выражается скорее в их присутствии, чем в участии в указанных событиях. В общем, читателю внушается мысль, что, если бы не эти персоналии, то развитие КИК и освоение космоса никогда бы не продвинулось в правильном направлении.
 
Кстати, в коротких воспоминаниях солдат и офицеров, реально участвовавших в управлении КА на НИПах, частенько встречаются неодобрительные замечания о роли замполитов, которые зачастую проведение своих мероприятий считали важнее проведения спецработ. И ни разу не встречал каких-нибудь похвал в адрес «комиссаров космоса». Заметим, что существует известная присказка о том, что комиссар говорил: «Делай как я», а замполит говорит: «Делай, как я сказал». В нашем случае политработник даже сказать ничего не может, так как надо хотя бы что-то понимать в обсуждаемом вопросе.
 
В общем, если раньше у меня было не вполне оформившееся желание кое-что написать и отразить наиболее интересное, то после более детального знакомства с содержанием сайта КИК СССР и особенно после прочтения указанного выше опуса это желание укрепилось, особенно в части освещения роли замполитов.
 
К отцам-инициаторам можно отнести довольно многих моих знакомых, однако, доминирующее значение имеют два человека: Владислав Станиславович Блюм и Владимир Николаевич Алексеев; остальные только поощрительно говаривали: «Давай, давай».
 
Володя Блюм (так его называют близкие друзья)является моим товарищем с начала 80 гг. (О нем пойдет речь дальше в разделе 8). Он обладает большим обаянием и несомненным литературным даром, мне это было видно с самого начала нашего знакомства. И вот два года назад он не просто подал идею начать записывать некоторые мои байки и даже оформить их в нечто связное, а просто стал настойчиво требовать садиться и работать. В ход шли самые разнообразные аргументы, подчас противоречивого характера. И обращение к моему честолюбию, и обвинение в беспросветной лени, и напоминание о том, что годы летят, а склероз крепчает и похвалы моим сомнительным литературным талантам. В конце концов это начало давать свои результаты: мои сомнения почти рассеялись и я начал постукивать по клавиатуре одним пальцем.
 
Другой отец - инициатор Володя Алексеев (мы с ним немного пересекались по работе, но в гораздо в большей степени совместно пытались с переменным успехом заниматься уже на гражданке мелким бизнесом) ни к чему меня особо не призывал, но действовал своим личным примером. Обладая также литературными, в частности поэтическими талантами, он постоянно выдавал (и выдает) на гора очень добротную лирическую продукцию, которая изрядно трогает мою не сильно романтическую душу. Но особенно он меня поразил тем, что будучи не самым знаменитым альпинистом нашей Родины, осуществил свою давнюю и невысказанную мечту, - поднялся на Килиманджаро. Я понимаю, что эта вершина не из самых трудных (тем не менее, высочайшая в Африке и ей даже Федор Конюхов не побрезговал, когда осуществлял свою программу подъема на высочайшие вершины всех континентов). Однако, без всякой специальной подготовки и сопровождения, приехав как турист, присоединится к случайной группе и достичь своей цели - это дорогого стоит. У меня есть подозрения, что также без всякой помпы Володя съездит в Гималаи и поднимется на Эверест (от чего я его всячески отвращаю, так как каждый десятый восходитель осталась там).
 
Вот эта конкретность (меньше слов, больше дела) меня окончательно толкнула на скользкий путь мемуаристики.
 
Путь в науку-1
 
2. Путь в науку.
 
Отнюдь, только с удовольствием и увлеченностью можно достичь результата, за который не будет стыдно. Иначе «от любови бедной сыночек будет бледный» -Булат Окуджава.
 
2.1 Путь в науку-1.
 
«В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин,
 
кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам» - Карл Маркс.
 
Баку
 
Велеречивая цитата классика приведена здесь с одной стороны по причине уважения к Марксу, как к талантливому ученому (хотя его имя изрядно замурзано от столетних политических спекуляций), а с другой стороны действительно без напряжения трудно достигнуть какого-либо результата, даже весьма неуклюжего или отрицательного (все-таки дальше речь пойдет о научно-испытательной работе).
 
Первый интерес к научным познаниям в мою открытую всем ветрам голову заронил наш преподаватель физики Николай Николаевич Шишкин в достаточно известной (и не только потому, что ее окончил нынешний президент Азербайджана) школе №6 г. Баку. Ник Ник (мы его так звали между собой) излагал курс физики столь увлекательно и доступно, что большинство класса прониклось важностью предмета и гурьбой записалось в Клуб юных физиков.
 
Однако, когда в десятом классе мы начали осваивать раздел атомной физики, наше восхищение (по крайней мере мое и моего приятеля Сергея Недосеева, а мы были в авангарде увлеченной гурьбы) дошло до крайних пределов. Дело в том, что в 50 гг. интерес в обществе к атомным делам был очень большой (а мой десятый класс пришелся на 1955 год). Наш физик, излагая материалы по атомным делам, умело использовал этот всеобщий интерес, а наш в особенности. Так, говоря об исследованиях деления атомного ядра, он держал примерно такую речь: «И тут Флеров глубокомысленно сообщает, что исследования похоже зашли в тупик, на что Курчатов достаточно неожиданно предлагает добавить три нейтрона в ядро Урана-235. Все разом оживились». Здесь могут быть другие фамилии и другие факты, но главное у всех возникал эффект присутствия. Среди нас поползли слухи (учитывая характер того времени и особенности атомных дел, все излагалось шепотом), что Ник Ник участвовал в создании атомной бомбы (далее шли версии об облучении и т.д.). Наш (мой и Сергея) интерес к физике возрастал все более и научные мечтания вместе с ним. Мы без колебаний нацелились на поступление в Физтех на радиофакультет.
 
Петергоф
 
Однако, человек предполагает, а Господь располагает. Лопнули мои надежды получить золотую медаль (она избавляла от сдачи множества рутинных экзаменов, кроме святая святых-физики) по окончании школы (коррупция родилась не вчера, а в Баку и не позавчера). Поэтому родители без тени сомнения направили меня во ВВМУС им А.С.Попова (там ведь тоже есть радиофакультет, им было невдомек, что это Федот, да не тот). Поскольку подготовка в школе была на хорошем уровне, я легко набрал 28 баллов из 30 на вступительных экзаменах.
 
На мандатной комиссии меня ждало большое разочарование. В ответ на робкую просьбу зачислить на инженерный факультет, мне строгим голосом сообщили, что «туда идут только абитуриенты по комсомольскому набору, ведь комсомол шефствует над флотом не на словах, а на деле». Потом на «деле» оказалось, что значительная часть этих выдвиженцев комсомола являются ближайшими родственниками преподавателей и других служащих училища (коррупция вечна). Мой отчим в парадном полковничьем мундире военно-морского медика пошел в комиссию наводить порядки, но через пять минут вышел оттуда с видом кота, которому наглядно объяснили, почему аморально есть чужую сметану.
 
Мне светил командный факультет (четыре года обучения, отсутствие инженерного диплома и должность командира БЧ-4 на эсминце). Научные уроки Шишкина исчезли в легкой дымке реальности за горизонтом. Утешения в духе, что будешь настоящим моряком и погоны получишь на год раньше, действовали весьма слабо.
 
Однако, Господь сменил гнев на милость. Произошла цепь масштабных событий, последнее из которых коснулось и меня грешного (и всех, кто оказался за рамками комсомольского набора).
 
Необъясненный до сих пор взрыв линкора «Новороссийск», громкая отставка Главкома ВМФ Кузнецова Н.Г., закрытие программы строительства океанского флота, сокращение потребности в офицерских флотских кадрах (в том числе командиров БЧ-4 на эсминцах), общий рост требований к квалификации радистов (следствие ускорения научно-технического прогресса), выход Указа Президиума ВС СССР о переводе обучения в училище на инженерный профиль. После второго курса, вместо корабельной практики с нами (радистами) провели капитальную слесарную подготовку (молоток, зубило, рашпиль, железный куб), прочитали плотный курс теории и практики термеха (предшественник сопромата), добавили к уже пройденному серьезному курсу высшей математики основательный раздел теории поля (роторы, градиенты, дивергенции и другие страшные для непосвященных хитрости, как основы для будущего курса антенно-фидерных устройств).
 
Мой друг Сергей Недосеев, который, преодолев все препоны, все-таки поступил в Физтех, в отличии от меня, поднявшего белый флаг, так иронизировал над обучением на командном факультете. Преподаватель: «Товарищи курсанты, запишите и запомните, что радиостанция состоит из трех частей: корпус, антенна, ручка для переноски». Однако, после указанных выше теоретических дополнений основания для иронии заметно приуменьшились, хотя на фоне Физтеха не исчезли совсем.
 
Третий курс и начало четвертого пролетели достаточно спокойно. Однако, на четвертом и, особенно, в его второй половине, появились элементы самостоятельной работы, отдаленно напоминающие научную. Это написание (я бы даже сказал разработка) курсовых проектов по радиопередатчикам, радиоприемникам и источникам питания радиостанций. По предложенным кафедрой исходным данным ты должен спроектировать указанные устройства. Полная свобода выбора в принятии технических решений, главное обосновать, подкрепить расчетом и защитить в дискуссии с въедливым преподавателем. Запахло уроками физика Шишкина про атомную бомбу. Правда неизмеримо меньший масштаб и значение, зато полная самостоятельность и ты в шкуре разработчика (чем не эффект присутствия). Это очень понравилось.
 
Тогда же началось чтение курса антенно-фидерных устройств. Серьезная математика (предполагалось, что теорию поля ты знаешь, как «отче наш») чередовалась с довольно интересными измерениями комплексных сопротивлений различных антенн, работа с «длинными линиями», определение коэффициента бегущей волны. Короче говоря, АФУ меня начали увлекать, как предмет и в начале пятого курса я выбрал их в качестве направления дипломного проектирования.
 
После зимнего отпуска планировалась месячная преддипломная практика. Меня и еще нескольких сокурсников, остановившихся в своем выборе на антеннах, командировали в Москву, в НИИРадио. Я попал в антенный отдел дтн Г.З. Айзенберга - всем антенщикам известен ВГДША (вибратор горизонтальный диапазонный шунтовой Айзенберга). Реально нас с Борей Щербаковым без промедления отправили на крышу здания измерять диаграмму рупорной антенны. Руководство осуществляла довольно молодая дама, как нам потом объяснили жена сына Надененко. Для антенщиков эта фамилия звучит как Буденный для кавалеристов. Хотя и жена, хотя и сына, но от этой совокупности имен начинающих антенщиков бросило в жар несмотря на то, что стоял январь и на крыше изрядно дуло.
 
Далее начались будни, то есть анализ похожих по тематике эскизных проектов, попытки разобраться в резонах выбора решений их разработчиков, благо они сидели в этом же здании, и нахождение изюминок, которые можно было использовать в собственном проекте. Так в чередовании копания в высокой теории, где мы мелко плавали, и измерительных упражнений в холодрыге на крыше здания, но в общей возвышающей научной атмосфере НИИРадио, пролетела преддипломная практика. Я собрал достаточно материала из эскизного проекта линии тропосферной связи Вологда - Талдом и других похожих проектов для своего предполагаемого диплома «Антенно-фидерные устройства для линии тропосферной связи».
 
Разработка дипломного проекта проходила довольно спокойно и с большим интересом, чем курсовых проектов. Однако, авторское почивание на лаврах было прервано двумя горькими, но весьма полезными уроками.
 
Во-первых, начальник кафедры АФУ полковник Афанасьев, весьма строгий и почти неприступный как скала, бегло проглядев мою дипломную работу, сказал, что сделать модель антенны и исследовать ее характеристики я конечно не успею (а надо было бы). «Тогда предложите конструкцию и сделайте расчет прочности ее основных элементов»-резюмировала скала. Я был в панике. Представив объем работы (над электрическим расчетом я сидел почти два месяца), а тут до защиты осталось чуть более двух недель и такая непростая задача, особенно с использованием нелюбимого мной сопромата. Однако, делать нечего, пришлось мобилизоваться. Два-три дня лихорадочных размышлений и общая конструкция нарисовалась, причем (читатель может смеяться, но это факт), общий вид и основные элементы конструкции мне приснились, хотя до Менделеева мне как до Луны. Дальнейшие расчеты прочности были вопросом техники (одно дело сдавать экзамен, другое- проводить расчет по известной конструкции, снова почувствовав себя разработчиком). Суть урока: не паникуй раньше времени, решение придет.
 
Во-вторых, тот же Афанасьев при окончании срока дипломного проектирования начал читать мою техническую записку с особым пристрастием, прикладывая автора физиономией об стол за каждую запятую, неудачный оборот, нелогичную компановку разделов. Я внимательно слушал, но мое самолюбие буквально клокотало: какие мелочи, какая ерунда, ну хотя бы раз по шерсти, неужели нет ничего достойного. По мере прочтения заунывный голос успокаивал и смирял мою авторскую гордость. Закончилось чтение клятвенным обещанием все устранить. Суть урока: в научной работе нет мелочей, а твоя писанина есть лицо всего исследования и, если старший научный чин делает замечания, мотай на ус, благодари и постарайся учесть.
 
В общем дипломное проектирование завершилось вполне благополучной защитой. Этот процесс и все с ним связанное был весьма интересен, действительно напоминал научную работу; научные уроки физика Шишкина снова приблизились от туманного горизонта можно сказать до дистанции прямого выстрела. При этом надо заметить, что учитывая сложность теории и морозные уроки антенных измерений, характер научного движения и его перспективы напоминал скорее карабканье по марксовым каменистым тропам, чем шествие с радостными песнями. Оставалось ждать распределения, хотя его контуры были примерно ясны.
 
При распределении нам сообщили, около 50% выпуска пойдет в РВСН (они только в 1959 году были созданы и в кадровом вопросе там был полный простор), 25% -в ПВО и остальные в ВМФ. Выбор оставляли на наше усмотрение. Не могу сказать, что я не был патриотом флота (за время пребывания в училище у нас сформировался некий флотский снобизм и легкое пренебрежение другими видами вооруженных сил), однако любовь к науке и трезвый расчет в том, что в РВСН будет больше НИУ, будет шире поле исследований, определил мой выбор. Как показала жизнь, решение на первых порах имело весьма прискорбные последствия, а в дальнейшем оказалось прямо скажем почти в яблочко.
 
Кострома
 
Короче, я получил назначение начальником радиопередающего центра узла связи ракетной дивизии в Кострому. Мой однокурсник Женя Инякин туда же на радиоприемный центр. Это было конечно не НИУ в Москве или Питере (а туда тоже кое-кто попал, разумеется, не из любви к науке, а скорее из-за наличия квартиры или иных соображений), но и далеко не Ура-губа или Анадырь. Однокурсники поздравляли и радовались за нас, как мы будем купаться в молоке, масле и мясе (таким у всех осталось впечатление о Костроме от школьного курса географии).
 
Я ожидал увидеть ПДРЦ со сверкающими рядами передатчиков, кустистые гирлянды антенн и вышколенный персонал. Реальность вернула меня на землю. Мне предложили класс для занятий, 25 архаровцев (как будущих радиомехаников), большинство из которых были моего возраста, участок казармы, где размещались мои «отличники» (обычно просят откомандировать в новые части лучших, а присылают как раз наоборот) и туалет, как объект поддержания чистоты моим подразделением. Естественно о передатчиках нечего и говорить. У Жени Инякина была та же картина, только вместо туалета - умывальник. О каких научных планах можно говорить, только бы выжить. А выжить было непросто, опытные офицеры (начальники телефонного, телеграфного центров и подвижного узла связи) встречали и провожали нас с Женей лучезарно-ядовитыми улыбками и возгласами: «Академики идут», при этом их особенно раздражала наша флотская форма. Естественно, их часть казармы блистала образцово заправленными койками и порядком в тумбочках, а у нас все было наоборот.
 
Никто не подсказал, а я не догадался, что подготовка специалистов приемного и передающего центров дивизионного звена ведется по одной и той же программе (я считал, что для радиомеханика главное -знание радиотехники и основ построения передатчиков). В конце лета к нам пришли два старшины из расформированного парашютно-десантного полка. Жене достался мастер по приему на слух и передаче на ключе, а мне - мастер рукопашного боя (я решил, что для моих архаровцев - это самое нужное дополнение, а то у них что ни день, то пьянка или драка, даже однажды дежурного по части не пожалели). В середине осени нагрянула инспекторская проверка и тут сказались мои радиотехнические заблуждения. У Жени с радистами занимался мастер работы на ключе, у меня бывший бортрадист с бомбардировщика ИЛ-28, имевший приблизительные представления о методике подготовки. В общем специальность была безнадежно провалена, а радиотехника была в требованиях проверяющих на уровне «радиостанция состоит из корпуса, ручки для переноски…». Изрядные грехи по дисциплине и завал специальности, сгустили тучи над моей самоуверенной головой.
 
Однако, Господь вновь повернул к «академику» свой светлый лик. Начальник связи корпуса, куда входила наша дивизия, подполковник Либенсон решил побеседовать с заблудшей овцой. Заслушав мою сбивчивую речь о науке, практике и причинах завала спецподготовки, он прервал ее следующими словами: «Вижу - у Вас есть желание работать с техникой, а потому предлагаю перевестись в корпусной узел связи на равнозначную должность с гражданским персоналом, необходимостью в ближайшее время начать монтаж передатчиков и антенн своими силами, но там оклад на 5 руб. меньше». Какие 5 руб.! да хоть 25!. В ушах у меня запели ангельские трубы. Он добавил, что через три месяца надо пересдать проверку, это необходимое условие.
 
После отъезда высокой комиссии, я лично сел за ключ и под страхом сделать фаршмак из нерадивых (старшина мастер рукопашного боя довольно часто присутствовал на занятиях) начал ежедневную дрессировку своих «отличников». Надо сказать, что этот предмет в училище был поставлен весьма серьезно. Кроме начальной основательной подготовки, каждое утро до четвертого курса включительно в классе из черного динамика над классной доской раздавалось пи-пи-пи и мы лихорадочно записывали радиограммы буквенного, цифрового и смешанного текстов. Через полчаса приходил мичман, молча собирал наши записи и в субботу объявлялось для тех, у кого положительная оценка увольнение с 15.00, для тех, у кого неуд еще два часа тренировки и увольнение с 17.00. Обычно передача на ключе всем давалась легче, а для приема должен быть постоянный тренаж при наличии минимального музыкального слуха. Такими методами способные достигали первого класса (кажется 120 знаков в минуту), а курсанты с неважным слухом- третьего (вдвое меньше). Дрессура моих бойцов при наличии поставленной методики, моего рвения и их непротивления дала свои результаты. Приехавшая в начале марта комиссия отметила заметный рост качества спецподготовки и поставила хорошую оценку. Либенсон был вполне удовлетворен, а начальник узла связи подполковник Кислинский (запомнился только своим пропитым лицом и употреблением фразы «чтобы не быть громогласным», как аналога «чтобы не быть голословным»), изрядно невзлюбивший меня изначально, был несказанно удивлен. Таким образом, путь во Владимир был открыт.
 
Завершая костромскую эпопею, расскажу курьезный эпизод осени 1960 года, когда Н.С. Хрущев обгонял Америку по производству молока и мяса на душу населения. Жильем мы худо-бедно были обеспечены (получили половину дембельского дома, две однокомнатные квартирки с водой в коридоре, печкой и удобствами во дворе, из всех щелей дуло, кирпичи вываливались, ну что возьмешь с «дембелей»). Женя быстро устроился рубщиком мяса, которое продавалось в подвале штаба дивизии. Его жена Лена, дочь начальника факультета проводной связи нашего училища (!), уже работала в строительной части. Естественно, мясом и спиртом мы были обеспечены, картошку и квашеную капусту не смог извести даже Хрущев, таким образом, мы были не в курсе продовольственных дел в городе, однако, решили семейно отметить красный день календаря в лучшем ресторане Костромы. Жены причепурились как только могли, мы надели флотскую форму (на службу мы уже ходили в полевой зеленой), привесили кортики. В зале ресторана «Волга» было тихо, как в ленинской библиотеке, и малолюдно, как в нынешних. Ну, думаем, народ еще на демонстрации или днем в Костроме не принято посещать питейные заведения. Официант вручил два толстенных экземпляра меню в кожаных переплетах. Типографским способом там перечислялась какая-то небывальщина даже для нас, немного знакомых с питерскими ресторанами. Ну прямо купеческие времена: расстегаи из всего, что можно придумать (от зайчатины до семги), уха из стерляди и других малоизвестных рыб, фаршированные щучьи головы, медвежьи котлеты, икра разнообразная (без заморской), в общем трапеза у «Иван Васильевича…» отдыхает. Пока мы с наслаждением и слюнопусканием изучали этот типографский перл, официант пожалел двух павлинов средней руки и с издевкой сообщил, что надо бы почитать папиросную бумажку, где указаны цены (у фантастических блюд цен не было). На реальном меню фигурировали щи кислые вегетарианские и камбала с картофелью фри. Зачем была эта театральщина, мы не поняли (осталось только предположить, что ждали высокое начальство из Москвы и решили поразить). Однако, наш гастрономический кругозор заметно расширился.
 
Покидая без всякого сожаления Кострому и «родной» узел связи, я сообщил коллеге Инякину о своих планах поступления в адъюнктуру (благо этому во Владимире будут более способствовать тамошние обстоятельства). На что Женя вынес из своей комнаты четырехтомник «Высшей математики» Смирнова и с пафосом заявил, что пока не изучит сей труд, не считает возможным двигаться дальше. На мои возражения, что в шахматах (он их любил и хорошо играл)все охотятся за королем, а не за пешками, Женя еще нежнее прижал четырехтомник к груди и остался тверд в своих заблуждениях. Жизнь показала мою правоту, дело дальше первого тома не пошло, на чем и закончились его научные устремления. А Маркс призывал карабкаться по каменистым тропам.
 
Владимир
 
Владимир произвел прекрасное впечатление.
 
Во-первых, был конец апреля, цвела вишня, которой там было великое изобилие. Дороги в городе и дорожки, к ним примыкающие, были покрыты асфальтом даже на окраинах. Наш Перекопский военный городок (с примыкавшими к нему Стрелецким, Танковым и знаменитым Владимирским Централом, все постройки 1906-1912 гг.) тоже был ближе к окраине. Цветение вишни и окрестный асфальт порождали праздник души. Этого нельзя сказать про Кострому, где асфальтом почти не пахло, а наш домик на окраине военного городка стоял на берегу речки Вонючка, в которую стекали отходы Мясокомбината и ближайшей улицы, жители частного сектора которой сливали в придорожные канавы все, что хотели.
 
Во-вторых, в корпусном узле связи и штабе корпуса было немало молодых офицеров с высшим образованием, среди которых я уже не был «белой вороной». Слегка огорчало офицерское общежитие в виде казармы на 100 человек, но огорчаться было некогда, так как под ПДРЦ уже выделили здание, не отличающееся изысканной архитектурой, но достаточно вместительное. Надо было осваивать и готовиться к монтажу передатчиков.
 
Кстати, через пару недель после меня из Танкового городка прибыл начальник нашего узла связи Евгений Алексеевич Дементьев. Не могу не сказать о нем пары теплых слов, пусть такие люди по чаще встречаются у каждого на жизненном пути. Прошел всю войну, к нам пришел майором, к счастью сразу получил подполковника. Был всегда внимателен, никогда не срывался на крик, хотя причин было более, чем достаточно (видимо, потому и не рос в званиях, чего нельзя сказать о горлопанах, которых часто называют требовательными). Был по-житейски мудр. К молодым офицерам относился с заботой и доверием, чем способствовал росту ранней ответственности. Побольше бы таких людей и не только в армии.
 
Вскоре пришли первые радиостанции тропосферной связи с довольно сложными антеннами. Монтировать их пришлось зимой, невольно вспомнились наши зимние измерения на крыше НИИРадио, с той заметной разницей, что НИИРовские измерения были цветочками, а монтажные работы во Владимире ягодками очень большого размера. Тем не менее, за полтора месяца без всякого опыта шесть антенн мы установили. Обошлось без обморожений и серьезных травм. Далее приходили новые передатчики и антенные монтажные работы продолжались в плановом порядке.
 
Обучение персонала настройке и ремонту передатчиков проходило с заметным энтузиазмом, так как чем выше классность специалиста (а требования по классности нами были разработаны и утверждены), тем выше оклад, что исключало тунеядство и поддерживало дисциплину. Прогноз полковника (уже к тому времени) Либенсона, касательно гражданского персонала и моей с ним дружбы сбылся стопроцентно.
 
По вечерам я продолжал изучать теорию поля и теорию АФУ. Это была напряженная работа и порой через силу, да и проконсультироваться было не с кем. В общем, в сочетании и зимними монтажными работами это было настоящее карабканье по каменистым тропам. Иными словами шла плановая работа, которая иногда прерывалась довольно яркими и неожиданными событиями.
 
Так мне предложили за два месяца подготовить группу радисток для нашего приемного центра. Учитывая костромской опыт и рвение персонала, жаждущего получить классность, вопрос был решен в срок. Следующее задание (эта службишка не служба, а требование жизни) было спроектировать и построить коротковолновую антенну для улучшения связи с Главным штабом РВСН в Москве. Дело в том, что Владимир находится от Москвы на расстоянии стыка между поверхностной и пространственной (первый скачек) волнами. Наш киловаттный передатчик со штыревой антенной на этом расстоянии не обеспечивал устойчивой связи. Надо было либо ставить пятикиловаттник, либо мудрить с антенной. Для синфазной решетки (даже простейшей) не было ни денег, ни места (наш ПДРЦ в то время находился уже почти в городе). Поскольку дело поручили мне, пришлось остановиться на уже упомянутой выше ВГДША на свой риск и страх. Она давала прирост коэффициента усиления примерно в два раза, а с учетом улучшенной диапазонности и хорошего согласования с передатчиком видимо еще немного больше. Ввиду срочности работ проект не делался (тем не менее, ориентировочный электрический расчет был за нами), стоимость производства и монтажа Техническое управление Владимирского узла связи определило в 90 тыс. рублей (фидерную линию тоже рассчитали и сделали сами из подручных материалов). В случае неудачи (с учетом затраченной суммы, а она впечатляла, все-таки стоимость 15 а/м «Волга») меня ждала изрядная порка. Со всеми работами управились за один месяц. Началась эксплуатация радиолинии в целом и я с нетерпением ждал результатов. Наконец из отдела связи Главного штаба сообщили, что связь заметно улучшилась и нам уже было не до количественных оценок. Таким образом, общественная и служебная порка меня миновала и даже чем-то поощрили.
 
Однако, все практические дела не подкреплялись даже маленьким успехом по части юридического продвижения в адъюнктуру. Здесь проходили какие-то чиновничьи игры или я чего-то недопонимал. Объявляют конкурс по специальности АФУ в Академию им. Дзержинского (до сих пор не понимаю, причем здесь ВЧК, сейчас хоть присвоенное имя Петра Великого можно объяснить его бомбардирским званием). Собираю документы, пишу реферат, с трепетом жду ответа, через месяц приходит сообщение, что надобность в антенщиках отсутствует. Та же история произошла с ЦНИИС-16 в Мытищах. Причем туда меня рекомендовал Главный конструктор антенн тропосферной связи, которые я эксплуатировал, а производил Владимирский завод «Электроприбор». Сначала сообщили, что моя кандидатура их устраивает, потом огорошили своими сомнениями и последующим отказом. В общем, возникла пауза с появлением уверенности в ненужности антенщиков, нецелесообразности карабканья по каменистым тропам, да и возраст приближался к предельному.
 
Однако, Господь снова решил поддержать своего настырного сын. К нам в штаб корпуса прибыл на войсковую стажировку преподаватель с кафедры «Военной кибернетики» Академии им. Дзержинского Анатолий Клименко. Естественно, я оказался рядом и как старожил опекал его по всем вопросам. Конечно, при этом не было конца моим расспросам. Кафедра образовалась четыре года назад, как только кибернетика нашими идеологами была из буржуазной проститутки и прислужницы империализма произведена в нормальную науку. От него я узнал, что основу кибернетики, в том числе и военной составляют ряд прикладных математических дисциплин, о которых я знал только понаслышке (теория игр, численные методы решения диффуравнений на ЭВМ, теория случайных процессов, теория массового обслуживания), а о некоторых не слышал вообще (линейное и нелинейное программирование, динамическое программирование, метод Монте-Карло). Это вызвало у меня большой интерес, кроме того стало ясно, что на кафедре есть адъюнктура, куда ежегодно осуществляется прием. Начал серьезно подумывать, а не переквалифицироваться ли из «глубокомысленных» антенщиков в «легкомысленных» кибернетиков (тем более, что кибернетикам не светит зимняя работа на антенных полях).
 
Про «легкомысленных» кибернетиков мне рассказал байку тот же Клименко, о том, как математику, физику и кибернетику предложили определить высоту Эйфелевой башни, вручив анероид и секундомер. Математик помчался по лестнице к вершине, сбросил оттуда анероид и засек время. Пока спускался, все посчитал. Физик измерил давление внизу и наверху, также получил искомый ответ. Кибернетик, пока коллеги упражнялись в скороподъемности, подошел к сторожу и на предложение, реализовать два приличных прибора на выпивку, получил исчерпывающий ответ. Вот пример легкомысленного, но оптимального решения.
 
Путь в науку-2
 
2.2. Путь в науку-2. Он тоже был нелегким, но надежда на то, что это будет не только карабканье по каменистым тропам, но и работа с удовольствием и увлеченностью вселяла заметную радость (почти по Окуджаве).
 
Мои надежды начали укрепляться, когда следующим к нам на войсковую стажировку приехал старший преподаватель той же кафедры Владимир Тимонин. Судя по ряду признаков он был большим авторитетом, чем Клименко. После обстоятельной беседы он настоятельно рекомендовал мне ехать на кафедру, дал пару фамилий, телефоны и записку, что рекомендует меня, как будущего адъюнкта. Меня встретили приветливо, вручили фолиант средней толщины «Основы военной кибернетики, Учебное пособие для заочников». Рекомендовали освоить как «Историю ВКП(б)», объяснили как быть с документами, так как весной планируется прием (разговор проходил в начале осени) в адъюнктуру.
 
К этому моменту я сдал кандидатские экзамены по английскому языку и философии, что не избавило меня от вступительного экзамена по истории КПСС. Вся зима прошла в непрерывных изучениях этого нетолстого пособия, которое оказалось весьма непростым.
 
Однако, мои планы чуть не были сорваны внезапными обстоятельствами; у нашего Главного инженера узла связи от усиленного изучения проводной связи (сам он был радист) поехала крыша (пример неумеренного карабканья по каменистым тропам). Его положили в госпиталь с большими шансами на комиссование. Начальник узла связи Е.А. Дементьев. вспомнив мои заслуги в подготовке радисток и строительстве антенны, предложил должность мне, что была достаточно лестно. Тогда я ему напомнил о моих адъюнктских устремлениях. Не случайно ранее отмечались его доброта и высокие человеческие качества. Договорились, о том, что я становлюсь ВРИО до исхода экзаменов, а там будет видно. Как ВРИО Главного инженера в конце года мне надо было писать годовой отчет о работе Узла связи. Это было как нельзя кстати. Две недели плотного сбора статистики потоков информации в звеньях Главный штаб РВСН - штаб корпуса- штаб дивизии, в местах куда бы меня раньше не допустили ни под каким видом, и в отдел связи корпуса ушел вполне приличный отчет. Он же после некоторого добавления анализа превратился в реферат, который вполне возможно до сих пор лежит в секретной библиотеке Академии.
 
Хотя нетолстое пособие усиленно изучалось и даже с определенным интересом, все-таки глубины знаний по входящим туда предметам мне явно не хватало, тем более, что проконсультироваться было не с кем. Тем не менее, подошло время ехать на вступительные экзамены (это был первый юридически шаг в искомом направлении).
 
Прибыв в Академию, представился начальнику кафедры Борису Михайловичу Романову. Он оказался внимательным человеком, чем-то напоминающим моего начальника узла связи Е.А. Дементьева. Надо сказать, что к моменту моего приезда (но, естественно не вследствие его) на кафедре, которая называлась «Военная кибернетика и автоматизация управления войсками» (известно, что где АСУ там и связь) видимо начал повышаться (или предполагалось его повышение) удельный вес вопросов связи и моя скромная личность могла представлять для Романова определенный интерес, как возможного будущего боевого штыка для проведения занятий. Довольно быстро разными вопросами он прощупал ширину и глубину моих связных познаний и видимо сделал для себя некоторые, как мне показалось, положительные выводы. (Это все дошло до меня несколько позже, ведь не из вежливости же Романов интересовался моими познаниями в области связи.). Далее он рекомендовал определиться с кафедрой «История КПСС» в части даты экзамена, при условии, что экзамен по специальности я сдаю в конце месяца, отведенного на все экзамены.
 
Отправился на кафедру «Истории КПСС». Там встретили натянутыми улыбками, все-таки конкурент на плавающее адъюнктское место (хотя их кандидату, я не являлся непосредственным конкурентом, но общее число адъюнктских мест по Академии было ограниченным), поэтому, чем меньше претендентов, тем кафедре лучше. Вручили программу предмета, определили дату. Я, желая смягчить сердца суровых историков, попросил на подготовку 20 дней, учитывая большую «важность и сложность» предмета. Жизнь показала тщетность моих маленьких хитростей, все было определено заранее, интересы кафедры несомненно важней.
 
Начал знакомитьсяс нашей кафедрой. Сначала с адъюнктами Дамиром Халиковым и Хайдаром Мустафиным. Их опыт для меня был очень важен. Преподаватели и научные сотрудники были довольно молодые (35-45 лет). Можно было выделить несколько групп, которые объединялись не столько по возрасту, сколько по мировоззрению и контактности.
 
Отмечу одну такую группу в составе: Александр Кузнецов (широчайшая научная эрудиция, юмор и бьющая через край жизненная энергия), Олег Благовещенский (склонность к нестандартным решениям, готовность помочь в решении любого научного вопроса, если не сейчас, то пару дней поразмышляв, постоянное выражение иронии на лице), Генрих Карвовский (образец четкости и обязательности, все та же эрудиция и готовность помочь, некоторая сдержанность во внешнем проявлении эмоций). С ними сразу возник контакт, хотя я был для них салага, а они метры, авторы пособий и учебников, все кандидаты наук
 
Другая заметная группа более солидного возраста Цальп В.Д., Румянцев А.Н., Лебедев В.Н., Черкасский Е.Д., Сеидов Т.М. (заместитель начальника кафедры). У большинства были докторские в процессе написания (или в замыслах), масса трудов за спиной, так что эту группу я обходил стороной, вежливо здороваясь.
 
Часть преподавателей: Анатолий Клименко, Владимир Тимонин, Юрий Патрикеев, Борис Дорохов, Виктор Авакумов, Виктор Балакин затруднительно было объединить в определенную группу по каким-либо признакам, однако всем им свойственна высокая квалификация и доброжелательность.
 
С сотрудниками учебной и научной лабораторий на этапе поступления я не общался из-за отсутствия времени. Время подготовки к экзаменам пролетело, как электричка перед опаздывающим пассажиром. И вот первая проба пера.
 
Надо сказать, что с таким рвением я никогда не готовился к сдаче общественной дисциплины, а надо бы было больше внимания уделить специальности. Двойку мне как коммунисту все равно бы не поставили. Не может же коммунист не знать историю родной партии. А вот, что касается четверки и выше, был разыгран небольшой спектакль. Мне сказали, что вопросы билета я несомненно знаю, едва я произносил первые фразы, но будущий адъюнкт должен иметь более глубокие познания предмета. Например, было предложено сообщить комиссии последние два пункта аграрной части программы партии кадетов. Мое невразумительное блеяние была остановлено предложением порадовать высокую комиссию знаниями содержания первых двух пунктов партии октябристов по национальному вопросу. Возникшая томительная пауза была прервана вынесением вердикта о том, что удовлетворительная оценка самая красная цена моим познаниям. Получив то, что и следовало ожидать, я уныло побрел докладывать Б.Н. Романову о своих прискорбных делах. Борис Михайлович встретил меня спокойно, пошевелил усами и посоветовал как следует готовиться к экзамену по специальности.
 
Если на экзамене по истории мой тыл прикрывала родная партия, то здесь моему полугодовому освоению учебного пособия противостояла комиссия с многолетним опытом написания диссертаций, учебников и вообще купавшихся в этой тематике. Если на первом экзамене имел место спектакль, то здесь было объективное изучение мелких глубин моих познаний. Для понимания ситуации можно привести пару аналогий. Это был даже не бой «Варяга» и «Корейца» против 12 вымпелов эскадры адмирала Уриу, а встреча со всей эскадрой адмирала Того. В общем, для меня это было Ватерлоо и Аустерлиц в одном флаконе. Потом один благожелательный член комиссии мне сказал, что все экзаменующие (кроме Романова) были солидарны во мнении: «Такой хоккей нам не нужен». Для всех была важна уверенность, что я не буду балластом для кафедры и во время защищусь, но такой уверенности я не обеспечил. Однако, Романов мыслил стратегически (неслучайно он имел на меня виды как на связиста или мне хотелось так думать). Он спросил наиболее ретивых борцов за чистоту научных рядов, кто из них будет готовить лабораторные работы и проводить практические занятия по связи. Повисло тяжелое молчание. В общем Б.М. Романов большинством в один собственный голос поставил удовлетворительно. Пока есть время подумать, а там посмотрим, отказаться никогда не поздно.
 
Я был убит и раздавлен, Но надо было что-то делать в неформальном плане. На следующий день я попросил Романова разрешения на получасовую личную беседу, что и было мне дано. Я кратко рассказал о своих давних стремлениях заняться научной работой, которые уже стали целью жизни, перипетиях на этом пути, как буквально меньше года назад возникла возможность переквалификации из антенщиков в кибернетики, что эта отрасль науки мне очень нравится, но короткое время освоения и отсутствие возможности консультироваться не позволили мне выглядеть в более приличном свете. Клятвенно заверил, что в моем лице кафедра приобретет исполнительного и толкового сотрудника, а главное, что лягу костьми, но напишу в срок и защищу вполне приличную диссертацию. Романов выслушал мою трепетную речь, пошевелил усами и позвонил по телефону. Зашел Александр Кузнецов и получил указание проверить мой потенциал.
 
Мы уединились. Проверка носила неформальный характер и вопросы касалась программы лишь частично. Они были в достаточно широком диапазоне: от взятия градиента от весьма рогатой функции и перевода английского текста без словаря до наблюдения за моей реакцией на рассказанный анекдот, а также соображений по тематике будущей диссертации. Все длилось минут тридцать. Войдя к Романову, Кузнецов сообщил, что я прошел тестирование. Тогда Борис Михайлович мне сказал, что, если раньше у меня были шансы 6о против 40, то сейчас они возросли до соотношения 80 против 20. После этого напутствия он посоветовал возвращаться в часть и собирать там как можно больше материала, который может пригодиться для последующей работы на кафедре и особенно учебного процесса. Несколько обнадеженный, но и в некоторой тревоге я отбыл во Владимир.
 
Недреманное око
 
Нельзя сказать, что от момента приезда во Владимир до начала экзаменов моя жизнь состояла только из подготовки к последним. Имели место ряд событий, которые прямо или косвенно отразились на моей последующей жизни.
 
Во-первых, я два-три раза в месяц на субботу-воскресенье ездил в Москву, благо туда часто ходило за божеские пять рублей маршрутное такси, а обратно поздно вечером масса поездов на восток родной страны. Ездил я к своему старому училищному другу Диме Фурманову (о нем подробно в четвертом разделе), с которым мы сблизились в училище на почве спортивной гимнастики и схожих взглядов на жизнь. Общение с интересными людьми и посещение любопытных, порой недоступных широкой публике, культурных событий, весьма укрепили мое желание осесть в столице. Хотя главный мотив был конечно научный, ведь основная отраслевая наука была сосредоточена в Москве и ее окрестностях.
 
Далее, как говориться «любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь», к моей радистке. Любовь оказалась весьма сильной, хотя и платонической. Настолько сильной, что послужила последней каплей в моем желании завершить студенческий брак (свадьба была первого апреля 1960 года, не правда-ли символично). Хотя капля была последней по времени, но не основной. В этом вопросе изрядно преуспели моя матушка и мой друг Дима Фурманов.
 
Сам факт развода был действительно не к месту. Дело в том, что летом 1963 года у меня истекал кандидатский стаж приема в КПСС. К этому шагу я пришел сознательно с учетом обсуждений с Димой Фурмановым и еще рядом старших и заслуживающих доверие коллег. Все отметили, что советский военный ученый вне партии -это нонсенс. Когда я спросил у своих консультантов о целесообразности посоветоваться с замполитом (что есть де некоторые сомнения, тогда со своими длинными речами и неожиданными решениями слегка надоел Н.С.Хрущев), все отметили, что такого идиотизма от меня не ожидали(я был честный романтик, а они не по годам мудры). Однако, любовь любовью (к счастью она оказалась весьма мало кому известной), но факт развода имел место и с этим нужно было считаться, ибо весь политический бомонд на узле связи и в политотделе корпуса был удивлен и возмущен, (ведь я был секретарем партячейки ПДРЦ). Началось партийное расследование, при котором в беседах со старшими партийными начальниками я отмечал изрядное несходство характеров, а также усиленные занятия научной работой и, видимо, неправильное распределение внимания между наукой и женой. Нина Петровна повела себя в этом деле весьма благородно. Сначала вообще отказалась говорить, а когда ей сказали, что от этого мне будет только хуже, взяла всю вину на себя, но категорически отказалась обсуждать детали. После партийного расследования старшие партийные начальники сказали, что мне надо было бы крепко намылить шею, но в партию принять следует.
 
И вот, наконец, открытое партийное собрание. Оно проходило по сценарию близкому к известной песне Галича. До моего вопроса все шло довольно мирно. Правда вопрос о Гане не обсуждался и за сардельками никто в буфет не бегал. После представления необходимых документов и моей покаянной речи (однако, сильно отличавшейся от речи героя Галича по откровенности и самобичеванию). Рефрен песни Галича («а из зала мне кричат подробности») был значительно усилен. Особенно старались разведенные женщины и мужчины критического возраста. В ответ на мои вялые сообщения о несходстве характеров и чрезмерного увлечения научной работой из зала по прежнему неслось о необходимости подробностей и важности быть откровенным с товарищами по партии. Когда вопросы пошли по третьему кругу, встал замполит нашего узла связи и, побагровев, сообщил уважаемому собранию, что было проведено объективное партийное расследование, которое не установило вины кандидата в члены, а если кому-то нужны особые детали, то они могут подойти после собрания, он ознакомит. Желающих не нашлось, вал вопросов утих, я был принят при нескольких воздержавшихся. Так были преодолены местные трудности по пути в науку.
 
В 1963 году не только я, но и большинство молодых офицеров, моих коллег -связистов оказались по воздействием весьма напряженного и волнительного процесса. Видимо в Комитете Глубинного Бурения развернулась компания по обновлению и расширению института добровольных помощников. На работе и в офицерском общежитии бурлили разговоры о том, куда и зачем их приглашали, обменивались откровенными мнениями, о том что делать и как избежать этой дополнительной нагрузки. Кое-кто молчал, но это не значит, что с ним не беседовали, просто отнеслись серьезно к предупреждению не болтать на эту тему. Предлагались разные отказные варианты, порой довольно смешные. Некоторые сообщали, что разговаривают во сне или становятся несдержанными после рюмки водки, другие сообщали, что посоветовались с товарищами и мнения у них разделились. Мне тоже позвонил второй человек из организации и попросил его проконсультировать по вопросам диаграмм направленности антенн. Смешно, но я принял приглашение за чистую монету и, вооружившись материалами, отправился на прием. Сразу выяснилось, что его интересует негр, который периодически навещает мою соседку, и не могу ли я сообщать о его прибытии и убытии. Поскольку эта пара у меня не вызывала симпатий, я не посчитал это большим нарушение нравственности и согласился на информирование не в ущерб службе. Кстати, вскоре их любовь перешла в официальную стадию и дама уехала куда-то в Африку. Летом я развелся и переехал в офицерское общежитие. Вскоре последовало новое боевое задание: познакомиться с одним офицером и подружиться с ним. Это вызвало у меня неприятие и я, сказав есть, стал на путь итальянской забастовки. На каждый звонок куратора отвечал, что все находится в стадии шапочного знакомства. Тогда он предложил перейти к активным действиям и пригласить в ресторан. Через несколько дней мой ненаучный руководитель получил сообщение от своего бойца невидимого фронта, что был послан со своим предложением на три буквы и рекомендациями больше не лезть к нему. Так я не оправдал надежд и в дальнейшем заданий не получал, однако, как мне казалось все-таки находился под вниманием недреманного ока.
 
Адъюнктура
 
3. Адъюнктура. Данные обещания надо выполнять. Был угрюмый антенщик - стал веселый кибернетик. Научная работа, как удовольствие за госсчет. Вероятностные методы хорошо усваиваются в курилке или при травле анекдотов. Диссертация - это серьезно (как по содержанию, так и по последствиям). На корабле бунт? На кафедре новый начальник и новые порядки. Диссертация - это серьезно (как по содержанию, так и по последствиям). Непоказушное ускорение работы, быстро пишем, но еще быстрее думаем. 25 бессонных ночей работы на ЭВМ и не без помощи В.И.Ленина. Настораживающий курьез на предзащите. Аудиенция маршала Одинцова-зеленый свет на пути в науку. Собственные шаги для становления средним винтиком.
 
3.1 Адъюнктура. Данные обещания надо выполнять. Был угрюмый антенщик стал веселый кибернетик. Научная работа, как удовольствие за госсчет. Вероятностные методы хорошо усваиваются и в курилке, и при травле анекдотов и на рабочем месте. На корабле бунт?
 
Вернувшись во Владимир я погрузился в обычную текучку, тем более, что обязанности ВРИО Главного инженера были весьма обширны, а доверие Дементьева надо было оправдывать. При всем при этом я с тревогой ждал известий из Москвы. Звонить самому было неудобно. К счастью с кафедры приезжает на войсковую стажировку Виктор Авакумов, человек симпатичный и невозмутимый. Он молчит про тамошние новости, а я не спрашиваю из опасений услышать печальное известие. Наконец, на второй или третий день, я не выдерживаю и задаю сакраментальный вопрос. Невозмутимый Виктор Николаевич объявляет: «А на счет тебя давно все ясно. Ты принят. Приказ подписан. Жди выписку». Сказав что-то тривиальное, я молча шел, шли еще коллеги с узла связи и все тоже молчали, может быть кто-то сказал, что с меня причитается, уже не помню. Никто из идущих не мог даже предположить степень обуревающих меня чувств. Рядом с ними шел не человек, а вместилище кипящих эмоций, перемешанных с грустными и радостными воспоминаниями, наполеоновскими планами на ближайшее и отдаленное будущее.
 
Теперь оставалось готовить дела к сдаче, собрать материалы по связи для занятий на кафедре и концентрировать необходимое обеспечение для прощального мероприятия. Первая позиция осуществлялось естественным порядком. Вторая (сбор технических описаний аппаратуры, инструкций по эксплуатации и различных должностных инструкций, материалов по организации связи и все на грани нарушения приказа 010 МО) облегчалось выполнением первого мероприятия. Третья задача была сложней в части закуски, но была успешно решена моим каптером ефрейтором Витруком в виде гуся с яблоками за 10 руб (предполагаю, что деньги он оставил себе на память, а с бедным гусем поступил по методике гражданина Паниковского). Гусь, не зависимо от происхождения, изрядно украсил стол. Югославским коньяком была завалена вся Москва и товарищеский ужин удался на славу.
 
Четвертого февраля 1967 года я прибыл в Москву (прошу извинить за торжественный тон, но в душе продолжали играть оркестры только в мажорной тональности) прямо на день рождения Марины, замечательной сестры моего замечательного друга Димы Фурманова (об этих персоналиях подробно в четвертом разделе). С тех пор этот день мы традиционно празднуем каждый год.
 
Праздники праздниками, а дела на кафедре не позволяли раскачиваться. Срок пребывания в адъюнктуре (соответственно и срок написания диссертации) определили в два года и восемь месяцев, в связи с двумя сданными кандидатскими экзаменами (при поступлении не помогли, а четыре нужных месяца отняли). Меня представили научному руководителю полковнику Черкасскому Ефиму Давыдовичу. Он не считался на кафедре крупной научной фигурой, скорее хороший преподаватель и методист. Однако, как показала жизнь, это был наилучший вариант. Ефим Давыдович не подкидывал красивых, но малоосуществимых идей, чтобы потом их отменить. Он выслушивал мои предложения, корректировал их в рамках здравого смысла, благо опыт у него был большой, то есть направлял и не мешал работать. Мне было предложено также за неделю отработать и утвердить план адъюнктской подготовки.
 
Для себя в соответствии с данными Б.М. Романову обещаниями я поставил две основные задачи: как можно быстрее определить тему диссертации в соответствии с направлением работы кафедры и подготовить материалы для учебного процесса с учетом существующих программ.
 
С диссертацией было мало-мальски ясно. Первый на кафедре связист (только по порядку) конечно должен исследовать систему связи, естественно РВСН. Необходима была изюминка, предположительно она состояла в учете боевого воздействия противника на узлы и линии связи и, в конечном счете, на характеристики функционирования СПД РВСН в целом или ее представительного фрагмента. Если с объектом исследования было достаточно ясно, то методы, которыми нужно было вести исследование, только маячили в густом тумане неизвестности. Во-первых их было достаточно много, а во-вторых мое знакомство с их реализацией и возможностями были на уровне знакомства с тонкостями взаимоотношений в британской королевской семье. А ведь требовалось довести исследование до конкретных характеристик близкой к реальности СПД с учетом прогнозируемого оперативно-тактического фона и, естественно, с использованием существующих тогда в Академии ЭВМ.
 
Касательно учебных вопросов все пошло конкретно и быстро. С начальником учебной лаборатории Мишей Щеголевым определили перечень лабораторных и практических занятий, набросали черновые макеты наглядных пособий. Через месяц соответствующее подразделение Академии изготовило все в натуральную величину (там этот вопрос был четко отработан) и я был готов к проведению занятий. Все было представлено Б.М. Романову, чем он был вполне удовлетворен. Кстати, почти все материалы были использованы при написании учебного пособия«Технические средства связи», изданного в начале следующего учебного года. Практически сразу начались занятия, в которых я имел учебную нагрузку четыре часа в день в течении трех семестров. Так что замысел Б.М. Романова на мое реальное применение вполне оправдался.
 
Таким образом, уже официально состоялся факт моего превращения из «угрюмого антенщика» в «легкомысленного кибернетика». Однако, «легкомысленность» здесь скорее фигура речи или метафора, если хотите, поскольку кибернетиком я был скорее формальным, а о легкомысленности было лучше не думать по следующим причинам.
 
Теперь предстояло рассеять густой туман над методами исследования. Это можно было достигнуть двумя путями: чтением чужих диссертаций на близкие темы (а еще лучше присутствовать на их защитах) и беседовать с узкими специалистами по соответствующим методам.
 
Диссертаций по вопросам функционирования систем передачи данных, я прочитал около десятка (часть на кафедре, часть во внешних организациях). Чтение диссертаций доставляло определенное удовольствие, так как в процессе было видно, как осуществляется постановка задачи, как правило из анализа того, что поле исследования на которое ты претендуешь вспахано лишь местами, либо там вообще конь не валялся. Интересно было находить ошибки или противоречия автора, дабы потом их избежать самому. Важно было, просматривая использованную литературу, находить работы, близкие к твоей теме, что облегчало поиск необходимого материала. Далее, в двух последующих главах, делалась попытка теоретически решить поставленную задачу. Довольно часто, задача, сформулированная в первой главе, в двух последующих главах решалась лишь частично (не могу сказать, что замах на рубль, а дел на копейку, но этим попахивало). В четвертой главе автор проводимыми вычислениями старался показать работоспособность предложенных методов и, естественно, в заключении всячески убеждал читателя, что рублевый замах вполне соответствует полученным результатам. Особенно было интересно, если удавалось побеседовать с автором, хотя не всегда такие беседы заканчивались миролюбиво. Автору не нравилась моя въедливость (но такова была моя задача), особенно когда я попадал действительно в слабые места, о которых автор конечно знал. Особенно интересна была реакция собеседника, когда я подставлял произвольные исходные данные в наиболее рогатую вероятностную формулу (видимо, бывшую предметом гордости автора) и получал вероятность искомого события больше единицы. Часто это кончалось обидами и отправкой меня достаточно далеко или предъявлением мне кандидатского удостоверения, где есть ответы на мои вопросы.
 
Присутствие на защитах давало неоценимый опыт в избранном направлении, а подчас и в самых неожиданных. Так, на защите в ЦНИИСе (головной НИИ Минсвязи по проводной связи) вполне приличной диссертации, как было видно из предварительного ознакомления, произошел весьма любопытный случай. При ознакомлении уважаемых членов Совета с биографическими данными соискателя стало известно, что он обучался в военном училище, которое покинул на втором курсе. Сразу же от некой невыразительной личности последовал весьма выразительный вопрос, о том как соискатель относится к защите Социалистического Отечества и что он сделал лично в этом направлении. Короче, три черных шара при голосовании были обеспечены. В итоге, диссертаций, близких к моей тематике и могущих послужить эталоном, найти не удалось, однако кругозор мой в части методов исследования существенно расширился.
 
Теперь, о методах от специалистов. На нашей кафедре имелись хорошие спецы по теории игр (В.Н.Лебедев), теории массового обслуживания (Ю.Н. Патрикеев), численного решения систем диффуравнений (В.Б. Балакин) , методам Монте-Карло (сейчас этот термин практически не употребляется, а тогда был в большом ходу, да и вообще здесь уместнее говорить об имитационном моделировании). Большинство специалистов при первичном рассмотрении говорили, что задача вполне решаема любезными их сердцу методами, однако углубленное рассмотрение давало негативный результат. Теория игр оперировала с процессами одной физической природы (здесь же имели место два разных процесса: движение информации в сети и физическое разрушение элементов этой сети). Теория массового обслуживания в лучшем случае могла решать задачи для трех узлов и двух входящих потоков, (размерность моей задачи была на порядок выше). Описать функционирование СПД с учетом воздействия противника с помощью системы диффуравнений было проблематично, а численно решить систему такой размерности при быстродействии ЭВМ тех времен было нереально.
 
Знакомство с теорией графов и теории матриц показало, что теория графов позволяет достаточно адекватно вербально описать исходную или деформированную сеть, но без динамики ее функционирования. Теория матриц обеспечивает точное представление сети достаточно большой размерности в памяти ЭВМ, однако наложить на нее динамику воздействия противника затруднительно.
 
На фоне рассмотренных методов, имитационное моделирование своими возможностями казалось все более привлекательным. Тем более, что Олег Благовещенский, главный консультант для меня по этому методу, на пальцах легко объяснял возможность смоделировать любой процесс, практически функционирование любой системы с любым мешающим воздействием. Моему хорошему пониманию в этом вопросе безусловно способствовал методический талант Благовещенского и тот факт, что перед этим я прошел курс программирования в командах БЭСМ и решил несколько учебных задач. Таким образом, я буквально физически чувствовал, как можно ЭВМ заставить имитировать движение сообщений в сети, формирование очередей, прерывание передачи сообщения другим сообщением более высокой категории срочности, разрушение узлов и каналов сети.
 
Недостатком метода было кафедральное мнение, что имитационное моделирование есть нечто вроде осетрины второй свежести (или ремесла, если хотите), в отличие от высокого искусства изложенных выше методов. Думаю, что мнение складывалось, исходя из низкого (по нынешним меркам) быстродействия ЭВМ, а также одноразовости предлагаемых моделей. Жизнь показала, что это далеко не так. Слышал мнение на кафедре, что эта диссертация, пожалуй последняя, выпускаемая кафедрой диссертация, которая использует имитационное моделирование.
 
Вообще, в процессе изучения методов исследования мной была отмечена готовность практически любого кафедрального специалиста разъяснить кафедральному неофиту любой (если он в нем разбирался) вопрос (от тонкостей игр с ненулевой суммой до хитросплетений нестационарных случайных процессов) в любом месте (от рабочего стола до дымной курилки). Это все проистекало от высокой степени эрудиции специалистов и доброжелательной, жизнерадостной атмосферы на кафедре и напоминало ситуацию, описанную кем-то из академиков выражением об удовлетворении собственного любопытства за государственный счет, а у меня получалось еще и получение удовольствия за тот же счет.
 
Со своей невысокой адъюнктской колокольни, увлеченный освоением изложенных выше вопросов, я не замечал, что под штилевой поверхностью замечательной кафедральной атмосферы зреет шторм баллов на девять. И вот эта напряженность прорвалась на поверхность в неожиданной для меня (да и для многих) форме. На доске информации рядом со скромными объявлениями о необходимости ряду лиц пройти диспансеризацию и другими подобными безделицами появился листик размером половину А4 с текстом на первое прочтение не вызывающий особой тревоги. Там сообщалось, что такого-то числа (это было в начале 1969 года) состоится партийное собрание с повесткой дня «О ленинском стиле руководства кафедрой». Кратенько, политически грамотно и по-ленински неопределенно. Кафедра забурлила, но без всяких внешних проявлений. Наиболее любознательные, обратившие вопросы с партийному руководству кафедры, получали туманные ответы, что это де в духе времени и, что нужно почаще вспоминать заветы любимого Ильича. Все понимали, что под Б.М.Романова подводится мина, но никто не мог предположить, что такого размера.
 
Наше удивление усилились, когда сообщили, что собрание будет проходить в одном из помещений Академического Музея. Удивление достигло апогея, когда выяснилось, что на собрании будут присутствовать: действующий заместитель начальника Академии по учебной и научной работе А.В.Солодов, весьма известный ученый, его предшественник на этой должности (извините, фамилию забыл), начальник политотдела Академии, начальник нашего факультета и еще ряд других руководящих лиц.
 
Собрание началось средней вялости докладом, из которого, тем не менее просматривались обвинения в авторитарности руководства и даже намеки на некоторый плагиат (без какой-либо конкретики). Все становилось на свои места.
 
Дело в том, что между Академиями (как и внутри Академий) всегда была конкуренция за количество докторов наук и каждый начальник всяческими методами побуждал вероятных кандидатов, особенно среди начальников кафедр, на скорейшую защиту. Видимо наверху прошла определенная компания на эту тему. На нашем факультете среди четырех ведущих кафедр в то время было два доктора на одной кафедре (боевой эффективности РВСН, бывшей теории вероятности) и ни одного на кафедрах тактики, стратегии РВСН (они считали себя мозгом РВСН, а там в части подготовки докторов и конь не валялся), а также на нашей информационно-кибернетической (хотя у нас претенденты были явные, но скрывающиеся).Естественно, эти сигналы были услышаны Б.М.Романовым и он предпринял определенные действия по сбору и обобщению материалов, которых было более, чем достаточно. Другие кандидаты в доктора (Сеидов Т.М., Лебедев В.Н., Тынянский Н.Т., Балакин В.Б. и, видимо Цальп В.Д.) сразу забеспокоились (особенно первая троица, так как материал в отчетах и других печатных изданиях кафедры был недостаточно авторизован и многие издания выходили под общей редакцией Романова Б.М.). Кстати, Романов Б.М. был научным руководителем диссертаций большинства указанных лиц, да и вообще большинства преподавателей на кафедре, так что волнения в юридическом плане были пожалуй чрезмерны.
 
Итак, доклад был сделан и наступила зловещая тишина. Первым на трибуну буквально вылетел Виктор Авакумов, хороший, добрый и объективный человек. В его сбивчивой речи часто звучали слова заговор, путч, тенденциозность. В общем защитительная направленность явно просматривалась, причем сдобренная недюжинным темпераментом. Следующие речи носили тоже весьма положительный характер, призывали вспомнить роль Б.М. Романова в организации кафедры, привнесения в ее тематику, да и в общеакадемическую вообще нового научного направления «военной кибернетики» и его становления. Путчисты притаились (видимо не ожидали такой реакции, а может быть совесть заговорила), и только в конце выдали 3-4 бледных выступления без конкретных обвинений, но в целом негативного характера.
 
Выступления присутствовавшего руководства носило примирительный характер и была выражена надежда, что Борис Михайлович учтет товарищескую критику и ленинский стиль в руководстве кафедрой возобладает. Голосование по решению собрания касательно стиля, насколько помню, было в пользу начальника кафедры в соотношении 23 к 4. Однако, что доложили присутствующие руководители об этом собрании выше, мы не знаем, но стало известно, что Б.М.Романов выведен за штат и затем назначен на другую кафедру старшим преподавателем. Так неприлично и весьма коварно отблагодарили человека за массу добрых дел некоторые, весьма обязанные ему товарищи, да и руководство, считавшее необходимым «отреагировать» на сигналы снизу.
 
Непоказушное
 
3.2. На кафедре новый начальник и новые порядки. Диссертация - это серьезно (как по содержанию, так и по последствиям). Непоказушное ускорение работы, быстро пишем, но еще быстрее думаем. 25 бессонных ночей работы на ЭВМ и не без помощи В.И.Ленина. Настораживающий курьез на предзащите. Аудиенция маршала Одинцова-зеленый свет на пути в науку. Собственные шаги для становления средним винтиком.
 
Если раньше дисциплина на кафедре была добровольно-сознательная (каждый преподаватель приходил за 15-20 минут до звонка, занятия проводились, как правило, с использованием записанных в рабочей тетради тезисов, учитывая отличную подготовку руководителя, что позволяло импровизировать по вызвавшему у слушателей вопросу), то с приходом нового начальника она стала казенно-обязательно-формальной.
 
Каждый преподаватель должен был появляться на кафедре в 8.45. Развода, как в войсковой части, не было, но бдительный начальник обходил все помещения и сухо здоровался. Библиотечные дни были фактически отменены, посещение предприятий промышленности строго по графику.
 
Всем преподавателям был дан срок написать по каждому занятию полный текст лекции с планом по любому самому маленькому курсу, который он прочитывал (или проглядывал) и утверждал.
 
Впрочем, что можно было ожидать от полковника, который при назначении начальником факультета с нашей кафедры на вопрос начальника Академии «Справиться ли он?», ответил (так гласит академическое предание) как на строевом смотре: «Я товарищ генерал-полковник, в 19 лет командовал штрафной ротой». Известно, что российские законы отличаются своей строгостью при необязательности их исполнения. То есть порядки новые были введены, что вызвало определенное ворчание, особенно среди путчистов, но свободолюбивый коллектив ученых так быстро в обратную сторону не развернешь, а адъюнктов он старался вообще не трогать.
 
Меня эти строгости практически не коснулись. Дело в том, что в конце 1968 года, анализируя сделанное по диссертации, я пришел к выводу, что материала собранного и лично разработанного более чем достаточно, но все находится в изрядном сумбуре при отсутствии стройной концепции приведения к единой цели. Было принято решение посадить себя на строгий рабочий режим (с 9.00 до 21.оо, когда закрывалась секретная библиотека). Получать папку, открывать рабочую тетрадь и думать с ручкой в руке. На кафедре часто наблюдались прогуливающиеся преподаватели или научные сотрудники из НИЛа, которые на вопрос что за променад, отвечали, что не пишется. Я себе такого послабления дать не мог (время к 10 октября - конец адъюнктуры - неслось со скоростью современного автолихача). А если более точно, диссертацию в рукописном виде, готовом к печати, нужно было представить на суд кафедры не позднее 5-10 июля (с 15 июля коллектив кафедры расходился в отпуск. А посему есть или нет вдохновение, садись с ручкой перед тетрадью на 50 минут, а далее 10 минут променад, если нет вдохновения, а если оно посетило, то пишешь до его окончания.
 
Кроме самой писанины, у меня было много неясности в области учета воздействия противника, и, в частности, поражающих факторов ОМП. В связи с чем, пришлось посетить несколько раз и консультироваться на кафедре ОМП. На вопрос начальника кафедры о причинах моих походов, я ответствовал, что пишу диссертацию с привлечением их тематики, что его изрядно заинтересовало, так как это был первый случай комплексного исследования двух весьма далеких друг от друга дисциплин. Он попросил меня рассказать поподробнее, и когда узнал, что мной ставиться задача получить на ЭВМ числовые оперативно-технические характеристики СПД РВСН, в зависимости от различных уровней воздействия противника (числа головных частей, их тротилового эквивалента, вероятностных характеристик рассеивания головных частей, назначаемых на каждый узел связи, имеющий также различные степени защиты) был весьма удивлен, что подобных диссертаций не пишется на его кафедре. Попросил меня информировать о ходе работы и порадовал предложением продолжать службу в случае благоприятного исхода на его кафедре. Это заявление погрело душу
 
Не могу сказать, что с февраля 1967 по декабрь 1968 я бездельничал, но соблазнов было немало, да и режим работы был довольно свободный. Однако, научная работа тем и хороша, что при постановке для себя масштабной задачи, она целиком или частями сидит в голове все время. В отличии от обязательной работы здесь не возникает желание кому-нибудь сказать, чтобы он отстал, так как на работе эта тема надоела. Наоборот, если появляется желающий поговорить на тему диссертации, то цены ему нет.
 
За указанный выше период, я осознал, что возможности самой большой академической ЭВМ БЭСМ-6(или2) не позволят поместить в оперативную память (использование внешней памяти настолько снижало эквивалентное быстродействие, что ни о каком масштабном эксперименте можно было не помышлять) обе модели: функционирования фрагмента СПД РВСН и процесса воздействия противника или точнее разрушения им изначального фрагмента сети. Дополнительной сложностью была необходимость хранить обе модели, а также большое количество промежуточных результатов (в частности «изуродованные» противником фрагменты сетей) на перфокартах. Кто с ними работал, тот понимает, что малейший изгиб или деформация при вводе может замять несколько перфокарт, а это целая эпопея по восстановлению.
 
Кроме этих осознаний, мне удалось разработать почти все алгоритмы, моделирующие процесс функционирования СПД: формирования сообщений для каждого типа узла связи, передачи их от узла к узлу, прерывания обычных сообщений сообщениями более высокой категории срочности, формирование очередей сообщений на узлах различного типа, поиск сообщением кратчайшего пути в сети, учет потерянных сообщений и не уложившихся в контрольные сроки доведения до адресата. Беда в том, что эти алгоритмы были лишь частично увязаны в единую модель. Это я надеялся сделать в процессе создания общей программы функционирования СПД. Кроме того была разработана форма представления сети любой конфигурации на основе теории матриц (но не любой размерности, а сообразуясь с размером ресурса памяти ЭВМ).
 
Моей «виртуозности» и опыта программиста не хватило бы реализовать программу такой размерности и сложности. И тут на помощь, вы удивитесь, пришел любимый Ильич, вернее его 100-летний юбилей. Дело в том, за время моих походов в Дом Журналистов (об этом в следующем разделе) , у меня завязались хорошие отношения с многими из них. Из разговоров я понял, что возник значительный дефицит, особенно в региональной прессе на различные публикации о В.И.Ленине. Разговор был весной 1968 года, мне предстоял отпуск в Питер, мой родной Выборг, где ленинских мест более чем достаточно. Удалось конкретно договориться на написание серии статей для Владивостокского телевидения, где размещались мои тексты с фотографиями под общей тематикой«Последнее подполье В.И.Ленина».
 
В процессе работы над темой неожиданно для меня (да и не только) был установлен ряд фактов, которые властью не скрывались, но и не афишировались. Так например, квартира рабочего Аллилуева (отца жены Сталина) состояла из семи комнат (был такой музей-квартира между Московским и Финляндским вокзалами). Это сильно не совпадало с внушаемой нам информацией о казарменном быте петербургских рабочих. На мой недоуменный вопрос экскурсовод ответила, что он же был квалифицированный рабочий, однако большие сомнения остались. Или при посещении Горок-Ленинских экскурсовод мимоходом махнула рукой на широкую дверь отдельного здания со словами, что это автохозяйство. Любопытствующий автор Мемуара не преминул заглянуть в указанную дверь и увидел там шесть новеньких Ролс-Ройсов, три из которых были на гусеничном ходу. Вопрос не в том, что это много или мало. Глава такого государства как Россия мог иметь и побольше, а в том, что это сильно противоречило устоявшемуся мнению в народе о ленинской скромности. Я это уяснил, когда мой дядя Китаев Д.А. (в моем понимании интеллигент высокой пробы) на мое сообщение о Ролс-Ройсах, переменился в лице и буквально зашипел (а ведь я считал, что он меня любил с детства): «Не трогай нашего Ильича, сволочь». Подобного я совершенно не ожидал. Разумеется, эти факты я не включил в основные тексты, хорошо укладывающиеся в общий поток юбилейных славословий.
 
Тексты даже не просто размещались, а их читал актер местного театра, изображая меня, как исследователя вопроса. Гонорар был не слишком великий, но достаточный, чтобы оплатить весьма квалифицированного программиста, который успешно запрограммировал обе модели (функционирования СПД и воздействия противника), увязав друг с другом некоторые отдельные, но важные алгоритмы. Поскольку программы в те времена не были предметом защиты (и даже не помещались в текст диссертации), то перед разработчиком программ в авторском плане я был чист, а гонорар его вполне устроил.
 
Мой строгий режим работы начал давать результаты: все меньше я сидел, тупо уставившись на кончик ручки, все больше я ей двигал, едва успевая записывать приходящие мысли. Качество их было подчас достойно изрядной критики, но это уже был текст, который было можно редактировать.
 
Хочется отметить, что требования к качеству (литературному и научному) диссертаций (по крайней мере по техническим наукам) вообще в академии и на кафедре в частности были изрядно высокими. Здесь не проходили ни дружеские, ни административные связи. При подготовке к кафедральной защите назначались два рецензента, которые своим долгом считали весьма скрупулезно изучить представленную писанину, особенно адъюнктскую. Большое количество замечаний, которые носили устранимый характер считалось качественной работой рецензентов и не бросали тень на автора (как оказалось при новом начальнике это было уже не совсем так). Замечания неустранимого характера могли поставить вопрос о перенесении сроков кафедральной защиты или вообще о разворачивании работы к начальному моменту.
 
Так, что после написания текста пришлось ни единожды пройтись по его содержанию, особенно в части терминов по математической статистике и теории вероятности, убедиться в строгости формулирования и доказательства отдельных теоретических положений.
 
Что касается сроков подготовки и защиты, то выше были отмечены основные из них, но главное состояло в том, что к 10 октября 1969 года мной должны быть представлены на факультет четыре экземпляра отпечатанной и сброшюрованной диссертации, отзывы официальных оппонентов и ведущего предприятия, а также отзывы на все разосланные авторефераты. Тогда считалось, что адъюнктура завершена в срок (разумеется, при успешной защите на Совете). Получение отзывов зависело не только от меня, а от многих случайных факторов, поэтому надо было спешить, чтобы иметь резерв времени. В случае невыполнения указанных условий в худшем случае ожидалось назначение в Плесецк (Северный полигон), для меня как связиста был возможный вариант преподавателем в Ставропольское ракетное училище связи. Оба варианта меня конечно не устраивали.
 
Для того, чтобы избежать неподходящего финала, необходимо было с помощью разработанного инструмента (моделирующей программы) провести обширный машинный эксперимент. Обширность его состояла в том, что необходимо была провести имитацию функционирования сети хотя бы при трех вариантах защищенности узлов связи, трех вариантах назначения противником числа головных частей на каждый узел связи, трех значениях точности этих головных частей и их тротилового эквивалента. Учитывая, что одна реализация функционирования сети требовала 15-20 минут машинного времени, а для набора статистики требовалось хотя бы 10-15 реализаций, то для осуществления всего машинного эксперимента требовалось примерно 200-250 часов машинного времени. По меркам учебного года это было фантастически нереально, но уже приближалось лето, курсовые и дипломы были позади, по ночам желающих работать не стало, и на мои слезные просьбы НВО выделил 25 ночей. Это был большой подарок для адъюнкта с дефицитом времени.
 
Как я выдержал эти 25 ночей, одному Богу известно. Возвращаясь утром из Академии, ловил себя на мысли, что сплю стоя. Эта работа была тяжела, но крайне интересна. Интересна была уж тем, что я первый из исследователей «прощупал» на цифрах как ведет себя сеть в составе ЦКП ГШ РВСН - КП Ракетной армии - КП трех дивизий - КП 12 Ракетных полков при организации связи между ними близкой к реальной.
 
Автора могут спросить: кому нужны эти подробности? Могу ответить, что далекий от этой проблематики читатель может пропустить детали, его может убедить одна цифра 25 ночей непрерывной работы весьма солидной по тем временам ЭВМ. Специалист, особенно тех времен, убедится на цифрах, что это не просто большой эксперимент, а изрядно большой. Да и автору приятно вспомнить эти сумашедшие денечки (точнее ночи).
 
Весьма любопытно, что уже первый прогон при начальных исходных данных показал, что модель не только работоспособна, но СПД выдает результаты близкие к ожидаемым (так при характеристиках первого удара противника: одна головная часть на один узел с тротиловым эквивалентом одна мегатонна и точностью один км (СКВО) СПД еще довольно прилично функционирует: около 50% сообщений доводится до адресата своевременно и чуть меньше утрачивается).
 
В течении 25 ночей было исследовано поведение СПД во всем диапазоне исходных данных воздействия противника: от практически допустимого качества функционирования, обеспечивающего передачу информации, необходимой для управления РВСН при нанесении ответного удара до полного прекращения функционирования СПД (уничтожены практически все узлы связи и связывающие их каналы). Кроме исследования основной задачи, были получены некоторые побочные результаты, представившие значительный интерес для конструкторов АСУ РВСН, в работах которых принимали сотрудники нашей кафедры.
 
Так например, при поездке в Ленинград на ведущее предприятие по моей диссертации (НПО «Импульс», разработчик АСУ «Сигнал») один конструктор обратил внимание на следующую полученную зависимость: среднее время доведения сообщения до адресата и среднее число потерянных сообщений как функция числа допустимых переприемов сообщений при прохождении их через другие узлы-ретрансляторы при отсутствии прямого канала между узлом передачи и узлом приема (реальная СПД работала, используя принцип коммутации сообщений). Эта константа была введена специально, так как ее отсутствие могло привести к тому, что алгоритм поиска кратчайшего пути в сети мог организовать излишнее многократное прохождение одного и того же сообщения да и других тоже одного и того же пути в сети (то есть организовать зацикливание сообщений). Это явление могло резко изменить картину функционирования СПД. Исследование показало, что увеличение константы на величину более трех не приводит к улучшению оперативных характеристик СПД. Такой побочный результат очень обрадовал конструктора (он оказался довольно высокого положения), так как позволил обосновать сокращение объема заголовка сообщений всех категорий срочности. Но еще более важным оказалась возможность обосновать сокращение объема оперативной памяти на узлах связи всех категорий, а это уже сокращение стоимости аппаратуры и повышения ее надежности. Факт был отмечен в отзыве, что прибавило весомости моей диссертации в глазах Ученого Совета. Однако, это все было позже, а сейчас предстояла кафедральная защита, к которой я был технически и морально готов, но судьба готовила мне очередной сюрприз в виде позиции бывшего командира «штрафной роты».
 
В конце июня я доложил руководству кафедры, что готов к защите. Рецензенты за 3-4 дня изучили мои три толстые тетради и сообщили руководству и затем мне, что материал добротен, диссертабелен и может быть представлен на защиту.
 
По традиционно принятому на кафедре протоколу: доклад соискателя, выступления рецензентов и других членов кафедры, ответы на вопросы и замечания, в принимаемом решении должны быть слова, что результат защиты положительный, кафедра рекомендует текст к печати и дальнейшей рассылке оппонентам и во внешние организации. Текст решения обычно готовил и зачитывал ученый секретарь кафедры.
 
Все шло традиционно, но когда встал секретарь, его остановил властным движением руки А.И. Шведун и сказал, что он сам подготовил решение. В решении было много обычных констатаций, правда с изрядным акцентом на замечания, но с полным отсутствием самого важного как то: положительном результате защиты, рекомендациями к печати и рассылке. Кафедра насторожилась, но проголосовала за предложенное решение, видимо многие подумали, что начальник не совсем знаком с традициями. Я лично был слегка ошарашен таким исходом, так как увидел за ним нечто большее, чем незнание традиций.
 
После заседания я зашел к начальнику с вопросом о том, можно ли считать защиту состоявшейся и услышал, что можно. «А почему это не нашло отражение в протоколе?», «Да это простая формальность», «А кто даст разрешение на печать?», «Устраните замечания, покажете рецензентам, они и разрешат». В общем я понял, что все маневры А.И. Шведуна не случайны и его отстраненность вполне объяснима. Ему нужны были аргументы, чтобы избавиться от меня (а они были налицо, достаточно посмотреть протокол решения кафедры) и можно набирать своих людей, а первый выпускник кафедры по специальности был явной помехой в этом деле.
 
Пришла пора думать о своем трудоустройстве не менее активно, чем о защите на Ученом Совете (краем уха стало известно, что меня запланировали на должность СНС в головной институт РВСН в Болшево). Защита и подготовка к ней-это набор формальных действий (попроще и посложней), не требующих особых размышлений, чего не скажешь о поиске будущего места работы. Во-первых, это должна быть Москва, Во-вторых, научно-исследовательский характер ее обязателен и желательно в новой сфере.
 
И тут, как было уже не раз, Всевышний повернул ко мне свой светлый лик. У нас кафедре объявился с оформлением адъюнктских документов Саша Жованик, начальник отдела Щелковского НИПа. Услышав о моих затруднениях, он все понял и дал мне телефон Альберта Ловена, сообщив о том, что он весьма влиятельный человек во втором управлении (спутники связи) и большой друг Бориса Николаевича Крылова, сына Главкома РВСН маршала Н.И. Крылова.
 
Альберт Ловен произвел впечатление проницательного, хотя и достаточно закрытого человека. Много спрашивал, уточнял, но ничего не комментировал. Во время беседы мы прогуливались по Шаболовке рядом с входом в Телецентр (тогда Шаболовка 53, затем после упорядочения нумерации домов-35). Интересно, что уже тогда номер 53 использовался в качестве позывного оперативных служб громкоговорящей связи второго управления (номер дома сменился, а позывной остался и, кажется, до сих пор). В результате беседы Ловен сказал, что я подхожу по всем статьям, вакантная должность есть, но она испытательная (то есть не научная, иными словами прибавку 15% к окладу я получать не буду), и к тому же только майорская. Я безусловно согласился по причинам, изложенным в разделе 4 и не прогадал. Через год прошло расширение штатов и все стало на свои места.
 
Срок адъюнктуры заканчивался 10 октября, защита на Совете назначена на 19 декабря 1969 года. Кажется в этом интервале меня пригласили в Отдел кадров Академии и сообщили, что состоялся Приказ Главкома РВСН о моем назначении инженером-испытателем 24 отдела 2 управления в/ч 32103. Сообщивший это майор Фонарев, понимал, что изменение проекта приказа (который планировал для меня по предложению Академии подполковничью должность в Болшево) не могло произойти без моего участия, а тем более согласия и я выглядел в глазах майора полным идиотом. Он не знал всех моих резонов и то, что это был не первый случай, когда меркантильные расчеты были мной отнесены на второй план по сравнению научными перспективами.
 
Перед защитой произошел интересный случай. Оказывается, существовала традиция, которая предполагала за день до защиты 5-10 минутный прием соискателя Начальником Академии и ознакомление с ее содержанием. Такой прием состоялся. Нет нужды описывать маршала артиллерии Георгия Федотовича Одинцова, он достаточно известен. Однако, личное, хотя и краткое общение, открыло очень много нового. Это был человек острого ума и мгновенного понимания новых для него, достаточно сложных проблем (он ведь был артиллерист, а диссертация по моделированию СПД пусть в условиях «обстрела»). Пролистав в течении 3-5 минут 120 страниц работы, при этом непрерывно дымя короткими сигаретами «Новые», он задал 10-12 вопросов, которые все были по делу и требовали четкого и ясного ответа. Ответы были даны и, видимо, были оценены положительно. Резюме аудиенции: «Работа нормальная. Защищайтесь».
 
Защита состоялась в срок, без каких-либо эксцессов, за исключением одного испорченного бюллетеня, где забывчивый профессор забыл выразить свое мнение. Из учебного отдела была дана команда оформлять документы в ВАК. Академический этап движения в науку был завершен.
 
Мой друг Дима Фурманов
 
4. Кратко-иронический очерк московской светской жизни конца 60-годов. Мой друг Дима Фурманов, внук великого пролетарского писателя. Кафе «Националь», Борис Александрович всегда на посту. Дом литераторов, Дом журналистов.
 
 
 
4.1.Размещение в Москве. Мой друг Дима Фурманов, лидер по всем культурно-историческим и гендерным вопросам, а также внук великого пролетарского писателя. Кафе «Националь», как штаб-квартира нашего пребывания в столице. Борис Александрович всегда на посту, он же фильтр желательных и нежелательных посетителей.
 
Мой первый, более менее постоянный, приезд в Москву (для обучения в адъюнктуре), как сказано выше, состоялся 4 февраля 1968 года; первые дни радостные и праздничные, я пребывал на квартире Димы Фурманова (точнее его мамы Анны Дмитриевны). Между прочим, это был День рождения Марины, сестры Димы и замечательного человека, который по сей день является моим близким другом и советчиком по жизни (с тех пор мы отмечаем этот день как праздник, если не редчайший форс-мажор). Кстати, с ее стороны и Анны Дмитриевны тоже я не разу не слышал об их историко-писательском происхождении (и только большой книжный шкаф, наполненный изданиями Дмитрия Андреевича Фурманова на всех языках мира, да и мои последующие расспросы напоминали об этом факте).
 
Несколько слов о Диме, хотя несколько слов и даже разделов будет явно недостаточно, чтобы обрисовать эту яркую, самобытную и очень непростую личность. Я уже отмечал, что мы познакомились в училище на почве спортивной гимнастики и общности взглядов по очень многим вопросам. Сразу скажу, что в этой общности он сразу проявил себя как лидер и по причине фамилии, и по причине обширных знаний в области литературы, истории, философии да и вообще культуры (и это было справедливо). В Москве к этой области еще добавилось доминирование по гендерным вопросам (все его дамы оценивались на уровне столичных штучек, мои же шли по классу деревенских простушек, однако, в этом была своя прелесть, так как было куда двигаться).
 
Все сказанное, конечно, важно, но главное-это фамилия. В отличии от Анны Дмитриевны, его младшей сестры Марины и их спокойного отношения к вопросу, для Димы этот факт был и предметом гордости (хотя никогда не демонстрировался) и предметом тяжелой психологической нагрузки (фамилии нужно было соответствовать во всем: от результата игры в настольный теннис до обсуждения и утверждения собственного мнения в философских и не только философских вопросах).
 
Дима уже из Нахимовского училища, побыв один год во ВВМУС им А.С. Попова, перешел в Московский Энергетический Институт с очень приличным знанием английского языка. Здесь он начал брать уроки французского языка у Зинаиды Константиновны Монакиной. О Зинаиде Константиновне следует сказать особо.
 
Внешне это была симпатичная пожилая женщина, с непередаваемым шармом, из дворян, отсидевшая около 10 лет. после освобождения, как жертва необоснованных репрессий, получила комнату на Ленинском проспекте (парадокс судьбы- в одной коммунальной квартире с охранником на пенсии из лагеря, где она сидела). У нее была замечательная, неунывающая компания, тоже из бывших, в которую мы с Димой были однажды приглашены.
 
Представление друг другу выглядело следующим образом. С одной стороны: это наше молодое поколение: с другой стороны: княгиня Ланская, баронесса Тузенбах, полковник Стоцкий (естественно послереволюционного, но очень древнего разлива), композитор Соколов (сын того Соколова, чей «хор у «Яра» был когда-то знаменит», а гитара присутствовавшего Соколова была не хуже той, которая «до сих пор в ушах звучит»). После первой рюмки хозяйка со словами «Нам с Кавказа доставили кабаргу», внесла из кухни нечто аппетитное с ребрами, что и было употреблено с весьма положительными комментариями. Далее началось весьма стройное пение и занимательные разговоры, в которых мы услышали массу интересного. Много лет спустя, в 90 годы я узнал, что Монакина была секретарем А.Ф.Керенского. Если бы я это узнал при жизни Зинаиды Константиновны, то вопросов была бы тьма, а интересного еще больше.
 
Дима был настолько колоритной личностью, что будет упомянут в данном Мемуаре еще не один раз.
 
Праздники - это хорошо, однако пора было обживать свое гнездо. Оказывается, мой заботливый друг Дима уже поработал в этом направлении, осталось только согласиться. Через знакомых он нашел комнату в 10 минутах ходьбы от метро «Автозаводская» на весьма выгодных условиях: 40 руб. в месяц с полупансионом (завтрак и ужин); обычно комната в те времена стоила 30 руб. без каких-либо дополнительных льгот. Полупансион был вкусен, питателен и однообразен: на завтрак и ужин - добротный украинский борщ. Поскольку хозяева Софья Ивановна и Николай Григорьевич были из центральных районов Украины и готовили для себя, то в качестве можно было не сомневаться. Хозяева были доброжелательные пожилые люди (сказать старички язык не поворачивается, так как автор мемуара значительно старше их тогдашних) в мою жизнь практически не лезли. Разве, что Софья Ивановна иногда сообщала понравившимся ей дамам, что они попали в бардак, но просила мне об этом не сообщать, что вызывало только повышенный интерес.
 
Достоинством комнаты являлось ее одинаковое расстояние до кафе «Националь» с расстоянием от кафе до Диминой квартиры на Ленинском проспекте, таким образом, созвонившись и сказав фразу «В 19.00 на углу», мы имели полную договоренность о встрече. Кафе «Националь» был выбран в качестве штаб-квартиры по многим причинам.
 
Центральное расположение в столице, на втором этаже одноименный ресторан (таких в Москве были единицы: «Метрополь», «Москва», «Пекин», «Арагви»). Однако, при «Национале» полноценное по меню и качеству кафе с весьма доступными ценами (окунь, запеченный в картошке-40 коп. куриная лапша-20 коп, пожарские котлеты-70 коп.; при желании можно было полакомится и семгой и осетриной в пределах 1.00-1.50 руб), в то время как при других ресторанах только кулинария, в лучшем случае домовая кухня. Вокруг кафе расположены Минсвязи, Госплан, Комитет по науке и технике. И какой же чиновник средней руки откажет себе в удовольствии сказать приехавшему из провинции коллеге: «Пойдем, я тебя покормлю в «Национале», у меня там своя официантка». Это определяло солидную дневную загрузку кафе и приличные чаевые. Зато вечером официантки отдыхали, а зал наполняли завсегдатаи, которым кроме кофейника кофе или, в крайнем случае, фужера сухого, как правило, ничего не требовалось. Но какие это были завсегдатаи: в первом зале справа у стены регулярно сидели и тихо беседовали Юрий Олеша и Михаил Светлов, недалеко от них частенько приземлялся после неизменной стойки на кистях артист Евгений Урбанский, в центре первого зала очень часто сидел поэт Игорь Волгин (ныне большой специалист по Достоевскому и ведущий канала «Культура»), частенько заглядывали Анатолий Гладилин, Лев Прыгунов, реже Василий Аксенов. Во втором зале часто появлялись весьма колоритные личности типа великолепного рассказчика Вени Рискина, которого знали и Леонид Утесов и генерал-лейтенант Осликовский (известный консультант военных фильмов) и он о них тоже многое знал или некто Анатолий (с которым мы познакомились на почве курительных трубок), который приходил с абитуриентами творческих ВУЗов (преимущественно северных и восточных национальностей и требовал от нас подтверждения, что он может позвонить Софье Сигизмундовне Дзержинской по вопросу их поступлении. В общем, много было любопытной публики, приятно, что большинство было информировано о том, что происходит в творческих домах журналистов и литераторов. Отсюда видно, что Дима избрал «Националь» в качестве штаб-квартиры весьма обоснованно.
 
Однако, самым главным лицом во всей этой компании был швейцар Борис Александрович, бывший капитан невидимого фронта. Он был не просто швейцар, а диспетчер-распорядитель с профессиональной памятью на лица. Он исповедовал несколько принципов: перед входом должна быть небольшая очередь (5-7 человек для престижа заведения), не пропускались большие (6 -10 человек), тем более пьяные компании (это предполагало перегрузку официанток и было черевато возможным скандалом), неукоснительно пропускались свои люди (со знакомыми физиономиями и те, кто регулярно бывал и опускал 20-30 коп в ладошку, изогнутую соответствующим образом). Свои люди, чтя принципы Бориса Александровича, обычно приходили небольшими (3-4 человека) компаниями, отдельным личностям из них сообщалось, что его приятель (называлось имя) сидит за третьим столом в первом зале слева. Борис Александрович периодически реализовывал свой доход естественным порядком, но пьяным его никто никогда не видел и память его ни как не притуплялась. Иногда, видя нерешительно мнущегося в очереди кого-то из своих, он открывал дверь, решительно пресекал желание толпы прорваться внутрь и сообщал: «Николай! Чего стоишь, ведь у вас там давно стол накрыт, тебя ждут». Николай, победно глядя на притихшую толпу, чинно следовал в гардероб.
 
Получив информацию в штаб-квартире о каком-либо интересном мероприятии в одном из творческих домов и не встретив ничего любопытного в смысле собеседника в «Национале», мы направляли свои стопы в этот творческий дом.
 
Дом литераторов
 
4.2. Дом литераторов, как кузница и место тусовки молодых и претенциозных литераторов. Дом журналистов, как гнездо новостей и их обсуждения. Оба места- источник малодоступных для широкой публики фильмов и встреч, а также гастрономических изысков.
 
Дом литераторов - это место, где в те времена можно было встретить весь спектр советской писательской братии: от начинающих, едва что-то опубликовавших до мэтров, которых публиковали миллионными тиражами. Сейчас, в связи с падением престижа писательского труда и его результатов, этот вопрос потерял актуальность.
 
В 60-70 годы довольно четко разделялись места обитания писателей первого и второго эшелона.
 
Первый эшелон (классики и высокотиражные труженики пера) пропивал свои солидные гонорары в основном ресторане на втором этаже, чему немало способствовали тамошние цены (так не самое дорогое блюдо «колбаса по извозчичьи» стоила 3 руб. 60 коп.). Кроме того, традиционно обмывались свежие гонорары, премии и другие важные события, при этом солидными компаниями.
 
Второй эшелон и примыкавшие к нему любители литературы, располагались в кафе этажом ниже. Если ресторан второго этажа был весьма помпезен, как в архитектурном так и в гастрономическом отношениях, то кафе было более, чем демократично, как в части меню (бутерброды, кофе и если хорошо попросить, то яичница и рюмка водки), так и в части посетителей.
 
Для начала про архитектурно-художественное решение кафе. В архитектурном плане - это была большая комната с весьма непритязательной легкой мебелью, буфетом и приветливой буфетчицей. Однако, это было самое знаменитое кафе в части росписи стен (причем расписывали не нанятые художники-профессионалы, а художники, пришедшие выпить рюмку водки, или поэты, оставившие свои поэтические автографы). Вот некоторые из них по памяти (не был там 5-7 лет): «Я недавно, съев тушонку, вспоминал про Евтушонку», «Съев блюдо из восьми миног, не мни, что съеден осьминог», «О, молодые! Будьте стойки при виде ресторанной стойки», «Нигде, кроме как в первом томе, улыбается в окне нам Луна портретом новым, очевидно льстит Луне это сходство со Светловым» (подрисуночная подпись под портретом Михаила Светлова в виде Луны).
 
Весьма примечателен был состав «второго эшелона» родной литературы (кавычки употреблены, чтобы подчеркнуть некоторую иронию в части состава). Статистики я естественно не собирал, но по разговорам можно было судить, что значительная часть публики имела публикации в периодической печати разного уровня, однако не настолько серьезные, чтобы жить литературным трудом. Видимо, поэтому весьма популярным занятием было «стрелять» друга у друга 3-5 руб. Без определенного срока, но непременно под «серьезный аргумент» (вчера приняли в редакции; опубликовался, должны выплатить гонорар, на днях написал «нетленку»). Под «нетленкой» все понимали нечто нетленное, за которое непременно будет выплачен гонорар, а само произведение сохраниться в веках. Естественно, все разговоры велись только на литературные темы, хотя мне было понятно, что все обладатели членского билета «Союза писателей» находятся на втором этаже, лишь изредка опускаясь в известное своей росписью кафе.
 
Вполне понятно, что первый эшелон по большей части писал, второй эшелон больше разговаривал. Однако, думаю, что из второго эшелона переход в первый тоже был не редкость. Тем не менее, для меня оставалось секретом, как большинство публики из второго эшелона попадало в ЦДЛ (сокращенное название Дома литераторов),ведь вход был по членским билетам.
 
Перечисленные выше места тусовок литературных эшелонов были важным, но не самым привлекательным местом ЦДЛ (не считая биллиардную и зальчик для игры в настольный теннис). Бильярдная была известна тем, что тамошний маркер Александр Березин, не смотря на почтенный возраст и трясущиеся руки свой шар всегда клал на платок у короткого борта. В зальчике для настольного тенниса каждый наш приход гремели бескомпромиссные бои между Димой Фурмановым и уже изрядно известным Анатолием Гладилиным. Я, как правило. вылетал на первом этапе и соперником не считался, а посему скучал в креслах, предаваясь размышлениям о стыковке алгоритмов различного типа в диссертации, что делал практически всегда, когда выпадала свободная минута в любом из творческих домов.
 
Весьма уважаемыми местами были большой и малый зрительные залы. В них проходили закрытые (и открытые тоже) просмотры зарубежных фильмов и отдельных отечественных с гарантией невыхода на широкий экран. Когда планировался показ особо закрытого фильма или встреча с очень популярным зарубежным деятелем культуры, а также с весьма скандальным отечественным, народ ломился всеми правдами и неправдами. Билеты в открытую продажу не поступали.
 
Существенным моментом нашего попадания в ЦДЛ в такие дни был тот факт, что директором ЦДЛ был некто Филиппов (автор воспоминаний «Домовой»), а его заместителем по части внутренней работы был Димин дядя Михаил Минаевич. Регулярным ответом его на билетные просьбы родственников была формулировка: «Ты, что с ума сошел, у меня для Симонова нет билета» (Симонов - классик советской литературы и председатель Союза писателей). Однако, не мытьем, так катаньем билеты у нас оказывались. В памяти ярким пятном остался детектив «Второе дыхание» -французский кинофильм 1966 года Жан-Пьера Мельвиля по сценарию и одноимённому произведению Хосе Джованни с Лиино Вентура (по прозвищу маленький Габен) в главной роли. Еще в одно из первых моих посещений ЦДЛ в конце 50-годов не утихали разговоры о выступлении Ив Монтана со скандальным участием Хрущева и его попыткой заставить певца спеть третий концерт за день.
 
Атмосфера в ЦДЛ (во всяком случае в кафе с рисунками) на мой взгляд и сейчас не сильно изменилась. Так, приехав по просьбе диминой сестры Марины (торопился и прямо с работы и объявился в полковничей форме) был встречен в кафе одним из постаревших окололитературных деятелей традиционными словами: «Старик, ты где так долго пропадал, а не займешь ли пятерочку на водку, гонорар на носу».
 
Хотя, надо заметить, что общее изменение морального климата в стране, существенно сказалось и на климате окололитературной среды. Так за полгода до смерти Василия Аксенова нам с Мариной удалось попасть на его творческую встречу, которая по последним веяниям была совмещена с дегустацией виски Джонни Уокер 12-летней выдержки (не лучшая была идея). Нам удалось расположиться почти в последнем ряду большого зала (все-таки трудности с местами были, не знаю уж какая причина доминировала). Перед нами сидели две весьма странно одетые окололитературные дамы. Когда мы устраивались, то перекинулись парой слов, за что получили порцию упреков на счет культуры вообще и уважения писательского труда в частности. Правда, вскоре дамы начали слегка похрапывать. Встреча была интересной, но где-то в ее середине по залу прошел легкий шум и часть публики начала продвигаться к выходу с некоторым соблюдением приличий. Классик заверил публику, что напитка всем хватит, что лишь ускорило движение, которое захватило и наших строгих ревнителей культуры. На Василия Павловича было жалко смотреть. Мы сидели до конца, и виски нам естественно не хватило, но мы были не в претензии, как говорится, не затем шли.
 
Дом журналистов по части всяких закрытых мероприятий не сильно отставал от Дома Литераторов, но публика, собиравшаяся в кафе, сильно отличалась. В основном это были деловые, пишущие люди и о «занять 5 руб. до гонорара» речь конечно не шла, а уж если шла, то о совсем других суммах. В то время начало внедряться цветное телевидение и это порождало много обсуждений даже среди малознакомых людей, а новая тематика сближала людей достаточно быстро (да и сама публика была весьма динамична, чтобы общаться по любым вопросам).
 
Димак этому моменту стал членом Союза Журналистов, что было предметом и моей гордости и даже легкой зависти. Легкость, с какой он вступил в Союз (написал несколько небольших материалов в периодическую прессу) меня соблазнила пойти по этому пути (билет члена Союза давал возможность посещать Дом с прекрасным рестораном, замечательным пивным баром, всяческими закрытыми показами, не ожидая приглашений со стороны, наоборот приглашать любых достойных, а подчас и нужных людей; звучит меркантильно, но что делать, и такие моменты присутствуют в жизни). И я уже начал прилагать некоторые усилия в этом направлении. Усилил сотрудничество с Владимирской газетой «Призыв», с заведующим отделом культуры которой Пал Палычем Шерышевым я был знаком еще во время службы в тех краях по предыдущим моим публикациям (был за мной такой грешок в те времена). Поток рецензий на спектакли, фильмы, выставки и даже очерки по истории Владимирской архитектуры и жизни театральных деятелей из Москвы во Владимир существенно усилился. В ответ я был объявлен внештатным корреспондентом газеты. Опубликовал несколько рецензий на книги в «Литературной России», которая считалась весьма консервативной, но масштаб был республиканский. Мое счастье было уже близко, но тут я узнал маленькую, но очень важную деталь: Дима был по должности старший научный редактор издательства «Физматгиз», то есть штатный сотрудник союзного органа печати, а это решало все, в то время как, я всего лишь внештатный сотрудник областной газеты, что не решало ничего. Все встало на свои места. Путь в журналистику был закрыт, то есть не совсем: пиши- опубликуют, но без вожделенного членского билета. Это было справедливо, так как мелкие цели порождают соответствующиерешения.
 
Мое описание процесса пронырнуть в Союз Журналистов отодвинуло внимание от публики, посещающей Дом. О первой стихийной группе я уже говорил, но существенны и другие. Одна из них, наверно самая стабильная, носила выраженный философский характер и центром ее был конечно Дима Фурманов. Он недавно поступил в заочную аспирантуру ГИТИСА и все разговоры естественно крутились вокруг темы его диссертации, касавшейся философии Жана Поля Сартра или точнее его книги «СЛОВА», которую он сам перевел, что сослужило впоследствии ему недобрую службу.Второй и непременный участник группы Вадим Межуев, ныне доктор философских наук, а тогда рядовой, но амбициозный сотрудник АН СССР. Еще часто появлялся некий Павел из сценарной группы Московского ТВ, считавший себя подкованным в общих вопросах философии, особенно ее эстетической части и, наконец, Ваш покорный слуга, сдавший в свое время кандидатский минимум по философии, реально молчаливый статист.
 
Споры носили совершенно бескомпромиссный характер, порой казалось, что спорящие не понимали не только друг друга, но и себя тоже, однако это не снижало накала дискуссии. Эх, записать бы их и дать почитать, поняли бы они что-либо или нет, большой вопрос. Однако, иногда беседы принимали осмысленный характер, особенно в области культурологии, тогда и я мог извлечь для себя что-либо полезное и даже вставить разумное слово.
 
Чтобы завершить тему философии вообще и Диминой диссертации в частности, сделаю несколько замечаний. Я свою диссертацию уже давно защитил и имел некоторый опыт, особенно в части сопровождающих ее публикаций. У Димы была всего одна публикация в Ивановском пединституте. Мои советы опубликовать еще четыре-пять статей, причем пару из них в академических изданиях были встречены в штыки без всяких аргументов. Однако, эти подводные камни оказались в резерве, а бомба прилетела со всем с другой стороны. Димин научный руководитель Эрик Соловьев на предзащите сказал, что работу безусловно украсили бы фрагменты перевода еще из одной работы Сартра (не помню названия). Все знали, что это скорее по теме докторской самого Соловьева. Кстати, первый источник «Слова» имел объем около 1000 стр, а второй меньше сотни. Однако, Дима уперся, забыв про заповедь соискателя, соглашаться и кланяться. И тут кто-то из кафедральных невинным голосочком спросил, а апробирован ли текст основного перевода. Стало все ясно, Дима забрал диссертацию, вопрос был закрыт. Дима положил диссертацию на шкаф и сказал, что для себя он ее защитил, а общественное признание ему не требуется, однако удар по самолюбию остался.
 
Еще одна компания довольно случайных людей собиралась вокруг весьма почтенной Дамы (по габаритам и возрасту), которая была первой узбекской журналисткой и первой узбечкой, снявшей паранджу (все по ее словам). Впрочем, среди собиравшихся часто было довольно много узбеков и даже известные не только в Узбекистане кинорежиссеры и актеры (например, Рано Хамраева), которые, кто с юмором, а кто серьезно подтверждали это первенство. Разговоры носили разнообразный характер, часто новостной, часто кинематографический, часто национальный характер. При этом все компании и просто «прихожане» выпивали немереное количество кофе, а иногда и водочки с бутербродами.
 
Чтобы завершить картину общественно-гастрономической жизни в кафе, отметим еще два важных места в Доме журналиста, это ресторан и пивной бар. Ресторан был небольшой, изрядно посещаемый с прекрасной кухней и довольно недорогой. Ресторан был весьма демократичен, кроме небольшого закутка, где, как правило, восседал бессменный директор Дома и адмирал в отставке (естественно по политической линии) Золин и приглашенные им лица, иногда известные в журналистике, но чаще директора магазинов и прочие нужные люди.
 
По поводу пивного бара, особых комментариев не имею, так как в те времена пиво не любил. Однако, он был весьма посещаем, пиво там было всегда свежее и по вкусу превосходное (по отзывам знатоков и завсегдатаев).
 
По части закрытых мероприятий Дом не отставал от ЦДЛ. Так однажды, совершенно неожиданно во время нашего там «заседания», среди публики прошла информация, что через 10 мин. покажут фильм про агентурную разведку. Мы только-что посмотрели «Щит и меч» и я бы не сказал, что мы понеслись в кинозал сломя голову. Однако, первые же кадры нас поразили и игрой актеров и какой-то необычайной достоверностью, напоминающей документальные съемки. Это был один из первых показов фильма «Мертвый сезон» Саввы Кулиша. Все наши группы спускались из зала в любимое кафе ошарашено молчаливые. Только расселись, как начался невообразимый гвалт, который тут же прекратился, как только мы увидели спускавшего по лестнице актера, игравшего роль начальника британской контрразведки. Эффект присутствия был полнейший, дальше началось сумбурное обсуждение увиденного, носившее исключительно положительный характер. Потом были еще очень недурные фильмы, но уже такого впечатления больше не было.
 
Кстати, с Саввой Кулишом в те времена представился случай познакомиться поближе. Однажды Дима объявил, что Кулиш изъявил желание углубить свои знания английского, точнее его американского варианта, с Диминой помощью, поскольку его языковый класс и педагогическое мастерство в описываемых кругах были широко известны. Встреча была назначена в ресторане «Центральный». После представления Савва заказал разумное количество водочки и селедку со сливочным маслом и холодной картошкой. Пока шли договорные процессы, продукт потреблялся, но Савва при этом избрал меня вкачестве ученика по методе его потребления, обнаружив при этом глубокое знание предмета. Я все время пытался свернуть тему на процесс съемки и особенно на его общение с Кимом Филби. Про Филби мне удалось вырвать из киномастера, что это человек эпохи Возрождения и, что они проговорили всю ночь в поезде Москва-Ленинград, а о чем все было скрыто картофельно-селедочным фоном, как и все тайны съемочного процесса.
 
Таким образом, оглядываясь назад можно сказать, что мояжизнь в Москве, которая в заголовке иронически названа «светской», была довольно интересной и достаточно интеллектуальной и все это на фоне интенсивной работы над диссертацией. Естественно, что этот образ жизни менять на унылое пребывание в офицерском общежитии на станции Болшево Ярославской железной дороги (хотя и платили там больше и должность была подполковничья) не было никакого желания. Поэтому завершив оформление документов по диссертации в Академии и отправив их в ВАК, я приступил к исполнению должности инженера-испытателя 24 отдела второго управления в качестве маленького винтика большой космической машины.
 
Второе управление
 
5. Размещение центральной части большой космической машины или 32 чердака и 103 подвала. Второе управление. Люди, атмосфера. Старшие и просто режиссеры. Только в строгих костюмах, галстуках и крахмальных рубашках. А на Кубе в сандалиях ходят только священники и педерасты. Историческая вставка или как мой хозяин квартирыборолся с оккупантам в Одессе.
 
5.1.Размещение центральной части большой космической машины или 32 чердака и 103 подвала. Второе управление. Люди, атмосфера. Старшие и просто режиссеры. Только в строгих костюмах, галстуках и крахмальных рубашках. А на Кубе в сандалиях ходят только священники и педерасты.
 
Размещение подразделений центральной части большой космической машины (в те времена 153 Центр ИСЗ и Космических Объектов) в целом соответствовало технологии работы с КА, а также функционирования обеспечивающих подразделений. Поскольку московское ядро войсковой части 32103 создавалось почти одновременно и с ощутимым временным дефицитом, то выбор помещений в части качества и расположения часто оставлял желать много лучшего (поговаривали, что одним из типов КА на начальной стадии управляли с балкона конюшни на Комсомольском проспекте, а внизу мирно жевали сено лошади маршала Буденного). Шутники, особенно из сторонних и благополучно расположенных организаций, называли нашу большую космическую машину длинно, но точно - 32 чердака и 103 подвала.
 
Действительно, наше второе управление размещалось на Шаболовке, 53, первое управление (народнохозяйственные спутники) в ИКИ АН СССР, хозяйственное управление в одном из подвалов на Хорошевском шоссе, оперативное управление связью в подвале Главпура Минобороны (маршала Шапошникова, 32), штаб - особнячок на улице Грицевец  (сейчас на его месте новый Генштаб), Морской комплекс - Комсомольский пр. 18, служба главного инженера занимала чердак Особого отдела Московского Военного округа на Кропоткинской (некоторое время там сидело командование части и даже наше второе управление, пока отделывали пристройку на телецентре), телеметристы и баллистики сидели в четвертом техздании Голицыно-2. Все эти перечисления приводятся для того, чтобы показать какие сложности мы испытывали при согласовании писем и других документов, особенно при возникновении противоречий и наличии замечаний. Кстати, не быстро, но непрерывно шло строительство в Голицыно-2 и дислокация подразделений менялась.
 
Наше второе управление размещалось в бывшем репетиционном зале третьего корпуса Шаболовского телецентра. По сравнению с некоторыми другими подразделениями большой космической машины наши помещения были достаточно просторны, тем более для единственной тематики, связанной с системой КА Молния-1 и радиолиниями, которые она образовывала. Слева от центрального коридора шли комнаты (около 20 кв. м. каждая): первая: отдел планирования и баллистики и наш 24 отдел (оперативного управления РТР и анализа бортовой аппаратуры КА), вторая, третья (кабинеты руководства управления), четвертая (секретная библиотека), пятая (комплексный отдел развития системы). Торец коридора завершала большая комната отдела оперативного управления и анализа системы КА. Справа от коридора размещались ЭВМ Минск-32 и Урал-14 для решения задач планирования и вторичной баллистики и обслуживающий персонал. Таким образом, на Шаболовке наша большая космическая машина имела практически автономный центр управления системой Молния-1 (за исключением телеметрии, которую мы получали по громкоговорящей связи непосредственно с РТС на НИПе, через который шло управление КА, и данных первичной баллистики из Голицыно-2 один раз в два-три месяца).
 
Мое появление было связано с очередным расширением штатов и соответственно прибытием группы офицеров с периферии большой космической машины и ВВУЗов: Эдик Кириленко, Коля Козьменко, Витя Сигитов, Толя Прищеп, Валера Тимофеев. Было пополнение и в другие отделы.
 
Ребята были неплохо подготовлены. Им не нужно было объяснять, что КА Молния-1 состоит из следующей бортовой аппаратуры: РТР, СТР, КИС, СЭП, СОиС и как она связана друг с другом. Разумеется было много деталей, которые нужно понять и освоить. Однако, для этого в отделе были свои ассы: Стас Тарасов (СТР), Слава Дорогов (СОиС), Миша Иванов (СЭП). По части целевой системы РТР и сетей связи была целая группа спецов (одновременно аспирантов НИИРадио): Сева Билан, Володя Шевляков, Толя Зеленцов, Володя Савин. Похоже Шевляков и Савин отсиживались в отделе между очередными командировками за границу, другие плотно занимались своим делом.
 
Встретили новичков весьма доброжелательно. Поскольку в столовую приходили дикторы телевидения, авторы передач, известные актеры нас строго обязали приходить на работу в строгих темных костюмах, галстуках и светлых рубашках. Естественно уровень столичного пребывания у всех был разный, не обошлось без разных казусов (я уже не говорю о подборе цвета галстука, рубашки и костюма). Однажды, Эдик Кириленко появился сияющий как медный чайник и продемонстрировал обновку сандалии изрядно канареечного цвета. Среди всеобщего напряженного молчания, раздался язвительный голос Володи Савина, что на Кубе в сандалетах ходят только священники и педерасты. Под всеобщий хохот Кириленко спрятал свою обнову и больше мы ее не видели. После этого гражданская форма одежды неукоснительно соблюдалась. Более того, некоторые члены коллектива перешли к откровенному пижонству (Билан и автор этих строк стали покупать рубашки в «Березке» и шить костюмы на заказ), что было отмечено начальником управления на одном из совещаний в положительном смысле.
 
В соответствии с принятой на телецентре пропускной системой нам выдали удостоверения режиссеров (для майоров) и старших режиссеров (для подполковников) телевизионного технического центра, однако они были выполнены из столь непрезентабельного материала, что их предъявлять кроме как на проходной было просто стыдно. Начальники отделов и выше были оснащены красным сафьяном. Зависть нехорошее чувство и, проявив некоторую изобретательность, я стал обладателем удостоверения из благородного сафьяна с золотым тиснением на обложке Государственный комитет по телевидению и радиовещанию, где утверждалось, что предъявитель сего документа является старшим редактором программ.
 
Два наших отдела успешно уживались в одной комнате при одном телефоне, тем более полторы из наших лабораторий находились на суточном дежурстве. Мой формальный начальник лаборатории Леня Головань (формальный, так как я сразу по приходу стал работать на отдел в целом) проявил обо мне отеческую заботу, особенно в части установления оклада, точнее его нижней границы. Не буду приводить все аргументы, в общем пришли к разумному компромиссу.
 
Моя работа на отдел состояла во внедрении методов оценки и прогнозирования надежности бортовой аппаратуры (благо статистика по бортовой аппаратуре была достаточно обширная), а также в подготовке квартальных и годовых отчетов по ОИР. Это оказалось очень нужным для дела и пришлось руководству по душе. Так я нашел себе вполне достойное место в большой космической машине.
 
Соседний отдел вполне надежно и достаточно тихо решал свои задачи, за исключением их весьма громкоголосого врио начальника отдела по фамилии Головач, который мало что делал, но любил много и грубовато пошутить. Так любимой шуткой на телефонный вопрос позвать Леонида Голованя, было уточнение, что абоненту нужен Головань с мягким концом или Головач с твердым концом. Уточнение повторялось два-три раза и каждый раз сопровождалось малоэстетичным смехом автора. Каждый день эти шутки продолжались многократно, по какому-то изрядно не надоели. С ним тоже решили пошутить в его же стиле (шутка оказалась достаточно трагичной).
 
В нашей пристройке велись работы по ее расширению и поэтому везде было достаточно строительного материала, а нашему Головачу для домашних нужд потребовался большой лист фанеры. Со свойственной ему самоуверенностью фанера была погружена в газик начальника управления и без всяких разрешений и документов шутник двинулся на проходную. Однако, доброжелатели не дремали и позвонили на проходную о том, что идет машина без материального пропуска на «груз». В ином случае можно было бы договориться, но вахтер, встретив хамское к себе отношение незамедлительно составил акт, который был передан по команде, да еще из одного ведомства в другое. Вышел межведомственный скандал и наш Головач с твердым концом вместо ожидаемого назначения начальником отдела был отправлен на пенсию.
 
Когда наша группа появилась в управлении, руководство не распределяло сотрудников по подсистемам КА, а лишь порекомендовало изучать аппарат в целом, резонно полагая, что люди сами распределяться по системам, что и произошла, вплоть до желающих составлять расписание командирской подготовки и вести ее журнал.
 
Был такой парадокс, что, хотя мы являлись НИИУ первой категории, как офицеры должны были изучать МЛП (это было святое), спецподготовку (это мы делали ежедневно без всякого расписания), топографическую подготовку), физподготовку (с удовольствием). Преподаватели были свои, но кто-то должен оформлять бумажки и на это находились желающие, получавшие удовлетворение. Впрочем, эта бессмыслица практиковалась во всех НИИУ, при этом по оценкам их журналов подводились итоги соцсоревнования. (Однако, это совершенно отдельная история).
 
Атмосферу в научном управлении по моему личному опыту создают начальник управления и замполит (куда от них денешься). О нашем начальнике управления будет отдельный разговор. Однако, сразу скажу, что это был достойный, квалифицированный человек и умный руководитель